Страница фанфика
Войти
Зарегистрироваться


Страница фанфика

Цвет Надежды (гет)


Автор:
Фандом:
Рейтинг:
R
Жанр:
General
Размер:
Макси | 2712 Кб
Статус:
Закончен
Предупреждение:
Смерть второстепенных персонажей.
Задумывался как рассказ об истории (ненависти? любви?) Гермионы Грейнджер и Драко Малфоя. По ходу дела появился Люциус Малфой, который потребовал рассказать историю своей любви и своей ненавис­ти. Таким образом появилась Нарцисса, которая ничего не требовала, а просто жила и любила. Так в истории возник Сириус Блэк. А начина­лось все просто: прогулка в парке, ясный день и искорки смеха в ярко-зеленых глазах Мальчика-Который-Выжил. Миг счастья у всех был недолгим, но этот цвет − Надежды запомнился на всю жизнь.
Никто не в силах остановить бег времени. Приговор: «Миссис Малфой» — и нет веселой непредсказуемой девчонки; «Азкабан» — и нет синеглазого паренька, который так и не стал великим; «Просьба Дамблдора» — и все труднее семнадцатилетней девушке играть свою роль, каждый день находясь рядом с ним; «Выбор» — два старосты Слизерина. Одна кровь. Один путь. Между ними двадцать лет и сделанный выбор. И в этой безумной войне, когда каждый оказался у последней черты, так важно знать, что вот-вот серую мглу разорвет всполох цвета Надежды. И тогда все закончится... или только начнется, это как пос­мотреть.
QRCode

Просмотров:1 423 930 +305 за сегодня
Комментариев:230
Рекомендаций:75
Читателей:3819
Опубликован:02.02.2011
Изменен:03.02.2011
От автора:
Фик был написан в период с 2004 по 2007 года. В нем не учитываются события шестой и седьмой книги, так что это своего рода АУ. Все стихотворения, использованные в фике, — плод моего творчества. За исключением отрывка из стихотворения М. Семеновой "Мой враг".
Приятного прочтения. =)
Благодарность:
Огромная благодарность Leile и Hades, за неоценимую помощь в процессе написания и группе редакторов за финальную вычитку текста: Britney Black,
NollaSV, Cookie_Vanilla, Marisa Delore,marina_88, Lalayt, Elizabetha,Tanita F., Ехидна вредная.
Так что спасибо всем, кто был рядом. =)
Отключить рекламу
Предыдущая глава  
↓ Содержание ↓

↑ Свернуть ↑
  Следующая глава

Глава 49. У последней черты.

Последним Рубиконом Черта невозвращенья.

Здесь в отблесках заката расплавятся мосты.

Последний шанс прощанья и, может быть, прощенья.

Последний шаг в реальность из несбывшейся мечты.

Любой, сюда пришедший, перед Чертою равен:

Старик, исполнен мудрости, и взбалмошный юнец,

Гордец, что твердою рукой огромным миром правил,

Бродяга, горькой бедности примеривший венец.

Сюда идет мечтатель, непреклонно веря в чудо,

И воин, что давно от веры в лучшее отвык.

Здесь беззащитна сила и почти всесильна мудрость,

Здесь шепот лучше слышится, чем самый громкий крик.

И здесь порой действительно вдруг происходит чудо:

Судьба на миг, споткнувшись, опускает плети рук,

И ворох ярких нитей, что вчера сплетались туго,

Подхваченный мгновением, рассыплется вокруг.

И кто-то, может, в броской и цветастой паутине

Заметит свой родной, знакомый с детства цвет

И подхватить успеет, небрежно прочь откинув

Все то, что с ним узором сплеталось много лет.

А кто-то вдруг, напротив, порвет чужую пряжу

Случайным нервным жестом иль верною рукой.

Итог. Черта прощания... За ней уже не скажут,

Что будто он неправдой получает жребий свой.

А кто-то вдруг иной в слепом шальном порыве

Подхватит чью-то нить, что знает лишь по снам.

Сберечь ее! Спасти! При этом не увидев,

Что собственная пряжа легла к чужим ногам.

И в этом ярком танце безумных откровений

Жизнь четко разделилась навеки пополам

Цветной Чертой прощания и, может быть, прощения,

Усмешками героев, не поверивших словам.

История, начавшаяся в предпоследний день летних каникул.

История, изменившая все, перевернувшая мир с ног на голову. Разве может она прерваться вот так… недосказанно?

Перед тем как уснуть под действием зелья, приняв неимоверно важное, пожалуй, самое важное решение в жизни, Гермиона в полудреме вспоминала рассказ бабушки. Когда-то он поразил девушку до глубины души.

Однажды, отдыхая в доме родителей и слушая урчание кота, Гермиона попросила рассказать что-нибудь необычное. Бабушку никогда не приходилось долго упрашивать. На морщинистом лице появилась улыбка. В такие минуты она словно становилась моложе.

— В Кракове есть две башни. Много лет назад их строили два брата. Они беспечно соревновались, чья башня будет выше. Старший строил споро — вскоре его башня возвышалась над городом. Он считал, что ничто не сможет с ней сравниться. Увенчал ее красивым шпилем и уехал на время в другой город, а когда вернулся, увидел, что младший брат достроил свою едва до половины, но даже сейчас было видно, что его башня будет выше и мощнее. И…

— Старший убил младшего? — ахнула маленькая Гермиона.

— Да, — кивнула бабушка. — Заколол кинжалом. Не знаю уж — из зависти или просто помутился рассудком… Так один из братьев погиб, и его башня осталась недостроенной. Позже ее закончили, но башни так и остались разной высоты. Только я хотела рассказать не об этом. С ними связана еще одна легенда. На башне старшего из братьев, той, что повыше, всегда стоял стражник, предупреждавший горожан о пожаре или нападении врага. Однажды он увидел на подходе к городу монгольское войско и начал трубить тревогу. Пронзительную и тревожную мелодию. Стрела врага пронзила стражника, не позволив закончить. Он погиб, но защитники города все же сумели подготовиться к нападению и выстояли. Стражник исполнил свой долг. В память об этом каждый час на башне трубит трубач. Четыре раза. На четыре стороны света. Сейчас это лишь сигнал точного времени… Но мелодия звучит та же, и прерывается она на середине, на самой высокой ноте. Говорят, будто именно на этой ноте стрела остановила стражника, — бабушка на миг замолчала, глядя в пламя камина. — Я приходила на площадь не один раз, и все сильнее мне хотелось услышать окончание мелодии. Мысленно я обращалась к меткому лучнику из прошлого: «Подожди, опусти лук, позволь ему закончить». Если бы время можно было повернуть вспять…

Тогда Гермиона, как завороженная, смотрела на задумчивое лицо бабушки.

«Если бы время можно было повернуть вспять...»

Всю ночь ей снился неведомый трубач, игравший последнюю мелодию в своей жизни. Было ли ему страшно? Знал ли он, что это — конец? И ей почему-то казалось, что новые трубачи никогда не смогут сыграть так, как он. В ее сне лучник был сероглаз, и он не спускал тетивы, а лишь смотрел поверх взведенной стрелы на отчаянного смельчака, потому что тоже хотел дослушать последнюю песню. И неведомая мелодия лилась над древним городом, окрашиваясь в цвета заката, так похожие на цвет крови. И ее финальный аккорд заглушил упругий звон тетивы и свист серебристого наконечника, разрезающего время и пространство. И…

Гермиона проснулась и рывком села на смятой постели. Обрывки странного сна заставляли сердце тревожно колотиться, и она не сразу вернулась в реальность. Мелодия, которую она никогда не слышала, еще витала на грани сознания.

А потом в памяти всплыл вчерашний день, и захотелось спрятаться под одеяло, укрыться с головой и ждать чуда. Пусть что-нибудь произойдет. Пусть он вернется. Потому что делать первый шаг было страшно. Шаг в пустоту. Гермиона вдруг поняла это отчетливо. Он не простит. Никогда. Она провела дрожащей рукой по лицу. Не простит. А потом вдруг вспомнила его улыбку, оранжевый сервиз и то, как не могла стянуть мантию, зацепившуюся за часы. Плевать на все! Она не может не попробовать. Вдруг стало ясно, что подобного бездействия она никогда себе не простит.

Девушка вскочила с кровати и бросилась в ванную. По пути вспомнила, что не ставила вчера будильник, да и понятия не имеет, во сколько Драко должен был уезжать. Гермиона бросила взгляд на настенные часы. Без пяти шесть. Значит, еще здесь. Вряд ли в день собственной помолвки его бы поднимали так рано. Наверное, это утомительное мероприятие. Умываясь, она четко определила, что в ее понимании это — утомительное мероприятие. Не более. Просто потому, что думать об этом всерьез было страшно. Ведь это — конец.

«Мы не разводимся», — когда-то сказал он. Господи! Что же делать?

Пять драгоценных минут ушли на то, чтобы собраться с силами, прежде чем дрожащие пальцы разжались, высыпая в камин порох. Стук сердца отдавался в ушах набатным звоном, руки отчаянно мерзли. Все ее существо в эту минуту было настроено рвануться через этот чертов камин, и гори все синим пламенем. Она заставит Драко себя выслушать, пусть даже для этого придется наложить на него парализующее заклятие! Семь бед — один ответ.

А потом сердце замерло, и сжатые кулачки бессильно разжались. Она читала об этом в книгах, но никогда не видела на практике. Мутно-серая рябь. Его камин был заблокирован. Вот и все. Он просто не дал ей шанса хоть что-то исправить. Но так нельзя! Людям всегда нужно давать шанс! Иначе благих деяний будет еще меньше. Ведь мало кто способен сразу решить, как следует поступать в первый момент.

Мутно-серая рябь… Цвет безысходности. Цвет отчаяния.

Прежде чем она сообразила, что делать дальше, ноги сами понесли прочь из комнаты.

Рон долго не открывал на стук. Пришлось воспользоваться тем, что он редко менял пароль и не скрывал его от друзей. В полутемной комнате было прохладно. Камин давно погас, и угли успели остыть. Гермиона на цыпочках пробралась к кровати. Два раза споткнулась. Один раз о ботинки, второй — о стопку книг, лежавших на полу.

Рон спал, натянув одеяло на голову. Чувствуя вину за то, что собирается сделать, девушка потрясла друга за плечо. Рон что-то пробормотал и попытался отмахнуться. Гермиона потрясла сильней.

— Рон! Рон, пожалуйста, проснись!

Негромкий шепот заставил юношу подскочить на кровати и испуганно шарахнуться. Несколько секунд он пытался сообразить, что происходит, где он, и почему здесь девушка. В полумраке он не сразу узнал Гермиону. А когда узнал, автоматически потянул одеяло на себя и отодвинулся еще дальше.

— Рон, прости, что разбудила. Мне очень нужна помощь.

— Который час? — Рон потер кулаком глаза, никак не желавшие оставаться открытыми надолго.

— Начало седьмого.

— Сколько? — простонал Рон. — Гермио-о-она! Каникулы!

— Знаю. Поэтому мне и нужна помощь.

Повторная просьба о помощи заставила вспомнить вчерашний день, а еще намерение поговорить с ней о неизвестных часах на столе. Некоторое время Рон, кусая губы, обдумывал, с чего начать: узнать, что нужно ей, или же выяснить то, что интересовало его. Выбор склонился к первому варианту. Потому что все могло объясниться само собой, и не пришлось бы заводить неловкий разговор.

— Что ты хотела?

Гермиона нервно прошлась перед кроватью, обхватив себя за плечи, потом круто развернулась.

— Мне нужна Карта Мародеров.

— Сейчас?

— Да.

— Она у Гарри.

— Знаю.

Рон прекратил цепляться за одеяло и, нашарив на тумбочке палочку, зажег лампу. Комната озарилась тусклым светом. Разбросанные по столу книги, мантия, свисающая со спинки стула, девушка, зябко обхватившая себя за плечи, и юноша, напряженно теребящий ворот пижамы.

— Почему ты сама не попросишь у Гарри?

— Потому, — Гермиона глубоко вздохнула, — что он будет задавать вопросы.

— А я, по-твоему, не буду?

— Надеюсь, нет.

— Добро пожаловать в утро несбывшихся надежд. Выкладывай в чем дело.

Гермиона вздрогнула от его слов про несбывшиеся надежды.

— Рон, мне дорога каждая минута. Я объясню все потом. Пожалуйста.

— Кто он? — резко спросил Рон, прищурившись.

Гермиона едва не всхлипнула от отчаяния.

— Я не могу пока сказать. Ну я прошу тебя! — она схватила друга за руку. — Для меня это очень важно.

Рон закрыл лицо рукой, помотал головой.

— За это с тебя вся правда. Вся, Гермиона! Без отговорок: это я не могу, это я не хочу.

Гермиона закусила губу, а потом кивнула, понимая, что так или иначе в эти утренние часы все решится. А Рон — это не Гарри. Для него это не будет таким ударом. Не должно быть.

Рональд Уизли толкнул дверь в комнату седьмого курса. Он был раздражен и зол. А еще ему было страшно. Оказывается, страшно может быть не только перед лицом врага или контрольной по зельям. Страшно может быть, когда видишь лихорадочный блеск глаз бледной Гермионы.

Гарри спал, задернув полог. В последнее время появилась у него такая привычка. Рон отдернул тяжелую ткань, на миг испугавшись, что друга за ней не окажется.

Однако Гарри был здесь. Он мирно спал, подложив ладонь под щеку. И как ни жалко Рону было его будить, пришлось потрясти за плечо. Даже привычного чувства злорадной солидарности из серии «я не сплю, почему другие должны?» не появилось.

Гарри рывком сел и вцепился в запястье друга мертвой хваткой.

Рон прижал палец к губам:

— Т-с-с… Тише. Это я.

— Вижу, — отозвался Гарри, продолжая стискивать руку так сильно, что Рону стало больно.

— Ничего не случилось, — прошептал он. — Я просто…

— Сколько времени?

— Рано, — откликнулся Рон.

Гарри наконец выпустил запястье друга и потянулся к тумбочке за палочкой. Мгновение, и полумрак рассеяло подрагивающее пятно света. Гарри направил свет палочки на будильник. Потом на Рона. Рон прикрыл глаза ладонью, понимая, что сейчас может рассчитывать на хорошую оплеуху.

— Ты что хотел? — Гарри щурился, силясь привыкнуть к свету палочки.

На соседних кроватях заворочались, послышалось глухое, невнятное ворчание.

Рон торопливо прошептал:

Нокс. Мне нужна Карта Мародеров.

Слабый свет из незанавешенного окна едва достигал Гарри, но даже его хватило, чтобы Рон увидел изумление на лице друга.

— Сейчас? Зачем?

— А… — Рон почесал затылок, развел руками и одернул на себе пижаму. — У меня есть подозрение, что Аманда сейчас не в спальне.

— Аманда? — Гарри потер лицо, словно отгоняя остатки сна.

— Аманда — моя девушка, — Рон возвел глаза к потолку.

В другой момент он, возможно, обиделся бы на такое невнимание к собственному роману, но сейчас было не до того.

— Брось. У вас же все хорошо.

— Гарри, просто дай, пожалуйста, карту, а обсудим мы это потом. Ладно?

Гарри со стоном свесился с кровати, вытягивая из-под нее чемодан, а Рон мысленно поаплодировал своей находчивости и вновь зажег палочку.


* * *

Гермиона сидела в гостиной и нервно чесала локоть. На руке уже остались красные полосы, но остановиться она не могла. Драгоценные секунды таяли, как свечной воск. Хотелось самой ворваться в спальню мальчишек и как-то повлиять на ситуацию, но она представить не могла, как будет объясняться с Гарри.

Наконец, спустя целую вечность, послышались шаги.

Гермиона, подобно камню из пращи, вылетела из кресла и бросилась к Рону.

Друг смотрел по-прежнему недовольно, однако в протянутой руке он держал Карту Мародеров.

— Спасибо, — Гермиона торопливо выхватила трофей и бросилась к журнальному столику.

Рон понимал, что она не хочет показывать, кого именно будет выискивать на этих страницах, поэтому присел подальше от Гермионы на подлокотник дивана.

Он смотрел на ее напряженное лицо и гадал, что могло случиться? Что так изменилось за последние сутки? И за сутки ли?

Гермиона торопливо просматривала страницы, вертя карту то так, то сяк.

— Место ищешь? — по-прежнему сердито произнес Рон.

Она кивнула.

— Помочь?

Гермиона подняла на него взгляд, секунду подумала и произнесла:

— Кабинет Снейпа.

Брови Рона взлетели вверх. Однако в голосе по-прежнему слышалось лишь недовольство:

— Следующий разворот.

Гермиона быстро отыскала взглядом подземелья Слизерина и точку, подписанную «Драко Малфой». Она находилась как раз посреди небольшой комнаты. Судя по тому, что видела Гермиона через камин, да и исходя из наблюдения, что все комнаты старост устроены похоже, он находился на кровати или у кровати. Неподвижно. А рядом… внутри у нее словно что-то сгорело и осыпалось… будто сажа на снегу еще одно имя — «Блез Забини».

И все то, что не давало дышать в это бесконечное утро, вдруг со свистом вырвалось из груди, заставив Гермиону до крови закусить губу, а Рона нетерпеливо хрустнуть кулаком.


* * *

Драко Малфой сидел на краю аккуратно застеленной кровати и, не отрываясь, смотрел на ковер на полу. Утро не вернуло душе спокойствия, не прибавило уверенности. И пустота не ушла. И сегодня он не чувствовал себя храбрее, чем вчера, просто обреченнее.

Блез стояла напротив и нервно заламывала пальцы. Оба молчали. Она заглянула с утра, собираясь поговорить с ним. Разговора не получилось вовсе. Блез как-то неловко взмахивала руками, порываясь подобрать нужные слова, чтобы что-то изменить. А потом он рассказал про письма, отправленные в их имения, и Блез застыла. Драко отстраненно наблюдал, как от знакомого лица отхлынула кровь, и оно стало заливаться мертвенной бледностью. Понимал, что слез не выдержит, и вяло старался что-то придумать, чтобы ее успокоить. В голову ничего не шло. Блез несколько раз судорожно вздохнула и выдохнула, потом закашлялась, поперхнувшись воздухом, и, наконец, прошептала:

— Повтори.

Драко повторил. Вот тогда-то он с удивлением понял, что что-то значит для этой девушки. Понял по тому, как она ринулась к нему, крепко обхватила его за плечи и изо всех сил прижала к себе. Она с каким-то ожесточением гладила светлые волосы и молчала.

Драко обнял ее в ответ, вдыхая знакомый запах, ощущая щекой тепло шерсти ее свитера, и в очередной раз понял, что поступил правильно. Он не имеет права тащить ее за собой. Фред защитит ее. Он сможет.

— Блез, тебе пора, — голос прозвучал слегка надтреснуто. Он не любил неловких прощаний. Он вообще не любил прощаний.

— Драко, может, еще не поздно? Сказать, что шутка, что ты был пьян, что это — не ты…

В голосе звучали злые слезы.

— Ты сама веришь, что это сработает? — Драко поднял голову, слегка отклонившись.

На его щеку тут же упала горячая капля. Он даже не успел поднять руку. Блез быстро стерла слезу с его щеки и стала вытирать свое лицо, впервые не удосужившись достать для этого платок. Шерстяные рукава оставляли на нежных щеках красные пятна. Он в первый раз видел ее вот такой.

— Блез, тебе, правда, лучше ехать. С тобой все будет хорошо. Поверь.

— А с тобой? — едва слышно выговорила она.

В памяти девушки вдруг всплыли дурацкие мысли, пришедшие ей в голову у гобелена вечность назад. Он будет один перед тем последним прыжком в пустоту, и она ничем не сможет помочь. Потому что он не позволит.

— Блез, обещаю, что сделаю все, чтобы…

«Остаться в живых» прозвучало бы глупо и слишком пафосно. Но именно это соответствовало истине, как ничто другое. И поэтому Драко смолчал. Не озвучил роковую истину — просто пожал плечами.

— Иди, — он снова поднял на нее взгляд и подмигнул. — Ты же знаешь: я не люблю прощаний. Чувствую себя по-дурацки.

Блез кивнула, быстро чмокнула его в макушку и двинулась к двери. Он встал, неловко разгладил брюки, то ли проводить, то ли...

Блез метнулась назад и крепко схватила его за запястье:

— Драко Регулус Малфой! Я приглашаю тебя на свое восемнадцатилетие.

— Что? — он даже подался вперед, словно прислушиваясь.

— Я приглашаю тебя на свое восемнадцатилетие. Обещай, что придешь!

Он чуть улыбнулся.

— Я не шучу. Обещай!

— Отлично. Заказывай подарок.

— Я все еще не слышу.

— Хорошо, Блез. Я обещаю, что сделаю все, от меня зависящее, чтобы доставить тебе сомнительное удовольствие лицезреть меня на своем торжестве.

— Я люблю розы. Серебряные.

— Помню.

Она быстро поцеловала его в щеку и направилась к двери. У выхода обернулась:

— Вот теперь я знаю, что ты сделаешь все возможное. Ты ведь обещал.

Выйдя из комнаты Драко, Блез быстрым шагом направилась в сторону гостиной. Дверь спальни Пэнси отворилась, и хозяйка комнаты в теплой мантии появилась в коридоре.

— Едем? — вопросительно приподняла бровь Пэнси.

— Что?

Блез посмотрела на подругу так, точно видела впервые. Будто это не она час назад уговаривала Пэнси поехать с ней в экипаже, ждавшем у ворот. Экипаже с буквой «М» на дверце. Люциус все же прислал его. Значит, давал шанс, несмотря на письма. Но Драко не стал даже слушать.

— Да. Едем, — опомнилась Блез.

— Ты от него? Да?

Блез просто кивнула, думая о том, что слез нет. Странно. Они все остались там: на его плечах, шее и щеке, а еще в рукавах ее свитера.

— Я на минутку. Ладно? — Пэнси тронула Блез за рукав.

— Я пойду потихоньку. Душно здесь, — откликнулась Блез Забини, чуть оттягивая ворот свитера.

Пэнси кивнула подруге и зашагала по коридору. Самой ей было холодно, несмотря на теплую мантию.

Она негромко постучала.

— Да, — раздалось из-за двери.

Он стоял у окна, сцепив руки на затылке, хотя чернота за окном по-прежнему была непроглядной. Метель заметала фонари, не давая свету пробиться сквозь потоки снега. Услышав, что Пэнси открыла дверь, юноша обернулся и улыбнулся:

— А я гадал, придешь или нет?

— И к чему больше склонялся?

— Сейчас уже не знаю. Уезжаешь?

— Да, мы решили ехать с Блез в твоем экипаже.

— Разумно. Да и вообще, вдвоем веселее.

Пэнси смотрела на знакомые черты, освещенные отблесками камина, на силуэт, отражавшийся в оконном стекле, и чувствовала, что предательские слезы собираются где-то в горле, заставляя сглатывать чаще обычного. Да еще в носу начало нещадно щипать.

— Даже не думай! — Драко предупреждающе ткнул указательным пальцем в сторону девушки.

— Не буду, не буду, — Пэнси быстро замахала руками, словно отгоняя слезы прочь. — Я ведь знаю, что это плохая примета. Живых не оплакивают. Да и вообще, это от… — она вновь помахала руками, — …от всего.

Хорошо закончила. Этим самым «от всего». Емко. Драко сглотнул и шагнул навстречу. Дернул Пэнси за серо-зеленый шарф, еще не завязанный и болтающийся поверх мантии неровными полосками.

— Знакомство сегодня?

— Да, предполагалось, что на помолвке, но теперь не знаю.

— Удачи тебе.

Пэнси нервно расхохоталась.

— Как думаешь, пожелание удачи от загнавшего себя в угол безумца должно окрылять?

Он тоже рассмеялся.

— Не знаю, — беспечно взмахнул рукой. — Будем надеться, что да.

— Два безнадежных пожелания сложим в одно, которое непременно сбудется. На двоих.

— Точно.

— Или на троих.

— Или на всех, заинтересованных в этом.

Они помолчали. Потом Пэнси кивнула и сделала шаг назад.

— Присмотри за Блез, если получится, — негромко попросил юноша.

— Обязательно. Ты… не волнуйся. Отец не даст ее в обиду.

— Только на это и надеялся, когда писал ему.

— Ты писал Фреду?

— Да.

— То есть он знает?

— Да.

— А… Люциус?

— Тоже.

— Шутишь?

— Если бы я шутил, ты бы смеялась.

— Может… — отчаянный взмах, — может, не поздно? Драко, ведь он прислал экипаж. Это…

— Пэнси! Пэнси, тебе пора.

Юноша легонько взял девушку за плечи и подтолкнул к выходу.

— Драко!

— Пэнси! Тебя Блез ждет.

На пороге она все же вывернулась из сильных рук и крепко обняла Драко за шею.

— Удачи, сумасшедший.

— Спасибо.

— Я жду от тебя письма, как что-то решится.

— Угу.

— Обещай, что напишешь!

— Мерлин, никогда не думал, что прощаться с девчонками так тяжело. Обещай то, обещай это. Напишу! Обещаю!

Шаг за дверь. Прощальный взмах. Пэнси почти не помнила, как бежала по полутемным коридорам самой короткой дорогой, догоняя Блез.


* * *

— Гермиона, может, ты все-таки скажешь, что стряслось?

— Обязательно, Рон, — деревянным голосом ответила девушка. — Я сегодня все расскажу.

Рон почесал затылок, набрал в грудь воздуха, мысленно попрощался с душевным спокойствием…

— Вчера у тебя в комнате я…

— Гермиона?

Гарри Поттер подавил зевок и удивленно посмотрел на подругу. После того, как Рон его нещадно разбудил, он проворочался в кровати добрых десять минут и решил все же пойти к Рону. Пусть теперь сам на себя пеняет — будет развлекать разговорами до завтрака.

Друга в спальне не оказалось, вот Гарри и спустился в гостиную. И очень удивился, увидев на краешке дивана ссутулившуюся Гермиону, одетую в джинсы и свитер. Самая что ни на есть утренняя форма одежды. Особенно хорошо девушка смотрелась по соседству с Роном, сидевшем на подлокотнике и нервно теребящим ворот пижамы.

— А тебе карта зачем? — закончил Гарри свой вопрос.

Гермиона как-то странно раскрыла рот, словно не могла вдохнуть, а Рон проворчал:

— Со мной смотрит.

Он соскользнул с подлокотника, потянулся, сгреб у Гермионы карту и закрыл.

Гарри еще раз зевнул и присел в соседнее кресло.

— Гермиона, ты как?

— Хорошо, спасибо.

Голос показался чужим.

— Успокоилась?

— Да. Я… уже говорила Рону, что сегодня все вам расскажу. Только позже.

— Что-то серьезное? — прищурился Гарри.

— Нет… Нет, конечно. Ничего из того, о чем стоило бы волноваться.

Гарри, казалось, не успокоил ее ответ, но настаивать он не стал. Просто некоторое время молча смотрел на притихшую Гермиону, вспоминая ее вчерашние слезы, свою растерянность и моля Мерлина, чтобы объяснение оказалось банальным и привычным для Гермионы. Предстоящие экзамены, например. Вот только внутренний голос нашептывал, что не страх за оценки поднял подругу в такую рань. Что-то другое. И предполагать, что именно, Гарри боялся.

— А у тебя что? — покосился он на Рона, чтобы как-то заполнить повисшую тишину.

— Аманда у себя. Одна. Все в порядке, — проговорил Рон, мысленно прося прощения у милой Аманды за то, что упомянул ее имя всуе несколько раз за это дурацкое утро, да еще обвинил Мерлин знает в чем.

— Отелло, — усмехнулся Гарри и тут же нахмурился.

Рон проследил за его взглядом. Оба смотрели на застывшую Гермиону, которая уперлась локтями в колени и почти согнулась пополам. При этом она нервно кусала нижнюю губу, неотрывно глядя на полированную поверхность столика. Гарри попытался перехватить ее взгляд в отражении. А потом понял, что она не видит ничего и никого.

Он только открыл рот, чтобы все же настоять на разговоре, как Гермиона резко подскочила, точно отпущенная пружина.

— Извините, я пойду отдыхать…

Друзья проследили за ней взглядами.

А девушка пулей взлетела по тридцати восьми ступеням. Нет уж. Если он считает, что она отступит просто так, не дождется. В эту минуту даже не было мысли, что ему, может, это вовсе не нужно, и последние часы перед отъездом он проводит в обществе своей невесты, и у него все хорошо, и только ей одной хочется лезть на стенку. Гермиона не думала об этом. Почему? Да потому что что-то в душе знало: ему не лучше. И даже если он и пытался как-то успокоиться в объятиях Блез, она не могла его винить. Если уж обвинять кого-то, то лишь себя.

В шкафу на полке лежала мантия-невидимка, которую девушка так и не вернула Гарри с памятной ночи, когда тот столкнулся с Малфоем у стены. Гермиона закуталась в тонкую ткань и бросилась к выходу. Сейчас ей было все равно, что она не знает пароля. Она попадет в подземелья Слизерина. Как? Она не знала, но была уверена, что точно попадёт.

Когда в гостиной Гриффиндора негромко скрипнул портрет, открывая дверной проем, Рон оглянулся первым. Гарри отреагировал чуть позже.

Друзья переглянулись.

— Может, сквозняк, — предположил Гарри, посмотрев на приоткрытую форточку и колеблющуюся штору.

Рон кивнул, прекрасно понимая, что же это за сквозняк — мантия Гарри до сих пор находилась у Гермионы.


* * *

Коридоры. Коридоры. Холодные, едва освещенные, а то и вовсе темные. Шаги — гулким эхом под каменными сводами. И это она, всегда не любившая темноту и, смешно сказать, верящая в привидения? Смешно. Для нее, волшебницы, слово «привидение» не ассоциировалось с полупрозрачными людьми, населявшими замок. У этого слова было другое значение. Из детства. Когда душа уходила в пятки, и становилось страшно до взмокших ладоней. А вот сегодня она бежала безмолвными коридорами, таящими неведомые тени в углах, и боялась лишь одного — не успеть.

Путь в подземелья Слизерина лежал мимо входа в главный зал. Гермиона свернула в широкий коридор, который всего через несколько часов должен наполниться голосами студентов, оставшихся на каникулы в Хогвартсе, и остановилась, как вкопанная. Страх — не успеть — вдруг стал реальностью.

Фигура в черной мантии с наброшенным на голову капюшоном мелькнула в приоткрытой створке дверей, ведущих на улицу. На втором человеке была светло-коричневая мантия, и ярко-рыжие волосы не укрывал капюшон. Гермиона могла узнать ее из миллиона, миллиарда людей — влюбленная девушка всегда высмотрит в толпе более удачливую соперницу. Потому что эта магия древнее той, что изучают в стенах Хогвартса. Она родилась с первыми людьми.

Гермиона понимала, что нужно броситься, догнать, но вдруг осознала, что опоздала окончательно и бесповоротно. Как опоздала вчера, не успев вовремя промолчать, или потом, не сумев убедить. Как опоздала со своим «Я люблю тебя». Или как опоздала позавчера на сорок минут. Украла их у самой себя.

Девушка на негнущихся ногах направилась к окну, выходившему во двор.

Рассвет еще не наступил, метель по-прежнему бушевала. Однако у широкого крыльца горели сразу несколько фонарей. Да еще экипаж, стоящий у ворот, освещался дополнительно. На черной карете красовалась буква «М». С такого расстояния Гермиона не видела лап, обвивающих ее, но могла вспомнить каждую из деталей герба с закрытыми глазами. Наконец экипаж тронулся, оставляя в снегу глубокие следы, которые тут же заметала разыгравшаяся метель. Вот уже и не скажешь, был ли след. И был ли человек, севший в карету…

Гермиона подула на стекло, потерла его ладонью. Картинка не изменилась. В очередной раз удивилась, почему эти стекла — перед входом — никогда не замерзают. А еще в голову пришла дурацкая мысль: зачем в метель ехать в экипаже, если камином и быстрее, и удобнее. Наверное, очередная традиция чистокровной семьи, которой ей никогда не понять.

Девушка скорее почувствовала чье-то присутствие, нежели услышала его, и обернулась на звук, прижимая снятую неведомо когда мантию к груди. Перед ней стоял декан Слизерина.

— Мисс Грейнджер?

— Доброе утро, профессор.

Гермиона произнесла это устало, в уме привычно прикинув, сколько сейчас времени, и не успела ли она чего-то нарушить. Видимо, нет, потому что Снейп, казалось, не был настроен карать. Он просто смотрел на нее сверху вниз, и в отсвете колышущегося от сквозняка пламени был похож на восковую фигуру. Тени от носа плясали по щекам, вокруг глаз залегли круги.

«Наверное, он очень устал», — пришло в голову Гермионе. Видимо, всю ночь следил за порядком, пытаясь отловить припозднившихся учеников. Взмах палочки Снейпа, и дверь на улицу захлопнулась, а тени на какое-то мгновение точно сошли с ума и пустились в пляс. А потом успокоились. Всю эту вечность Гермиона смотрела в лицо профессора, ожидая упрека, едкого замечания. Неизвестно чего. Однако то, что последовало, заставило ее сильнее стиснуть мантию.

— Идите к себе, мисс Грейнджер. Здесь довольно прохладно.

Гермиона кивнула и уже собиралась пойти, когда декан Слизерина негромко произнес:

— Или же вы кого-то ждете?

Гермиона улыбнулась. Оказывается, улыбаться вот так — не по-настоящему — совсем легко.

— Нет. Никого. Я… просто… провожающая. Как на платформе, знаете?

Она говорила ерунду и сама это понимала.

— Хорошо. Идите.

Снейп снова проявил чудеса педагогического такта. Гермиона вновь кивнула и побрела по коридору, комкая в руках мантию Гарри, а потом вдруг обернулась:

— Скажите, а почему приходят экипажи? Ведь зима. Да еще метель. Это всегда так?

Снейп некоторое время смотрел на гриффиндорку, а потом нехотя ответил:

— Не всегда. Лишь в день помолвки.

Гермиона глубокомысленно кивнула и направилась прочь.

А Северус Снейп потер переносицу. Он уехал? Но… этого не может быть. Неужели передумал? Неужели сдался? Значит, нужно менять план. Или же… Может, Грейнджер ошибается? Да нет же, в ее мозгу вились картинки, точно стая пчел, и все заслоняла мысль: «Уехал. Не успела».

Значит, менять план. Северус Снейп круто развернулся и зашагал к подземельям.


* * *

— Гарри, дай карту, а?

Они вяло болтали ни о чем уже минут двадцать, и Рона не покидало беспокойство. О Гермионе не говорили, потому что предположения можно было строить до бесконечности, а правда наверняка окажется неожиданной. Да и Гермиона Грейнджер не была похожа на обычную девчонку, а посему возможные причины ее загадочного поведения уводили мысли в самые удивительные дали.

Вот друзья и решили подождать ее рассказа. Или поймать Джинни, если повезет.

— Ты так и будешь каждый ее шаг контролировать? Рон, это уже не смешно.

— Гарри, я ведь не каждый день тебя прошу.

— Слава Богу! А то просыпаться каждый день в шесть утра из-за твоих сердечных дел мне совсем не улыбается, — беззлобно бросил Гарри, протягивая карту.

Рон стал рассматривать страницы, выискивая Гермиону, да так и замер.

Не может быть. Он-то решил, что она шутила, когда говорила, что искала кабинет Снейпа. А вот сейчас на карте ее имя высвечивалось рядом с именем «Северус Снейп».

Мерлин, да что же это? Что их может связывать?! Мир сошел с ума.

Вполуха слушая Гарри, Рон продолжал следить за маленькой точкой, подписанной именем Гермионы. Точка медленно двигалась в сторону гостиной Гриффиндора. В какой-то момент Рону стало совестно, и он все же отыскал имя Аманды в комнатах Когтеврана, мысленно послал поцелуй и снова стал следить за Гермионой. Наконец Гермиона приблизилась к гостиной. Рон не стал дожидаться, чем все закончится, и направился к портрету.

— Ты куда? — удивленно откликнулся Гарри.

— Живоглот, кажется, просится.

Гарри свесился с подлокотника, глядя на пол. Рон толкнул портрет и дождался, пока войдет Гермиона, пожавшая его руку в знак благодарности.

— И где он? — Гарри поднял взгляд на друга.

— Показалось, — пожал плечами Рон.

— И с каких пор ты стал проявлять такую заботу? Не далее как вчера он еще был блохастым рыжим уродом…

Рон развел руками.

Спустя двадцать минут Гермиона спустилась в гостиную и присоединилась к друзьям. Гарри то и дело бросал на нее внимательные взгляды, словно что-то отыскивая на бледном лице. Гермиона улыбалась в ответ на их улыбки, участвовала в обсуждении квиддича и планов на учебу после школы. Согласилась пойти завтра в Хогсмит и послезавтра отправиться в Лондон, если Дамблдор позволит. Потом в гостиную спустилась Кэти, и Гарри незаметно передал Рону Карту Мародеров. Рон, который нарочито не смотрел в сторону Гермионы весь прошедший час, пододвинул ей старый пергамент. Девушка покачала головой, беззвучно поблагодарив.

Утро потеряло смысл. И день потерял смысл. И когда Кэти вспомнила про праздничный обед, Гермиона с удивлением поняла, что сегодня праздник. День, когда сбываются мечты, когда на землю спускаются ангелы, и мир становится светлее. А потом Кэти отвела Гарри в сторону и протянула ему подарок, и Гарри на миг оглянулся на друзей, а Рон с Гермионой одновременно вскочили с дивана и бросились каждый к своей комнате. Гермиона быстро подхватила с полки свертки в подарочной бумаге и, стараясь не задерживаться, выбежала в гостиную. Они обменивались подарками. Шумно радовались и благодарили. Все было, как всегда. Только рядом с Гарри сидела сияющая Кэти, а Рон торопился увидеть свою Аманду, хотя и делал вид, что это не так. А Гермиона? Гермиона смотрела на друзей и понимала, что какая-то ее часть уехала в черной карете, скрывшись за стеной метели. И никогда не вернется. А значит, уже ничто не будет так, как прежде. У ее собственной сказки получился грустный финал.

Кэти предложила пойти на завтрак и, к огорчению пятикурсницы, приглашение приняли все присутствующие. Они вышли из гостиной. Кэти слегка потянула Гарри за рукав, стараясь отстать. Гарри бросил взгляд на Гермиону и позволил себя увести. Гермиона же прибавила шагу, подхватив Рона под локоть.

— Спасибо тебе. Ты самый лучший друг на свете, — искренне проговорила она.

— Гермиона, кто он? — прошептал ей Рон почти в самое ухо, оглядываясь на Гарри с Кэти.

— Твоя Аманда, — с облегчением откликнулась Гермиона и помахала рукой когтевранке, с которой до этого перемолвилась едва ли парой слов.

Рон покачал головой и направился к своей девушке, а Гермиона незаметно свернула в соседний коридор. Ей расхотелось идти на завтрак.

Она медленно шла по широкому коридору. Удивительно, но плакать не хотелось. Ей не было даже грустно или горько. Было пусто и холодно.

Она смотрела на натертые до блеска каменные плиты под ногами и думала о том, что целая жизнь может пройти всего за несколько дней. И за эту короткую жизнь она успела побыть бесконечно счастливой и безгранично несчастной. Почувствовать поддержку друзей и тепло губ любимого человека. А теперь это все закончилось. Как недочитанная сказка, как недоигранная мелодия. Гермиона остановилась. Ей показалось, что слуха достигали смутно-знакомые звуки. Она сделала несколько торопливых шагов. Так и есть. В соседнем коридоре неотчетливо звучала мелодия из ее сегодняшнего сна. Мелодия, которую она никогда не слышала наяву, но узнала сразу. Повинуясь зову неведомого волшебства, Гермиона пошла на звук. Только сейчас она различила, что это звуки рояля — никак не трубы. Но это казалось неважным. Она все равно слышала последнюю песню неведомого смельчака. И вновь вспомнила свою отчаянную просьбу, обращенную к сероглазому лучнику. Хотя наяву хейнал наверняка звучал совершенно иначе. Но разве это важно?

Дверь музыкальной гостиной была чуть приоткрыта, и Гермиона остановилась у этой створки в другой мир, боясь заглянуть, потому что почти верила в то, что увидит наяву эту самую башню, и боялась нарушить таинство веков.

Она почти никогда не бывала здесь. Один или два раза, пожалуй, когда исследовала замок еще в начале учебы. Но девушка читала об этой комнате в «Истории Хогвартса». О славной Кандиде, оставившей здесь заколдованный рояль. Гермиона не помнила, какие именно мелодии играет рояль — волшебство ли это или же память об однажды кем-то сыгранных произведениях. В то время ее еще не интересовали подобные вещи, а потом было недосуг. Сейчас же девушке стало жаль, что она не знает, чьи руки наиграли эту мелодию.

А потом она вдруг подумала о том, сколько не успела, постеснялась, не нашла сил, не сумела сделать за последние несколько недель, что стоять здесь и гадать, что там происходит, показалось глупым. Гермиона решительно распахнула дверь и замерла на пороге.

Почему, когда очень-очень ждешь чуда, оно не приходит? Почему, словно в насмешку, оно является тебе, когда ты уже перегорел. Когда все, что так и не было сказано наяву, уже произнесено в душе миллион раз, и каждый — с надрывом, слезами, заверениями. До пустоты в душе, до самого дна. И теперь, кажется, казни, но не сможешь вымолвить ни слова из того, что уже выстрадано в никуда.

Все эти мысли обрывками пронеслись в голове, когда она увидела человека, сидящего у рояля. Наверное, в другой раз она бы подумала, что это романтично, если бы не… Если бы не черный свитер вместо шелка рубашки, не тусклое зимнее солнце в наполовину затянутом узором окне вместо россыпей свечных бликов, не сутулость плеч вместо уверенности и раскрепощенности.

Она отстраненно смотрела на то, как его напряженные пальцы, словно во сне, скользят по клавишам, рождая тревожные звуки. Гермиона не разбиралась в музыке и не могла сказать, достаточно ли хорошо он играет. Может быть, это искусно, а может, просто талантливо. Может, умело, а может, напротив, слишком напряженно. Она не знала. И даже в моменты, когда его руки словно тяжелели, и их движение замедлялось так, что внутренним чутьем ей хотелось его чуть поторопить, она не знала, плоха или хороша была его игра.

Наконец он очнулся, словно почувствовав ее присутствие. Удивительно, но, видимо, он настолько увлекся, что не слышал скрипа двери. А вот теперь медленно обернулся, и музыка прервалась. Не на самой высокой ноте и не по вине неведомого лучника из минувших столетий. А лишь потому, что он увидел ее, и его левая рука соскочила с клавиш, сфальшивив и смазав мелодию, а правая замерла в воздухе в нескольких миллиметрах над инструментом.

Именно это вывело Гермиону из ступора. Она даже не успела пожалеть о том, что не знает конца мелодии. Она быстро шагнула в комнату и, закрыв дверь, наложила на нее запирающее заклятие. Одно. Второе. А потом повернулась к тому, кого искала несколько часов… всю жизнь и не чаяла больше увидеть.

Слова, которые она пыталась донести до него все утро, выскочили из головы и рассыпались у ног мелкими крошками, стоило лишь взглянуть в его глаза. Пустые-пустые, как окна заброшенного дома, который она видела как-то на экскурсии. Летом с родителями Гермиона проезжала на автобусе деревню в одной из европейских стран, которую семь лет назад затронула война. Дома пустовали. Каменные, крепкие, некогда, наверное, уютные, они стояли то там, то здесь, неся метки автоматных очередей, выщерблины, сколы. Они смотрели на мир пустыми глазницами окон, в которых не было даже осколков стекла. Точно эти окна всегда были вот такими — провалами в темноту внутри. Тогда Гермионе стало холодно, несмотря на жаркий день. Она даже выключила кондиционер над своим сиденьем. А вот сегодня ей вдруг стало жарко, несмотря на мороз за окном. От страха и безнадежности. От этого пустого взгляда.

Он осторожно закрыл крышку рояля и встал. Гермиона поняла, что сейчас он уйдет. Просто возьмет и уйдет… И утреннее желание сковать его заклинанием, чтобы выслушал, показалось далеким и неуместным.

— Драко, нам нужно поговорить, — услышала она свой дрожащий голос.

Он провел пальцем по крышке рояля, глядя то ли на свое отражение, то ли просто в никуда, и ничего не ответил. Гермиона немножко приободрилась.

— Все люди совершают ошибки. Это… не знаю, наверное, нормально. Да, ошибки разные и последствия разные, но всегда нужно давать шанс. Понимаешь? Шанс исправить свои ошибки. Иначе… нельзя.

Он сделал шаг от рояля, комната наполнилась звуками другой мелодии. Нежной, грустной. Мелодии прощания. Гермионе захотелось заставить молчать инструмент, но она знала, что единственный способ это сделать — начать играть. Она не умела. А еще по краю сознания мелькнула неуместная мысль: тот, кто играл эту мелодию, действительно был великим музыкантом. Ее можно было слушать бесконечно.

Юноша потер мочку уха, потом шею, словно разминая, и Гермиона вдруг поняла, что он дает ей шанс. Тот самый шанс, о котором она просила Судьбу все утро.

— Может, ты… присядешь? — робко предложила девушка, кивая в сторону пуфиков у стены.

Он никак не прокомментировал предложение, однако подошел к стене слева от окна, слегка пнул ногой ближайший пуфик и сел на него, прислонившись затылком к холодному камню. Только после этого он поднял взгляд. И снова Гермиона разозлилась на саму себя. Она могла что-то говорить, пока он смотрел в пол, но вот сейчас все слова застряли в горле. Девушка кашлянула.

— Тогда, летом, Дамблдор предложил мне выбор: стереть память или же сделать вид, что я ничего не помню. Я отказалась, но он дал время подумать до утра. Пока вы были там, в поместье, я смотрела старый школьный альбом. Мои родители магглы — их не могло быть там, поэтому я рассматривала тех, о ком слышала. Родителей Гарри, Рона и… твоих. Тогда… у меня было столько вопросов, на которые я и не надеялась получить ответ. А еще я вдруг подумала, каково тебе.

Гермиона расхаживала по комнате, заламывая руки и периодически останавливаясь, подбирая слова, качая головой, словно не соглашаясь с тем, что сказала. Она не смотрела на юношу. Она говорила это сама себе. Впервые за эти месяцы она пыталась честно сформулировать причины того, что произошло, для самой себя.

— Это не жалость. Нет. Хотя ты чаще всего и повторял это слово. И не любопытство. Хотя вначале оно было сильней всего. Это… Я не знаю, что. Порой мне хотелось, чтобы ты наконец перестал быть той мерзкой сволочью, которой бывал по отношению к Гарри. А порой я понимала, что, если бы ты не был именно таким, Гарри было бы во сто крат хуже. Ты дал ему шанс ненавидеть тебя. А это всегда лучше, чем ненавидеть себя самого. Сознательно или нет, но ты стал тем, кем стал. А еще ты… Ты другой. Понимаешь? Ты странный, ты эгоистичный. Злой. Но при этом ты можешь быть… милым, добрым, заботливым. И когда ты улыбаешься… становится тепло, и…

Гермиона вдруг поняла, что больше не может продолжать в никуда. Теперь ей стало важным видеть его реакцию. Она резко остановилась и подняла взгляд на юношу. И сердце застыло. Он сидел все так же, не сдвинувшись ни на миллиметр. Поза могла бы показаться расслабленной, если бы не напряженность плеч и то, как побелели его пальцы, сцепленные в замок. Но на лице не отражалось ничего. Он просто смотрел. Его бледность выглядела болезненной на фоне черного свитера и серой стены. Волосы наэлектризовались, и несколько прядок торчали в разные стороны.

И это все вкупе с мыслями о вчерашнем вечере и дне, когда он получил письмо о гибели тети, эта трогательная растрепанность и пустота во взгляде заставили ее броситься вперед и присесть на корточки, крепко обхватив его плечи.

Только сейчас она поняла, что даже представить не могла, насколько он напряжен. Создавалось впечатление, что она сжала камень. Теплый камень, от которого исходил его запах. И тут ее прорвало. Гермиона почувствовала, что слезы хлынули из глаз. Последней каплей стало то, что она все-таки обняла его. Хотя сегодня утром думала, что он уехал, и она больше никогда не сможет к нему приблизиться. А вот теперь ее слезы скатывались за ворот его свитера, а ее пальцы цеплялись за его шею и плечи. Она несла ерунду о том, что сожалеет о своем страхе все рассказать, и о том, как боялась сегодня, когда поняла, что он уехал. Гермиона говорила бесконечно долго, пока не осипла, и слезы не закончились. В этой сумбурной речи она не коснулась только двух тем... Почему он остался — потому что ответ на этот вопрос был слишком важен, и она просто боялась его услышать. А еще она так и не посмела повторить ему то, что выкрикнула в пустоту своей комнаты вчера вечером. И не потому, что с детства считала, что мужчина должен первым признаться в любви. Нет. А потому, что каким-то неведомым чутьем понимала — он не хочет этих слов. Он не примет их. Испугается. И значит, нужно удержать хоть что-то, а со временем попытаться пойти дальше.

В какой-то момент он пошевелился, и Гермиона на один безумный миг подумала, что сейчас он обнимет ее, прижмет к себе и что-нибудь скажет. И ей тоже не нужно было слышать «я люблю тебя», потому что она не верила в эти слова. Слова — это лишь слова. Она была бы рада услышать от него сейчас даже ненавистное «грязнокровка». Это бы означало, что время можно повернуть вспять.

Но он просто приподнялся, вытащил волшебную палочку из кармана брюк и рывком встал. Гермиона бессильно опустила руки, отстраненно подумав, что он все же сначала вытащил палочку. Зачем? Что бы он сделал, если бы она его не выпустила?

От предполагаемого ответа на этот вопрос стало холодно. Она устало села на пуфик, еще хранивший его тепло, и посмотрела ему в спину. Он подошел к двери.

— Драко.

Он ничем не показал, что услышал ее. Миг, и он, сняв заклинания, вышел из комнаты. А Гермиона откинулась к стене и вдруг подумала, что мелодия все еще звучит. Какая-то она бесконечная. Словно музыкант из прошлого мог сказать гораздо больше, чем она. А еще поняла, что так и не услышала сегодня его голос — он произнес заклинания то ли шепотом, то ли мысленно. И от этого стало еще хуже. Точно бездушный призрак побывал здесь.

Гермиона уперлась локтями в колени и сжала пальцами виски. Вот сейчас она вдруг поняла, что понятия не имеет, как жить дальше. Впервые в жизни она сделала все, что могла, переступила, через все, о чем только можно подумать, а ее жертва оказалась не принятой, ненужной. Значит, сама она тоже никчемная.


* * *

Драко Малфой шел в сторону подземелий и чувствовал, что его неудержимо трясет. Зубы неприятно стучали, а палочка, которую он до сих пор сжимал в кулаке, ходила ходуном.

В это утро произошло слишком много… для одного человека. Вернее, нет, даже не произошло, а… Он уже почти хотел, чтобы все это закончилось. С любым исходом. Просто разрешилось наконец, чтобы он перестал чувствовать мерзкое и унизительное приближение чего-то, похожего на истерику. Слезы Блез и ее попытки отговорить, уцепиться за спасительные иллюзии вогнали в глубокую тоску. В тот момент он наконец осознал, что же совершил. Он не представлял, что будет потом, но теперь точно знал, чего именно не будет никогда.

Ни-ког-да. Странное слово. Он пытался его осознать, как мог. Но получалось не очень. Никогда он не пройдет каменными дорожками поместья Малфоев без страха, что его увидят, и что последует неизвестная кара. Никогда он не приедет гостем в дом Блез, и улыбчивая Алин не нальет чай, расспрашивая о новостях. Никогда он не пролетит наперегонки с Марисой над небольшим квиддичным полем поместья Делоре. Никогда мать Брэнда, которую он знал не слишком близко, но отчего-то испытывал к ней симпатию, не улыбнется так, как улыбалась им в то далекое лето на водопадах. Никогда Пэнси не испечет праздничный пирог и не будет непривычно смущенной оттого, что он не верит в ее авторство этого шедевра.

Никогда. За этим пока не до конца понятым «никогда» осталась вся жизнь — все, что он знал, все к чему привык, привязался, все, что любил. А впереди — только пустота и холод.

И на короткий миг он почти признает правоту Блез в том, что если Люциус прислал экипаж, значит, возможность для отступления есть. Одна единственная пядь — для одного короткого шага. И он вдруг подумает: а не шагнуть ли назад? Но не шагнет. И не потому, что вдруг возомнит себя способным изменить мир, а потому что станет неловко перед Блез отступаться от своего слова. Значит, он не мужчина. Гордость — порой глупая вещь. Но что, если кроме нее ничего не осталось? И он откажется. И после ухода Блез вдруг почувствует себя щепкой в водовороте.

А потом Пэнси. Другие слова, другой взгляд. Взгляд девчонки, не привыкшей плакать. Взгляд, полный едва сдерживаемых слез. И еще одна пытка логичностью ее слов. И становится уже неловко вдвойне. Да и к тому же, как объяснить Блез, почему ей отказал, а с Пэнси согласился? И за этими детскими препирательствами с самим собой пройдут скомканные проводы. И пустота. И комната, в которой давят стены. И привычный взгляд на запястье. Поиски на столе, в карманах мантии и, словно вспышка, воспоминание о том, как сам снял часы и швырнул на ее стол. И от воспоминания досада. Он старается не думать об этом вечере. Он не верит, и в этом он прав.

А потом настенные часы показали время завтрака. Значит, все, кто остался на каникулах в школе, сейчас в районе главного зала, и можно спокойно болтаться в другой части замка, не опасаясь на кого-то наткнуться.

Дверь музыкальной гостиной попалась на глаза в девятнадцатом по счету коридоре. Он считал коридоры. А еще факелы на стенах. Даже те, что не горели. А еще считал ступени и каменные плиты. Просто так, чтобы чем-то занять голову и время, оставшееся до развязки. Он был уверен, что развязка наступит сегодня.

В музыкальной гостиной было пусто. Он довольно часто бывал здесь раньше. Чем-то ему нравилась эта комната. Она была уютной, светлой, а еще порой здесь звучали мелодии, которые он слышал в детстве, когда Нарцисса садилась за рояль. Она играла не слишком часто — обычно для гостей. Его мать была несомненно талантлива. Гости аплодировали стоя, прося исполнить то или иное произведение еще и еще. Но иногда она играла для себя. Даже если об этом просила Мариса, Драко чувствовал, что мелодия звучит для мамы. О чем-то сокровенном, только ей ведомом. Рояль в доме Марисы был изготовлен тем же мастером, что и рояль в доме Люциуса. Вот только клавиши под пальцами Нарциссы звучали всегда по-разному на этих двух инструментах. Хогвартский рояль напоминал Драко своим звучанием тот, что находился в поместье Делоре.

За все время, сколько он бывал в музыкальной гостиной, только два или три раза он столкнулся с кем-то еще. То ли музыка не пользовалась популярностью у студентов, то ли Драко приходил в неподходящее время. Вот и сегодня здесь было пусто.

Сначала он просто слушал, стоя у окна и глядя на кружение снега. Метель за окном то затихала, пуская снежинки в медленный хоровод, то казалось, что старые рамы не выдержат и разлетятся на части, и комнату засыплет осколками стекла и колючими снежинками.

Он стоял у окна долго. Наверное. Часов у него не было. А потом подошел к инструменту, коснулся клавиш, и музыка смолкла. Обманывать старый рояль показалось неловким, и Драко пододвинул пуфик. Он не умел играть. Хотя нет, не так. Он умел играть в пределах того, чему его учили строгие преподаватели в далеком детстве. В свое время он старательно высиживал положенные часы у инструмента, потому что так было нужно. Позднее он подходил к роялю считанные разы. Последний раз, кажется, прошлым летом, желая испортить мелодию Пэнси. Но в итоге они начали играть в четыре руки детскую песенку. А потом услышали над ухом бас Крэбба, потом звонкий голос Блез… В тот день смеялись все. Даже Брэндон.

Пальцы не отвыкли играть. Особенно если закрыть глаза и перестать старательно вспоминать нотную грамоту. Оказывается, часы обучения не пропали даром. Драко играл старинную балладу, которую его предок написал в подарок своей супруге. Предок прожил на свете всего девятнадцать лет, но успел оставить после себя сына и вот эту мелодию. Мелодия была… необычной. Она то кружилась снежинками в вальсе, то грохотала камнепадом, а то почти затихала яркими солнечными лучами на каменном полу. А еще в ней была нотка тревоги, словно напоминание о том, что все в этом мире хрупко и непредсказуемо. Но самое главное — мелодия была нестерпимо нежной. Потому что мальчик, проживший на свете всего девятнадцать лет, любил ту, о которой играл. И память о ней пережила его самого на несколько веков. Кто осмелится сказать, что он оставил после себя слишком мало?

Ах да! Еще от него осталось имя. Для Драко оно стало вторым. Хотя нет, имя ему оставил не тот Регулус, а… Впрочем, Драко не был уверен и предпочел не ломать голову. В этой части истории семьи он был не слишком силен. Он мог без запинки назвать титулы и награды каждого своего предка по отцовской и материнской линии. А мелочи вроде, кто по ком вздыхал, и кто какие мелодии сочинил, в голове не укладывались, отбрасывались, как ненужный мусор. Он и эту-то балладу запомнил только потому, что ее любила Мариса, и она часто звучала в доме тети. Иногда даже в исполнении Драко — сама Мариса не играла. У этой баллады были еще слова, но Драко их не помнил. Только название: «Lady la Lumière Solaire» — «Леди Солнечный свет».

А потом вдруг он понял, что на него кто-то смотрит…

В это рождественское утро он успел почувствовать себя опустошенным, испуганным, несчастным и брошенным. Казалось, хуже уже не будет, но… Никогда не стоит зарекаться.

Взгляд Гермионы Грейнджер заставил почувствовать себя… словно вывернутым наизнанку. Не страшно. Не горько. А… обреченно. Обреченно потому, что она вошла, и все, что он так старательно отгонял от себя в это утро, ворвалось в комнату. Он снова вспомнил тупое болезненное отчаяние, охватившее его вчера. Чертово осознание, которого он не хотел. Кто говорил, что правда нужна? Ни черта она не нужна! Вчера была не нужна!

Она выглядела уставшей и испуганной. И еще… кажется, не ожидала его здесь увидеть. Во взгляде было смятение. Значит, она просто бродила по замку и наткнулась на него… Невероятно. Уже не в первый раз возникла мысль, что Хогвартс заколдован и порой выкидывает вот такие фокусы.

Драко понимал, что должен уйти. Взять и уйти. Не дожидаться ее слов. Уйти из этой чертовой комнаты, в которой вдруг повисла давящая тишина.

А потом она попросила остаться. И он… остался.

Зачем? Драко понятия не имел. Она предложила присесть, и он, точно зомби, сел на пуфик у стены. Почувствовал холод затылком и лопатками, но выпрямляться не стал. Отчасти потому, что не был уверен, что сможет сидеть достаточно прямо, а отчасти потому, что ему было плевать на холод. На все плевать. Даже на нее. Хотя ненавистный внутренний голос глумился над его попытками убедить в этом самого себя.

И все же Драко его победил. Он равнодушно смотрел на то, как она вышагивает по комнате, точно разговаривая сама с собой. Она нервно теребила рукав свитера и порой вертела часы на запястье, останавливалась, заправляя за ухо прядь волос, и вновь принималась ходить взад вперед. Драко с удивлением понимал, как же много успел узнать о ней за эти несколько месяцев. Сейчас не нужно было даже смотреть на нее, чтобы понять, что она делает в этот момент, как смотрит. Но он смотрел. Смотрел, потому что знал, что больше такой возможности у него не будет. Смотрел, с какой-то змеиной хладнокровностью подмечая красные пятна, выступившие от волнения на бледных щеках, криво завязанный хвостик, розовые полосы от ногтей на шее. Он, точно письмовод, фиксировал все недостатки, стараясь не дать им превратиться в достоинства. Но снова и снова проигрывал в этой борьбе, потому что за каждой неидеальной черточкой видел… жизнь. Звонкий голос звучал в комнате то отчаянным шепотом, то почти вскриком, когда она порой захлебывалась воздухом в попытке что-то объяснить. А он просто смотрел и не слышал ни одного слова, потому что запретил себе слушать. Все, что она говорила, было неважно. Теперь уже неважно. А потом она внезапно остановилась и посмотрела на него в упор. И где-то внутри что-то дрогнуло, но он не отвел взгляда. У него просто не хватило сил отвернуться.

И тут она сделала то, к чему он не был готов совершенно. Ее руки обхватили его плечи, сжали до боли, и уха коснулся горячий шепот. Слезы потекли по его щеке и стали падать за ворот свитера. Горячие и… невыносимые. Он зажмурился до кругов перед глазами, отчаянно желая провалиться сквозь землю. А она все говорила и говорила, и сознание стало хвататься за отдельные слова. Стало... верить им. И внутренний голос… чертов внутренний голос, который всегда все знает лучше, вдруг сказал: «Она не врет». И это оказалось самым страшным. Потому что до этого Драко мог с ним спорить, не соглашаться. В борьбе было легче. А вот теперь его извечный мудрый враг — внутренний голос — вдруг стал предателем. И на какой-то миг Драко подумал, что это так просто — обнять в ответ и что-нибудь сказать. Неважно что. Любую ерунду. Хотя бы банальное «привет». Но не сказал. И не обнял. Почему?

Он не знал. Он просто старался не прислушиваться. Старался удержать в себе тот надрыв души, появившийся вчера. Потому что ему было не до глупых сантиментов. Он ждал развязки. А то, что происходило сейчас, было лишь сумасшедшим приветом из той, прежней жизни.

Минуты стекали ее слезами по их щекам, и дышать почему-то становилось все труднее. Может быть, потому, что каждый глоток воздуха нес ее запах, ее шепот. И в какой-то момент в душе словно что-то щелкнуло и сорвалось окончательно. Драко вдруг понял, что отчаянно хочет спрятаться в кольце ее рук. Как тогда, когда ему снился кошмар, а она отогнала наступающую тьму. Мысль показалась постыдной и недостойной. Остатки гордости или глупости ощетинились в душе. И тогда он просто ушел.

Встать и почувствовать, как ее обессилевшие руки соскользнули с плеч, оказалось совсем легко. И пройти через бесконечно длинную комнату целых восемь шагов оказалось тоже легко. И не вздрогнуть, когда она окликнула, было тоже легко. Отпереть дверь и выйти в коридор оказалось легко. И сделать первые двадцать два шага тоже. А потом он вдруг споткнулся и, едва удержав равновесие, обернулся. Почти ждал, что увидит ее у оставленной двери, направившую на него волшебную палочку. И был готов сдаться на милость победителя, потому что он проиграл в этой битве.

Но коридор был пуст. Он выдумал ее. Как предательскую подножку, которой не было, — просто тело вдруг стало непослушным, и нога зацепилась за ровный камень. Он все выдумал. И эти несколько дней трепетного ожидания и разговоров ни о чем он тоже выдумал. Эта жизнь — ненастоящая. Настоящая ждала там — за стенами Хогвартса. И Драко чувствовал, что ожидание вот-вот закончится.

Вот тогда-то подступила постыдная дрожь. Драко с ужасом чувствовал, что волна неконтролируемой истерики накрывает его с головой. Еще миг, и он уже не сможет остановиться. И не на что переключиться, не на что ее направить. Он старался привычно думать о Поттере, но образ гриффиндорца был смазан и постоянно ускользал, оставляя вместо себя то бледную Грейнджер, то заплаканную Блез. Драко резко остановился и прижал кулак к губам. Не помогло. Тогда он просто прикусил согнутый палец. Кроме боли — эффекта ноль. И в тот момент, когда он практически готов был рвануть назад в сторону музыкальной гостиной, сдернуть ее с пуфика, прижаться к ней, спрятаться в кольце ее рук, когда готов был совершить то, за что остатки гордости возненавидели бы его до конца жизни, из-за поворота появился Северус Снейп, и Драко сразу перестал дрожать. Появился кто-то, кто сильнее. Тот, кто многое знает и может помочь. Тот, кому Драко еще верил.

Северус Снейп на миг замедлил шаг, увидев юношу, а потом стал приближаться еще быстрее. И Драко наконец вышел из ступора и тоже пошел навстречу.

— Что с тобой? — обеспокоенно спросил декан.

— Со мной? Все… все… нормально. Я просто…

— Боишься? — негромко подсказал Снейп, вглядываясь в Драко, словно выискивая ответ в его лице.

Юноша угрюмо кивнул, а потом попытался заговорить, но подбородок жил собственной жизнью и отказывался переставать дрожать, отчего зубы противно стучали.

— Выпей! — на ладони декана появился пузырек с темно-бурой жидкостью.

— Чт-т-то эт-то?

— Пей давай! Не отравлю.

Голос Снейпа был преувеличенно строг. Драко по-прежнему смотрел на пузырек. Тогда Снейп сам его откупорил и ткнул в руку старосты. Драко наконец сжал ладонью теплое стекло и вдруг успокоился. Даже до того, как сделал глоток. Просто тепло ладони Северуса Снейпа предалось ему, и жизнь стала веселее.

Зелье обожгло горло и заставило икнуть.

— Гадость, — выдавил из себя Драко.

— Побольше уважения, юноша, — устало произнес Снейп. — Эта магия старше тебя раз в тридцать.

Драко усмехнулся.

— Ну как? Успокоился?

— А оно так сразу действует?

— Да. Времени у нас нет.

Драко почувствовал беспокойство. Впрочем, не ту волну, что накатывалась все утро, а небольшой ручеек. Все-таки Снейп — мастер. Зелье действительно давало моментальные результаты.

— Что случилось? — спросил Драко, с удивлением слыша свой спокойный голос.

— Случился Темный Лорд, — невесело откликнулся декан.

— В каком смысле?

— Пойдем.

— Пойдемте, — согласился Драко, решив, что за этой черной мантией хоть в пекло. Не страшно. И откуда такое умиротворение?

Отметины на прикушенном пальце казались чем-то нереальным, точно из другой жизни. Драко отвел от них взгляд и только тут заметил, что Снейп ведет его… в кабинет Дамблдора.

Перед Горгульей Драко попытался было вяло возмутиться, но вдруг вспомнил, что это — Снейп, и с ним нестрашно.

Директор сидел за своим столом и что-то писал. Так буднично, словно ничего не случилось. Словно это не… Драко едва не расхохотался. А ведь у директора и впрямь ничего не случилось. Это же Драко заварил кашу, с чего бы Дамблдору переживать? Да и Снейп мог бы сейчас спокойненько наслаждаться отпуском, а не подталкивать Драко к креслу в директорском кабинете.

Дамблдор поднял взгляд и устало улыбнулся. Драко кивнул в ответ, отстраненно понимая, что сейчас получит порцию патетики о том, что он, Драко, правильно поступил. О сложности и правильности выбора, о…

— Ты позавтракал?

— Простите? — Драко понял, что действие зелья не повлияло на способность удивляться.

— Ты успел поесть?

— Вряд ли, — хмуро откликнулся Северус Снейп из соседнего кресла.

Драко подумал, что должен чувствовать себя уязвленным оттого, что декан не посчитал его способным самому вести разговор. Но вдруг понял, что его радует эта забота. Своеобразная забота человека, не привыкшего ее показывать.

— Тебе нужно поесть, — негромко произнес Дамблдор.

На краю стола появился поднос с бутербродами и кружкой дымящегося чая.

— Мне не хочется, — попытался воспротивиться Драко, но то ли от действия зелья, то ли от опустошенности, вызванной отступившей истерикой, под пристальным взглядом Снейпа послушно взял бутерброд. С удивлением понял, что у еды есть вкус, хотя до этого казалось, что он его не почувствует.

Пока юноша жевал бутерброд, запивая его горячим чаем, мужчины молчали. Драко понимал, что это глупо — не для завтрака же его пригласили, однако тоже молчал. Поглотив последний кусок и сделав большой глоток, он повернулся к Снейпу.

— Заставить съесть что-то еще, я так понимаю, не получится? — спросил тот.

— Я сыт, спасибо.

— Хорошо. Тогда начнем, пожалуй.

Снейп стряхнул невидимую пылинку с манжеты, откинул волосы с лица.

— На мое имя пришло письмо от твоего отца.

Драко почувствовал, что желудок нехорошо сжался. Зачем его кормили? Что за манера, сначала… Снейп чуть улыбнулся, словно угадал, о чем думал мальчик.

— Что в нем?

— Люциус хочет, чтобы ты приехал.

Драко услышал сухой смешок и не сразу понял, что издал его именно он.

— Почему он написал вам?

Юноша поднял взгляд на своего декана. Северус Снейп на миг промедлил с ответом, но именно этот миг заставил Драко понять, что его дела плохи. Очень плохи.

— Он решил, что мне удастся тебя убедить.

Зачем эти разговоры, если все понятно? Все давно было понятно, еще до его рождения. Драко закинул ногу на ногу и сцепил пальцы на колене.

— А вам удастся меня убедить?

Он чуть улыбнулся. Снейп не улыбнулся в ответ.

— Это еще не все. Я… получил два письма.

Дамблдор чуть придвинулся к столу, но Драко уловил его движение лишь краем глаза. Сам он, не отрываясь, смотрел на протянутый деканом лист пергамента. Он был сложен так, что Драко была предложена к прочтению лишь небольшая часть текста из середины письма. Но замер юноша не по этому. Он узнал почерк… матери.

Несмотря на поистине волшебное зелье, пергамент дрожал в его руке, пока он медленно вчитывался в строки, написанные знакомым почерком, отмечая про себя, что строчки неровные, точно она торопилась или волновалась.

Текст достигал сознания, только если каждое предложение Драко прочитывал по два-три раза.

«…выхода. Правда.

Ты должен сделать все, чтобы не позволить Драко уехать. Я не знаю, как они попытаются его вызвать: камин, портключ… Не знаю. Просто защити его. Ты сможешь. Я знаю.

На доме моего деда родовая защита. Перед тем, как уехать, я поставила новую. Теперь лишь Драко и тот, кого он проведет добровольно, может туда попасть. Заклинание Марисы…»

Драко все смотрел и смотрел на строчки, отгоняя непрошенную панику, а потом наконец глухо выговорил:

— Нарцисса там? В имении?

— Как видишь.

— А это не может быть… подделка?

— Нет, Драко, я проверил, — тут же отозвался Северус Снейп.

Драко резко наклонился вперед, прижав ладони к лицу. Наполовину смятое письмо так и осталось в его руках.

— Почему? — выдавил он. — Она же должна была остаться в доме деда. Ее не должно было там быть…

— У нее были причины.

— Причины? — Драко почти выкрикнул в лицо Снейпу. — Какие причины?

— Поверь, Драко. К тому же дело сделано. Поздно спрашивать, почему.

— Что за «заклинание Марисы»?

Драко по-прежнему смотрел на зельевара. Он почти забыл о существовании Дамблдора. Мир сейчас состоял из человека, которому он верил. Еще верил.

— Твое кольцо — фамильный артефакт, — Драко бросил взгляд на перстень. — С его помощью можно присматривать за тобой, начиная от местонахождения и заканчивая эмоциональным состоянием. А еще влиять на какие-то твои поступки. Через расслабленное сознание.

— Во сне? — быстро откликнулся юноша.

— Чаще всего, да. Еще с помощью зелий и дополнительных заклинаний, но сон — самый простой способ.

«А ты никогда не думал, что это может быть заклятие?»

Драко потянулся к кольцу, повертел его на пальце.

— А что с Марисой?

— Твоя мама и Мариса создали противовес. Твой медальон. Кровь матери и еще одного кровного родственника-мага. Это довольно сложное заклинание. После… гибели Марисы медальон стал сильнее. Он нейтрализует действие перстня, и тоже... присматривает за тобой. Только в ином роде. Он просто дает знать, когда тебе грозит опасность, и реагирует на твое настроение и настроение тех, кто рядом.

Драко сдержал порыв вытащить медальон из-за ворота свитера. Он и так знал досконально каждый его завиток. Поэтому он просто прижал ладонь к груди, словно благодаря кусочек серебра.

— Почему вы показали мне письмо?

Драко вновь посмотрел на бледное лицо декана. Этот человек знал его мать. Судя по тону письма, знал очень хорошо. Наверное, так, как никто другой. Нарцисса безоговорочно верила мужчине, сидящему сейчас напротив Драко, раз отдала под его защиту самое дорогое. И это уже было достаточным основанием ни о чем не спрашивать. Да Драко и сам чувствовал, что Снейп не просто преподаватель, не просто педагог, призванный заботиться о благополучии студента. Было в нем что-то еще. Драко вглядывался в знакомое лицо. Черты профессора заострились, а под глазами залегли тени. Как же он, наверное, устал.

— Я считаю, что семнадцать лет — это достаточный возраст для принятия самостоятельных решений, — помедлив, ответил Снейп.

Драко резко обернулся к Дамблдору.

— А вы? Вы так считаете?

Слишком живо в памяти всплыло бледное лицо Поттера в больничном крыле и слова об ответственности и выборе.

— Я согласен с профессором Снейпом в том, что человека сложно защищать против его воли.

Драко улыбнулся.

— Вы собрались меня защищать?

Директор просто кивнул.

— Но вы бы предпочли, чтобы я не знал о письме матери.

Директор ничего не ответил, да Драко и сам знал ответ.

— Я поеду, — вдруг произнес он.

Сказать это оказалось совсем не страшно. Волшебное зелье. Декан Слизерина невозмутимо расправил мантию, точно и не ждал другого ответа, а Дамблдор, кашлянув, проговорил:

— Драко, я не буду пытаться тебя отговорить — это бесполезно. Я просто скажу, что Хогвартс — единственное место, где мы можем обеспечить тебе полноценную защиту. Сюда не сможет проникнуть даже Волдеморт. А за его стенами может случиться все, что угодно.

— Это всего лишь отсрочка, — негромко проговорил Драко. — Сколько это даст? Полгода? Я ведь не смогу вечно жить в этих стенах.

— Все может измениться.

— Да? Как, профессор? Кто это изменит? Неужели вы так верите в своего Поттера?

Альбус Дамблдор серьезно откликнулся.

— Верю, Драко. Верю.

— В таком случае, поздравьте его от меня, если он каким-то чудом снова останется жив.

— Мне бы хотелось, чтобы ты сам его поздравил.

Драко улыбнулся.

— А я надеюсь избежать участи жать ему руку добровольно.

Дамблдор с улыбкой приподнял брови, а Драко пожал плечами.

— Извините. У меня сегодня… своеобразный юмор.

Повисла тишина. Драко смотрел на свои руки и не знал, как попрощаться, и думал, прощаться ли вообще, или же просто встать и выйти из кабинета. И если выйти, то куда? Как именно отправиться? Камины, открытые во внешний доступ, находились не везде. И еще нужно решить, что взять и…

— Взять портключ, — прервал его мысли Снейп. — Камином воспользуешься моим.

Драко удивленно оглянулся на декана. Он что, говорил вслух? Вот тебе на!

— Камином лучше воспользоваться этим, Северус, — подал голос Дамблдор.

Мужчины несколько секунд смотрели друг на друга, а потом Снейп согласно кивнул.

— И нужно сделать то, о чем мы говорили.

Драко удивленно перевел взгляд с одного мужчины на другого.

— О чем вы?

— Мы не можем отпустить тебя просто так, Драко. Слишком опасно. Для тебя и для миссис Малфой, — просто ответил директор.

Сборы не заняли и десяти минут. Дамблдор молчал, но Драко почему-то чувствовал, что директор творит заклинание. Как? Он не знал. Просто чувствовал. Словно внутри дрожала какая-то струна. Он не был знатоком древней магии и просто не знал, что человек, на которого направлено действие заклятия, непременно это чувствует.

Юноша отвел взгляд от директора и посмотрел на Северуса Снейпа. Декан был мрачен и сосредоточенно водил палочкой над медальоном Драко, держа его на раскрытой ладони. Когда Снейп попросил снять медальон, Драко и не подумал отказать. Он верил Снейпу. Так, как никому другому. Драко попытался расстегнуть серебряную цепочку и не смог. Тогда он просто стянул ее через голову, чувствуя при этом непонятное сопротивление. И это знание оказалось полезным. Значит, медальон невозможно снять просто так. Мариса, видимо, позаботилась и об этом. И вот теперь Снейп делал из медальона портключ. Теперь главное: успеть использовать его до того, как Пожиратели его отнимут. Если отнимут — фамильные медальоны вещь неприкосновенная.

Несколько напутствий, дрожь в коленях и рука Северус Снейпа, сжавшая его плечо. Теплая. Уверенная. Напряженный взгляд почти черных глаз.

— Удачи, Драко. Я жду вас с Нарциссой.

— Мы оба любим черный чай, — нервно усмехнулся Драко.

— Я помню.

И перед тем, как шагнуть в камин, он вдруг сорвет с пальца фамильный перстень, с которым не расставался четыре года, и протянет его Снейпу.

— Я потом заберу.

Рука зельевара не замедлится ни на миг, потянувшись за артефактом. Возможно, на перстне заклинание от чужаков, и принявшего его ждет опасность. Но в такие минуты об этом не думают. В такие минуты просто делают то, что велит сердце.


* * *

Северус Снейп сидел за своим письменным столом и смотрел на чернильницу. В голове крутился миллион мыслей, но он привык их систематизировать. Эмоции не доводят до добра. Вот Северус и пытался просчитать все последствия их действий хладнокровно.

Письмо от Нарциссы он получил раньше, чем от Люциуса. В нем она путано пыталась объяснить, зачем едет в имение. Дом Фаргуса Блэка был защищен от визитов всех, кто не носил фамилию Малфой. И это была первая ошибка Нарциссы. Если бы она чуть раньше рассказала, что намерена делать, Северус бы обязательно отсоветовал. Но теперь горевать поздно. Была проблема. И ее нужно было решать.

Люциус сумел попасть в дом и каким-то образом убедил Нарциссу в том, что она должна отправиться в поместье. Что это было? Заклинание? Вряд ли. Тогда бы она не смогла написать это письмо и, тем более, поставить защиту на дом. Мудрое решение немного запоздало. Значит, она поехала добровольно. Причину Северус видел в одном — попытка защитить Драко. Нарцисса поняла, что они непременно вытянут Драко из Хогвартса. По доброй воле или нет, но он окажется в имении. Она и написала-то письмо без особой надежды, что Северус сможет удержать сына в школе. Скорее для того, чтобы он что-нибудь придумал. Сама же решила быть на месте событий.

Интересно, был ли у нее план? Ведь в ее присутствии от Драко можно будет добиться всего, чего только пожелает Темный Лорд. Она не могла не осознавать этого. Или же… Нарцисса решила повторить то, что некогда сделала Лили Эванс. При этой мысли в груди глухо заныло. Материнская защита. Если мать гибнет, защищая сына, он становится... почти неуязвим и неправдоподобно везуч в схватках со смертью. Особенно против тех, кто когда-то спровоцировал эту защиту. Вот оно.

Северус откинулся на спинку стула и неверяще посмотрел в стену. Как же он сразу не понял? Как позволил Драко уйти, не предупредив об этом?!

То, что Нарцисса могла так поступить, казалось, с одной стороны, логичным, а с другой — чертовски неправдоподобным, потому что… потому что с Лили все понятно. Она когда-то училась в школе авроров и, возможно, творила защиту на всякий непредвиденный случай. Скорее всего, она предполагала, что на их дом однажды могут напасть. Мысли о Лили всколыхнули в душе привычную волну тупой боли.

Северус сделал глоток остывшего чая и устало потер лоб. Нарцисса... Нарцисса делала это сознательно. И чертовски глупо. Потому что Лорд наверняка подобное предвидел и больше не попадется на ту же удочку; тем более что он никогда не доверял Нарциссе и, кажется, все эти годы ждал от нее чего-то в этом роде. А еще Северус вдруг понял, что так поступить может только совершенно отчаявшийся человек. Человек, которому не на кого положиться в этой борьбе. Только на себя.

Почему? Ну почему она не посоветовалась?! Боялась того, что он станет отговаривать? Разумеется, он стал бы. Но не из-за того, что боялся ее потерять. Не только из-за этого. Шаг Нарциссы — это сплошные неконтролируемые эмоции. Если бы она хоть чуть-чуть подумала головой, то увидела бы всю глупость своей затеи.

Странно складывается жизнь. Мариса… Теперь Нарцисса… их защита была призвана спасти одного-единственного человека. И очень скоро Драко сам это поймет. И что тогда? Согласится ли он с такой ценой за свое спасение?

Это — тупик. То, что Драко не оставит Нарциссу там, Северус понял сразу. Безошибочным чутьем, по тем оттенкам эмоций, которые появились в последние месяцы у мальчика при словах о матери. Северус осознавал, что это — безумие. Вряд ли семнадцатилетний волшебник сможет что-то противопоставить силе, с которой столкнется. Он же не Поттер, который может наклониться завязать шнурок, избежав тем самым летящего заклинания. И все потому, что звезды так легли. С Драко все иначе.

Северус быстро встал из-за стола и прошелся по кабинету. Он упустил время. Он! Как он мог не додуматься сразу?! Да, сначала он был обеспокоен отъездом Драко… А все Грейнджер. Сама что-то напутала и его ввела в заблуждение. Но потом-то! Потом!

Мысли вернулись к письму Люциуса. И где-то на дне души шевельнулась надежда. Сначала, увидев гербовую печать, Северус почувствовал волну злости, но прочитав несколько строк, так и прирос к месту. Первой мыслью было: это писал не Люциус.

Однако проверка показала, что строки выводил именно Малфой-старший. Причем писал не под действием империо. Слишком… настоящим было письмо. За долгую жизнь человека, работающего на две стороны, Снейп повидал всякого. Он видел письма, написанные под воздействием заклинаний рукой, дрожащей от боли, страха, гнева. Порой письма были логичны до оскомины. Значит, писались под чью-то диктовку. Такие письма были видны по первым строкам. Это же письмо было... пустым. Северус не к месту вдруг вспомнил о том, как однажды, еще работая в лавке Олвана, возвращался домой по темной улице. Мог бы вернуться камином, трансгрессировать, но предпочел идти, слушая шорох листьев под ногами. В ту пору он любил думать на ходу. На темной и неприветливой улице горел один-единственный фонарь. Тускло-желтый, раскачивающийся на осеннем ветру. Словно кусок чужого солнца, пойманный и запрятанный в прочную клетку за толстое стекло. Тогда Северус подумал об одиночестве. Одинокое пятно среди черноты. Этот же фонарь он вспомнил, скользя напряженным взглядом по строчкам, написанным Люциусом. Почему?

В письме не было ничего и в то же время было все… Как объяснить? Люциус рассказал о том, что Нарцисса прибыла в поместье, и он хотел бы видеть Драко дома на зимних каникулах и просит Северуса поговорить с сыном.

Вот эти-то строчки и заставили зельевара так сжать пальцы, что хрустнуло и разлетелось на кусочки длинное перо. Так непохоже это было на всегда спокойного и заносчивого Люциуса. Впервые не было снисходительности, не было пренебрежения. Была... усталость. Старший Малфой словно перекладывал ответственность на кого-то более сильного. Ведь прекрасно понимал, что Снейп сам решит, поговорить с Драко, или же сделать вид, что письма не было. Что это было? Доверие? Вряд ли… Скорее осознание того, что Северус может сделать что-то из того, что сам Люциус сделать уже не в силах.

Северус вспомнил, когда видел гордого отпрыска старинного рода в последний раз. Это было в банке Гринготтс, куда Северус заехал по делам Хогвартса, а Люциус, видимо, по своим собственным. Малфой в дорогом костюме выделялся на фоне темной стены грубой кладки изяществом и неистребимым налетом изысканности. Словно драгоценный камень на фоне неподходящей ему оправы. Он поприветствовал Северуса легким кивком и тут уже отвернулся, давая понять, что совсем не расположен беседовать с деканом собственного сына. Тогда душу кольнуло подобие досады. Прошло много лет, но Северус до сих пор болезненно воспринимал пренебрежение к собственной персоне.

А вот сегодня это письмо. Хотел бы он видеть глаза Люциуса в тот момент, когда писались эти строки. Почему-то казалось, что привычного самолюбия в его взгляде не было вовсе. А еще к письму прилагался чистый лист пергамента. Точно Люциус по ошибке не заметил, что пишет на двойном листе. Но Северус слишком хорошо понимал, что в такие минуты подобных случайностей не допускают. Даже ему пришлось повозиться с заклинанием. На чистом листе проступили строки. Читая подробный перечень имущества, переходящего в наследство Драко, список необходимых процедур для вступления во владение той или иной вещью, тайны старых семейных реликвий, Северус все больше мрачнел. Он не был готов к такой мере ответственности и вместе с тем понимал, что это теперь его ноша. Странно распорядилась жизнь. Именно ему доверили судьбу своего сына одновременно Нарцисса и Люциус. И если с Нарциссой все было понятно, то шаг Люциуса просто сбил с толку.

А потом Северус подумал о Драко. О мальчике, мать которого решилась на последний отчаянный шаг, обреченный на провал, в этом Северус не сомневался, а отец вот так устало и без особой веры в успех вложил судьбу сына в чужие руки. И понял, что готов на многое ради того, чтобы еще раз увидеть улыбку старосты своего факультета.

Нужна помощь. Помощь сильного мага.

Альбус Дамблдор был против того, чтобы Драко знал о письмах. Он все еще надеялся защитить мальчика и никак не желал соглашаться, что защита и сокрытие правды — это совершенно разные вещи, и что Драко должен принять решение сам. Однако прав Дамблдор был в одном. В Северусе, негромко доказывающем директору необходимость оповестить Драко, в тот миг говорила не только забота о старосте, но и мысли о Нарциссе. И с этим декан Слизерина даже не стал спорить.

Они сошлись на том, что Драко нужно рассказать о письме Нарциссы. Про характер письма Люциуса не было сказано ни слова. Почему? Оно мало что меняло в расстановке сил, но могло сбить Драко с толку, дать надежду на то, что могло не сбыться. И Северусу очень не хотелось, чтобы Драко испытывал иллюзии, отправляясь домой. Вдруг зельевар ошибся, и Люциус в этом письме не был честен? Когда видел за свою жизнь так много, не веришь порой даже себе. Что уж говорить о других.

И вот теперь оставалось ждать. Драко отправился в поместье, нервно теребя серебряную цепочку на шее. К древней магии, наложенной на него Марисой, добавилось одно новое заклинание. Единственный шанс Драко. Ему нужно просто оказаться рядом с Нарциссой. Дамблдор повторил это несколько раз, на что мальчик сосредоточенно кивнул, закусив губу. Голубые глаза старого волшебника внимательно смотрели поверх очков-половинок, и сильная рука сжимала мальчишеское плечо. Он только что пообещал, что Драко не будет один там, в ставшем вмиг враждебным доме. И Драко снова кивнул, хотя верил в это, кажется, с трудом.

Не верил и Северус. Конечно, он верил в почти безграничную силу Дамблдора. Но вот это маленькое «почти» заставляло бестолково переставлять с места на место предметы на письменном столе и то и дело поглядывать на часы. Северус ненавидел бездействие. Почти так же, как в далекой молодости компанию гриффиндорцев.


* * *

Как медленно тянется время, когда чего-то ждешь, и как летит оно, когда ты счастлив. Как хочется порой ускорить его бег, а порой остановить навеки.

Гермиона бродила по опустевшему замку и сама не замечала, куда несут ее ноги. Несколько раз с удивлением обнаруживала себя в самых отдаленных частях замка. Причем часто при помощи отчитывающих ее портретов.

Она не пошла на праздничный обед — потребность в еде отпала, как нечто ненужное, а сидеть просто так рядом с друзьями, пытаясь делать вид, что все прекрасно, было выше ее сил. Все силы остались там — в музыкальной гостиной. Сначала Гермиона пошла в сторону гостиной Гриффиндора, но столкнулась с друзьями и поняла, что совершила ошибку. К счастью, Аманда не отпускала Рона от себя ни на миг, и он ограничивался тем, что бросал на Гермиону взгляды, обещающие допрос с пристрастием. Кэти же так крепко держала Гарри за руку, что он, кажется, чувствовал себя неловко — они парами, а Гермиона одна. И при этом обидеть свою девушку, высвободив руку, все же не решался.

Гермиона перебросилась с друзьями парой слов, пообещав, что подойдет в главный зал попозже, наблюдая, как Кэти прижимается щекой к плечу Гарри, и ее волосы липнут к его подбородку.

Кажется, друзья не очень хотели отпускать ее одну, но им пришлось.

Бродя прохладными коридорами, она отчаянно хотела увидеть его силуэт. Но встретила всего-то двоих людей. Один раз Филча, и выслушала от него бурчание по поводу шатающихся бездельников, второй раз какого-то младшекурсника. Его не было. Он уже казался несбыточным сном. На смену слезам и отчаянию пришло отупение.

Через какое-то время Гермиона почувствовала, что замерзла. Эта часть замка отапливалась плохо, и когда метель дула в окна, стылый ветер летал по коридорам, задувая факелы на стенах.

Гермиона повернула в сторону гостиной. Наверное, праздничный обед закончился. Значит, там будут любопытные взгляды. Девушка вздохнула. Все равно придется когда-нибудь туда входить. И рассказывать. Рассказывать свой страшный сон.

В гостиной сидела лишь Джинни. Видимо, она не пошла на праздничный обед, или же просто быстро вернулась. Джинни сидела в кресле, в котором обычно располагался Гарри, и листала какой-то журнал, закинув ногу на ногу. Она была одна в праздничный день. Гермиона почувствовал смесь досады и благодарности. Девушка явно ждала ее.

Младшая Уизли взглянула на Гермиону мельком, потом вновь вернулась к журналу, но тут же взгляд метнулся обратно, и Джинни прижала ладонь к губам. В голубых глазах появился испуг.

Гермиона молча покачала головой, давая понять, что разговаривать сейчас просто не может. Она направилась в свою комнату. Не хотелось быть одной, но слушать советы или выворачивать душу наизнанку хотелось еще меньше.

Джинни молча пошла следом.

В комнате царил порядок. Везде, за исключением стола, на котором пергамент был разбросан и смят.

Гермиона села на кровать. Джинни опустилась рядом.

— Хочешь чего-нибудь?

Гермиона повернулась к девушке. Почему она всегда считала, что их с Джинни не связывает дружба? Из-за осадка, оставляемого ревностью сестренки Рона насчет Гарри? Но ведь в моменты, когда Гермионе была нужна помощь, рядом оказывалась именно эта девочка. Именно она порой умела смолчать в самый подходящий момент. Гермиона улыбнулась.

— Спасибо тебе, Джин. Ты… здорово, что ты есть.

Джинни улыбнулась в ответ, хотя взгляд по-прежнему был выжидающий.

Гермиона произнесла:

— Он вчера ушел, — она взмахнула рукой, пытаясь что-то сказать. — Я… соврала ему летом. Думала, что это неважно, что все равно так далеко у нас не зайдет. К тому же он… он… В общем, помолвлен. Почти. А я вчера случайно проговорилась, и он ушел. Знаешь, самое страшное то, что он поверил мне тогда, когда я врала, и не поверил теперь, когда я говорила правду. Смешно.

Джинни смотрела на Гермиону и не узнавала. Рассудительная, строго следующая правилам и нормам? И больше всего удивляло не то, что Гермиона могла обманывать или встречаться с помолвленным человеком. Нет. Все — люди. Все совершают ошибки. Удивляло то, насколько для нее это важно. Джинни никогда бы не могла подумать, что прагматичная Гермиона может походить на бледную тень самой себя из-за… любви.

— Может, тебе стоит с ним поговорить? — осторожно произнесла Джинни.

Гермиона усмехнулась.

— Я попробовала.

— И?

— Он вежливо выслушал и ушел. Снова.

— А что сказал?

— Ничего.

— Вообще ничего?

— Ни слова, Джин! Ни одного.

— Странный он. Даже не упрекал?

— Молчал. Просто молчал. Наверняка знал, что это — хуже всего.

— Знаешь, мне, конечно, сложно что-либо говорить, я его не знаю, но попробуй подождать. Он должен остыть. Не может же он еще полгода молчать. А глядишь, остынет, и голова заработает. Вряд ли так уж страшен был твой обман.

— Страшен.

— Гермиона, я знаю тебя много лет. Ты не можешь поступать плохо. Просто не умеешь. Так что переставай грустить, приводи себя в порядок и пошли веселиться. Глядишь, встретим его, а он уже в настроении слушать или говорить.

Джинни улыбнулась. Гермиона покачала головой. Все-то у Джинни легко. А может, она права?

— Хорошо. Только у меня к тебе просьба будет. Можешь взять у Гарри Карту Мародеров? Мне она нужна, а объяснить я им пока ничего не могу. Рон уже утром брал ее для меня, что-то соврал насчет своей Аманды. Теперь, чувствую, не успокоится, пока всю правду из меня не вытрясет.

Внезапно Джинни улыбнулась.

— Я же говорю, жизнь налаживается. Карта у меня. Когда ребята шли на праздничный обед, Рон попросил меня подержать ее у себя, потому что в спальню ему было лень идти, а показывать Аманде… сама понимаешь.

Джинни вихрем выбежала из комнаты и через минуту вернулась со старым пергаментом в руке. Пока Гермиона, не знавшая, как ее благодарить, листала пожелтевшие страницы, Джинни прохаживалась по комнате, с преувеличенным интересом рассматривая предметы, которые видела до этого не один десяток раз.

Гермиона сидела на кровати и напряженно всматривалась в старые листы пергамента, выискивая одно единственное имя. И не находила. Никогда еще территория Хогвартса не казалась ей такой неправдоподобно огромной. Страница за страницей, разворот за разворотом. Замок, озеро, квиддичное поле. За эти тридцать минут она узнала о территории школы больше, чем за последние шесть с лишним лет. До рези в глазах она всматривалась в движущиеся точки, вчитывалась в знакомые и малознакомые имена. Пока истина не стала очевидной.

Гермиона Грейнджер вскочила с кровати и бросилась к выходу. Мимо недоуменно глядевшей на нее Джинни, вниз, в гостиную, мимо Гарри и Кэти, обнимавшихся на диване. Сквозь дверной проем. Не слыша окриков, не разбирая дороги.

Джинни Уизли закрыла Карту Мародеров и положила ее на письменный стол. Устало потерла висок и спустилась в гостиную в глубокой задумчивости.

На диване напротив камина сидела недовольная Кэти, рядом с растерянным видом поправлял свитер Гарри. Он смотрел в сторону дверного проема. Потом обернулся к Джинни, что-то сказал Кэти через плечо и шагнул навстречу младшей Уизли.

— У тебя все нормально? — осторожно спросил Гарри.

— Да. А у тебя? — откликнулась Джинни.

Гарри просто кивнул и потер подбородок, потом нос.

— У тебя минута есть?

— Хоть две, — улыбнулась Джинни. — Только Кэти, боюсь, это не понравится.

Гарри оглянулся на свою девушку, помахал ей, та помахала в ответ.

— Нормально. Я спросить хотел… Что с Гермионой?

Губ Джинни коснулась невеселая улыбка. Вот он — Гарри Поттер. Человек, которым она грезила шесть лет своей жизни. Стоит совсем рядом, и она видит свое отражение в стеклах его очков, тонет в зелени его глаз. А он стоит в нескольких шагах от своей девушки, которую обнимал еще минуту назад, и думает совершенно о другой. Джинни ожидала почувствовать привычную ревность. Но вместо нее ощутила жалость. К себе, к нему, к глупышке Кэти и умчавшейся неизвестно куда Гермионе. Ей вдруг захотелось обнять его, потрепать по взлохмаченной шевелюре, но вместо этого она произнесла:

— Этот вопрос лучше задать ей.

— Она молчит, — досадливо отмахнулся Гарри.

— Значит, у нее есть причины. Она большая девочка.

Гарри вздохнул. Джинни проследила, как резко поднялись и опустились его плечи под темно-зеленым свитером, связанным ее матерью. Слева на груди был вышит золотистый снитч. Гарри вряд ли знал, что вышивала его именно Джинни.

— Я… просто беспокоюсь, — выдохнул он наконец.

— Я тоже. Но я уверена, если ей понадобится помощь, она обратится. Так что расслабься и наслаждайся… — Джинни сама смутилась оттого, что хотела сказать и неловко закончила: — …отдыхом.

Гарри приподнял брови, а потом чуть улыбнулся. Джинни улыбнулась в ответ.

Кажется, он хотел еще что-то добавить, но в этот момент в гостиную влетел Рон и направился прямиком к ним.

— Да что же это за дурдом? — возмутился Гарри. — Здесь кто-нибудь шагом ходит?

— Джин, ты мне нужна!

— Что случилось? — в один голос откликнулись Джинни и Гарри.

Вид у Рона был такой, будто с кем-то из родных что-то стряслось.

— Да… ничего не случилось. Мне Джинни… по личному вопросу нужна.

Гарри с Джинни переглянулись и дружно обернулись к Рону.

— Мне совет нужен по поводу Аманды, — недовольно буркнул Рон и, бесцеремонно подцепив сестру под локоть, потянул ее в сторону своей спальни.

Когда Джинни услышала вопрос о Гермионе, ей показалось, что она второстепенный персонаж в каком-то спектакле.

— Рон, давай вы будете мучить ее, а не меня! То ты, то Гарри. Я ничего не знаю!

— Ты с ней общаешься!

— Вы тоже!

— Ты девчонка!

— И?

— Может, у вас женские секреты.

— И ты считаешь, что я сейчас тебе выдам все наши женские секреты?

— Да!

— Рон, прекрати! Я все равно ничего не знаю.

— С кем она ушла с бала?

— Вчера?

— Нет, в прошлом году! — рявкнул Рон.

— Одна, — возвела глаза к потолку Джинни. — Я видела ее одну в коридоре.

— Далеко от гостиной?

— Не знаю. Не помню.

— Гриффиндорец.

— Что?

— Она встречается с гриффиндорцем.

— Шутишь, — откликнулась Джинни, а сама задумалась. В словах Рона был смысл. — С кем?

— Знал бы, не спрашивал, — огрызнулся Рон.

— А на бал она…

— Невилл? — охнул Рон. — Мерлин, она из-за Невилла так переживает?

— Брось, — фыркнула Джинни.

— Ты считаешь, что с Невиллом нельзя встречаться? — обиделся за однокурсника Рон.

— Брось. Ты понимаешь, что я не об этом. Невилл чудесный. Только это не он.

— Почему?

— Да потому что!

— Почему?

— Рон, променять Гарри на Невилла? Для этого нужно сойти с ума!

— А причем здесь Гарри?

— Не причем.

— Джин! Причем здесь Гарри?

— Все. Мне надоел этот разговор!

— Она что-то говорила о Гарри?

— Нет! Да! Ничего из того, что тебе или ему стоит знать.

Они замолчали. Рон, почесывая лоб, смотрел в пол. Джинни, скрестив руки на груди, сверлила взглядом стену.

— Ты все еще переживаешь из-за Гарри? — негромко откликнулся Рон.

— С чего ты взял?

— Показалось.

— Вот именно, показалось. Я пойду.

Рон кивнул. Настроение испортилось окончательно. Когда Джинни уже открыла дверь, она услышала его слова:

— Нет. Не Невилл…

— Почему?

— Часы. Вчера на столе Гермионы я видел мужские часы.

— Могли быть чьи угодно.

— Серебряные.

— Круг сужается, — глубокомысленно изрекла Джинни. — Нам осталось всего лишь спросить время у всех студентов из обеспеченных семей, или подождать, пока Гермиона сама все расскажет. Я — за второй вариант.

Рон что-то пробурчал, но Джинни уже не слышала. Она вышла из комнаты брата и решительно двинулась в сторону спальни. Одеться теплее и пойти на улицу. Надоели эти тайны до чертиков. Пусть сами разбираются, а она побудет зрителем в последнем ряду.


* * *

Гермиона бежала, что было сил, не замечая ничего и никого. Она едва не сбила с ног Рона и даже не остановилась на его окрик. Ей было не до того.

Ей казалось, что Драко сознательно остался на каникулах в школе. Это — его решение. И оно вдруг изменилось. Почему? В первый миг Гермиона подумала: из-за нее. Из-за ее слез, уговоров. А потом вдруг собственная значимость показалась ей нелепой и смешной, и предчувствие беды ледяной лапой стиснуло сердце. Что-то случилось за эти несколько часов, пока она бродила по замку и пряталась в собственной спальне. Что-то… непоправимое.

Гермиона бежала знакомыми коридорами в сторону кабинета директора Хогвартса. Бежала туда, куда пообещала себе не входить с этой проблемой. Но собственное обещание уже казалось нелепым. Повороты, ступени. Все слилось воедино перед лицом беды.

Перед статуей Горгульи она резко затормозила, упершись ладонью в холодную стену, и согнулась в попытке отдышаться. Перед глазами плыли круги, а сама она никак не могла придумать, что делать дальше, как попасть внутрь.

Внезапно Горгулья отъехала в сторону. Гермиона вздрогнула от неожиданности и некоторое время смотрела в открывшийся проем, ожидая кого-нибудь из преподавателей или же самого хозяина кабинета. Но никто не выходил. Коридор был пуст, а дверной проем по-прежнему приглашал войти.

Гермиона шагнула вперед.

В кабинете директора Хогвартса было светло. Десятки свечей витали в воздухе, даря свет и тепло. Весело потрескивал камин, на высоком насесте сидел Фоукс.

Здесь было уютно и… тревожно. Потому что сам хозяин кабинета стоял у приоткрытого шкафа, и лицо его озарялось серебристым свечением, идущим из Омута памяти.

Гермиона слышала об Омуте от Гарри. Видела подобные на иллюстрациях в учебниках, но воочию — впервые. Почему-то, со слов Гарри, она представляла некий неведомый хрустальный чан: светлый, невесомый, как мысли. Омут памяти был толстостенным, и свет, шедший от него, отнюдь не был… светлым. Понятней Гермиона сформулировать не могла. Потом вдруг подумала, что вряд ли здесь одни только радужные воспоминания, поэтому неоткуда быть свету.

Директор наконец обернулся. Глядя на то, как он медленно кивнул ей, словно во сне приподнял руку и указал на кресло, и все это молча, девушка впервые подумала, как же стар директор Хогвартса!

Она послушно присела в указанное кресло. Дамблдор какое-то время стоял напротив шкафа, а потом не спеша двинулся к своему столу. И снова Гермионе показалось, что движения даются ему с трудом. Волшебник опустился на свое место и поднял взгляд на девушку. И не было в этом взгляде привычной веселости, не было лукавого огонька. Лишь усталость и… тоска?

— Извините, — пробормотала Гермиона. — Я не хотела вам мешать. Просто…

— Ты пришла узнать о мистере Малфое...

Даже голос у директора был безгранично усталый. Гермиона кивнула, поджав губы. Мысль о том, что она бесцеремонно ворвалась в не самую подходящую минуту, крепла все больше.

— Что именно ты хочешь узнать?

— Куда он отправился?

— Домой.

— К себе домой? Но... ему нельзя! Это…

— Он так решил.

— Почему?

— У него были причины.

Гермиона дрожащей рукой потянулась к вороту свитера, потом провела ладонью по лбу.

— Там что-то случилось…

Она произнесла это еле слышно, отчаянно не желая знать ответ.

— Когда ты вошла, я как раз собирал воспоминания об этом.

— Вы? — не поверила сама себе Гермиона. — Вы были там?

— В некотором роде.

— Но… поместье ненаносимо. Туда может проникнуть лишь тот, кто по крови Малфой. Я так поняла. Или же по специальному пропуску… Он что-то говорил летом. Только…

— Физически проникнуть туда невозможно. Это правда.

— А как возможно? — затаила дыхание Гермиона.

— Проекция, — просто ответил Дамблдор.

Он говорил с ней, как с равной, считая, что она непременно поймет. Или же просто так устал, что не находил в себе силы объяснять. Знакомое слово отозвалось в мозгу какой-то ассоциацией, впрочем, Гермиона не могла с уверенностью сказать, что понимает, о чем говорит директор. Слишком измучена она была, чтобы так сходу вспомнить. А потом она быстро повернулась к шкафу и, сама не веря своей решимости, проговорила:

— Можно мне посмотреть?

Директор несколько секунд смотрел на нее молча, словно что-то решая, а потом негромко проговорил:

— То, что ты там увидишь, доставит мало радости.

— Я… я… знаю. Но я хочу. Я имею право знать, что случилось. Вы ведь сами знаете. Я не хотела становиться частью этого, но теперь...

— Семнадцать лет — достаточный возраст для принятия самостоятельных решений, — чему-то невесело усмехнулся директор.

Гермиона на всякий случай пожала плечами.

Уже стоя перед шкафом и глядя на склонившегося над чашей Дамблдора, она думала о том, что, возможно, переоценила свои силы, и вряд ли ей хватит мужества увидеть все, что случилось там. Но говорить об этом было поздно. Словно в ответ на ее мысли, Дамблдор произнес:

— Я покажу тебе не все... Незачем тебе видеть, с чего там все началось.

Гермиона набрала в грудь воздуха и склонилась к серебристой поверхности, думая, что непременно должна задохнуться в этой субстанции. Глупая мысль, но она упорно вертелась в голове. Наконец ее носа коснулось что-то на удивление теплое и… бестелесное. Как такое возможно, Гермиона не успела понять, потому что перед глазами все завертелось, и она почувствовала, что ее затягивает в воронку. Все глубже и глубже. Она еще попыталась испугаться, но не успела.

Мгновение, и ее ноги коснулись пола. Когда Гарри рассказывал о своих перемещениях в Омут памяти, материалистку Гермиону больше всего интересовал вопрос: если он здесь — бестелесная субстанция, то почему не проваливается сквозь пол? Вот и сейчас она стояла на полу. На каменном полу, припорошенном снегом. Гермиона быстро огляделась, стараясь привыкнуть к неведомому ощущению собственной бестелесности. Казалось, все было, как всегда, только немного кружилась голова, и сердце колотилось, как сумасшедшее. Но все мысли о собственном самочувствии вылетели из головы, едва она увидела его.

Гермиона попыталась бежать, но ноги приросли к полу от страха и безысходности. В эту самую минуту он осторожно поднимался с пола, придерживаясь о каменную стену. Его руки были стерты в кровь. Наверное, о камни. Он был бледен, и воздух вырывался из его груди прерывистыми хрипами. Гермиона быстро огляделась по сторонам. Судя по всему, они находились на вершине башни поместья Малфоев. Здесь дул ветер, прерывистый и сильный. Ветер развевал светлые волосы Драко, рвал его черную мантию. Ветер подхватывал пригоршни снега и бросал в лица собравшимся. А собравшихся было много. На тесной площадке люди стояли плечом к плечу в противоположной стороне от Драко Малфоя. Темный Лорд стоял чуть впереди остальных, сжимая в руке волшебную палочку. Гермиона впервые видела его так близко, что казалось, можно коснуться рукой. Летом в поместье Малфоев ей хватило того, что он прошел мимо, и сердце словно замерзло. А вот сейчас она не испытывала страха. Лишь ненависть. Ненависть к человеку, превратившему в ад жизни близких ей людей. Она вдруг подумала, как должен был чувствовать себя Дамблдор, находясь так близко и не имея возможности что-то сделать. Хотя… «проекция». Слово всплыло в памяти отрывком из учебника. Проекция… Это древнее заклинание, дающее возможность бестелесного перемещения следом за каким-либо объектом и возможность выброса магической силы. То есть, Дамблдор сегодня мог что-то сделать. Скорее всего, сил при таком бестелесном контакте хватало только на одно-единственное заклинание. Впрочем, Гермиона не была уверена. Помнила лишь, что проекцию фактически нельзя обнаружить. И очень надеялась, что Драко это хоть как-то поможет.

Позади Лорда стояли несколько человек. Лица их были в тени, и Гермиона не могла сказать наверняка, что кто-то из них ей знаком. Слева от Лорда стоял… Люциус Малфой. Гермиона нервно сглотнула и вдруг подумала, что же это за отец, который позволяет, чтобы с его единственным сыном вытворяли подобное. Девушка закусила губу, вглядываясь в бледное лицо этого мужчины. Он стоял, поигрывая волшебной палочкой, и неотрывно смотрел на сына. При этом его взгляд казался Гермионе напряженно-выжидающим. Или же это померещилось в надвигающихся сумерках. Сумерках?

«Время творит здесь презабавные вещи», — вечность назад сказал ей Драко Малфой.

Гермиона оглянулась на юношу. Он все так же стоял, придерживаясь за один из каменных зубцов, обрамляющих башенную площадку. Его дыхание по-прежнему было неровным, а сам он не смотрел на группу людей, изучая истерзанный снежный покров у своих ног.

На белом полотне проступали грязные пятна и капли крови.

Гермиона двинулась к нему. Ей не было дела до людей, оставшихся за спиной. Она шла к нему и ненавидела себя за то, что в его жизни были эти минуты, эта башня и этот снег. За то, что не смогла остановить.

Девушка смотрела на знакомое до боли лицо, и слезы текли по ее щекам.

— Думаю, ты все понял, Драко.

От негромкого голоса Темного Лорда по спине побежали мурашки.

Гермиона поежилась и увидела, как Драко поднял голову. Сколько же ненависти было в его взгляде! Неприкрытой, яростной и… бессильной.

— Вот теперь мы, наконец, поговорим о деле. У нас еще есть время оповестить гостей, подготовить торжество и провести все, что задумано.

— Я не слишком хорошо выгляжу для жениха, — еле слышно откликнулся юноша.

— Ирония здесь вряд ли поможет, мальчик мой, — тонкие губы Темного Лорда тронула усмешка. — Люциус, пригласи Нарциссу, пожалуйста. Может, ей удастся объяснить Драко, что такое долг, возложенный семьей.

Гермионе показалось, что Малфой-старший на миг окаменел, а потом посмотрел на Лорда.

— Люциус, я помню наш разговор.

Вновь улыбка. Люциус слегка кивнул и толкнул тяжелую дверь за спиной.

— Оставьте нас, — произнес Волдеморт оставшимся людям. Те молча покинули площадку.

Гермиона изо всех сил постаралась не зажмуриться, хотя поняла, что не выдержит, если увидит применение круцио к живому человеку. Тем более, к нему. И все же не зажмурилась, отчасти потому, что верила — Дамблдор не допустит, чтобы это продолжалось. Да и не стал бы он показывать ей такое. Он же... человек. Он же понимает.

Темный Лорд некоторое время молча смотрел на Драко, прислонившегося к высокому зубцу башни. За спиной юноши зимнее солнце окрашивало окрестности в оранжевый цвет. Кое-где блики были алыми. Завтра будет мороз. Дай Мерлин ему увидеть это самое завтра.

— Выбор, — негромко произнес Лорд, не дойдя до Драко нескольких шагов. — Выбор… Ты думал, он у тебя есть? Мальчик, мальчик… Я буду с тобой честен, потому что ты совершил ошибку, и я хочу уберечь тебя от ее повторения. Что есть выбор? Иллюзия. Не более. Выбор может быть лишь в тех переделах, что сильный предлагает слабому. Истина такова, что я — сильный, а вы — слабые. Мальчик мой, с этим просто нужно смириться. С этим можно жить, поверь. Живет же столько волшебников. И ты сможешь. К тому же качество жизни будет зависеть только от тебя. Можно не знать нужды ни в чем, и все свое свободное время посвящать любимому делу. У тебя наверняка есть хобби.

Драко смотрел на Темного Лорда из-под упавшей челки, и в его взгляде Гермионе чудилась настороженность, обреченность и что-то еще. Девушка никак не могла понять, что именно.

— У тебя есть два пути. Только два, мальчик мой. Спуститься сейчас вместе со всеми вниз, сделать вид, что ничего этого не было, отогреться, поесть, облачиться в праздничный наряд и уже через несколько часов обнять красивейшую из девушек. Или ты не считаешь мисс Забини красивой, достойной?

Темный Лорд улыбнулся в ожидании ответа.

— Не слышу.

— Считаю, — разлепил губы Драко Малфой.

Голос скрежетнул заржавевшей сталью. Он откашлялся.

— И есть второй вариант, — все с той же улыбкой продолжил Темный Лорд. — Смерть. Возможно, даже не мучительная, но смерть — это прах. Это много цветов сегодня и совсем ничего завтра. Когда я убью Гарри Поттера, о нем еще будут говорить какое-то время. Хотя тоже недолго. А о тебе не будет говорить никто. О тебе просто забудут. Твоя мама не переживет подобного горя. Твой отец поймет, что его сын опозорил семью. Твое имя будет забыто и стерто. Прах — это совсем не интересно, Драко. Признаюсь, мне бы хотелось склониться к первому варианту, но если ты будешь продолжать вести себя так же, боюсь, все произойдет менее радужно.

Наступила тишина. Темный Лорд смотрел на свои перчатки, Драко Малфой — в пол. Гермиона затаила дыхание. Она уже почти хотела, чтобы он спустился с этой башни туда, где ждет теплый очаг и жизнь.

— К тому же должен тебя огорчить, — вновь улыбнулся Темный Лорд, словно что-то вспомнив. — Если ты выберешь второй вариант, то твоей матери придется присутствовать при этом. Или же даже поучаствовать. Я еще не решил.

Гермиона в ужасе оглянулась на Драко и увидела, как он стиснул зубы, и на его скулах заходили желваки. Господи, что же делать!

Ответить Драко не успел, скрипнула кованая дверь, и на площадке появилась Нарцисса. На ней была меховая серебристая мантия. Женщина, пожалуй, выглядела бы ослепительной, если бы не бледность и то, как она сжала руки, увидев сына. За ее спиной стоял Люциус. Нарцисса неотрывно смотрела на Драко, Люциус быстро оглядел площадку, а потом, кажется, вздохнул с облегчением. На какой-то миг Гермионе показалось, что Малфой-старший ее увидел — таким пронзительным был взгляд серых глаз. Но потом она вовремя спохватилась, что это даже не мантия невидимка. Ее самой здесь просто нет.

— Нарцисса, — обратился Темный Лорд к миссис Малфой, — мы как раз беседовали с Драко, и он никак не может решиться. Либо эта башня, либо помолвка. Твой сын совсем не хочет обзаводиться семьей.

Нарцисса проигнорировала шпильку. Она во все глаза смотрела на сына. Драко так же смотрел в ответ. Наконец женщина улыбнулась и негромко произнесла:

— Я уверена, мой сын сделает верный выбор.

С этими словами она двинулась в сторону сына, но, сделав три шага, замерла, точно наткнувшись на стену. Драко весь подобрался, а Нарцисса попыталась преодолеть невидимую преграду. Гермиона не понимала, что происходит. Люциус, казалось, тоже. Один Темный Лорд забавлялся происходящим. Он обернулся к Люциусу и почти весело проговорил:

— Твоя супруга так предсказуема, Люциус. Встать между мной и сыном, вынудить меня использовать волшебную палочку. Это для нее довольно просто сделать — кровь вейлы, да и, чего греха таить, это милое создание может быть настоящей фурией, — Лорд жестко улыбнулся и, уже повернувшись к миссис Малфой, резко произнес: — Я не позволю еще раз использовать материнскую защиту против меня. Ты должна была подумать об этом, Нарцисса.

Гермиона увидела, как плечи Нарциссы едва заметно опустились. Видимо, ее план разлетелся вдребезги. Но поразиться тому, что эта женщина решила пожертвовать собой ради сына, Гермиона не успела, потому что ее внимание привлекло резкое движение.

Драко Малфой что-то сорвал с шеи, в отблесках заходящего солнца и подрагивающих факелов блеснула серебристая вспышка. Какой-то предмет летел в сторону Нарциссы.

Одновременно произошло несколько вещей. Темный Лорд выкрикнул, по сути, бесполезное Ступпефай, Драко ударился о стену, а Нарцисса по инерции схватила летящий в нее предмет и… исчезла.

Гермиона в ужасе застыла, ожидая того, что сейчас может произойти. Вот сейчас одно единственное заклинание, и все.

Люциус Малфой остался неподвижен. Его напряженный взгляд прирос к фигуре сына. Темный Лорд какое-то время молчал, не опуская палочку. Она была направлена на Драко, уже успевшего выпрямиться и снова смотревшего себе под ноги.

Гермиона нервно сглотнула и услышала негромкий голос Волдеморта:

— Поразительно. Как можно было пропустить портключ? Люциус?

Малфой-старший едва заметно развел руками.

— Кто это был? Нотт? Ничего нельзя поручить…

Темный Лорд повертел в руке палочку и обратился уже к Драко:

— Куда он вел?

— Далеко, — откликнулся Драко. — Дальше, чем вы сможете попасть.

— К проклятому магглолюбу? Мальчик, неужели ты не понимаешь, что вы по другую сторону? Да при первой же возможности твоя мать окажется в Азкабане. Они не смогут найти настоящих виновников и будут использовать тех, кто под рукой. Ты поразительно наивен. Дамблдор никогда не станет защищать кого-то, если ему это невыгодно. А выгоды от Нарциссы — ноль. Ты считаешь, что сможешь ее защитить?

— Я? Нет, наверное. Но там она будет под защитой.

— Драко, открою тебе тайну. Людьми очень легко управлять. Например, и часа не пройдет, как Нарцисса вновь окажется здесь, потому что просто не сможет оставить тебя одного. Возможно, у нее будет другой план. Возможно, она даже решится обратиться к аврорам… порой, находясь на грани отчаяния, люди совершают странные поступки. И сделает только хуже, как ты понимаешь. А ты вот этим глупым жестом резко уменьшил свои шансы на благоприятный исход. Или ты считаешь, что это игра?

— Можно вопрос? — негромко откликнулся Драко.

— Разумеется, мой мальчик, — голос Лорда неуловимо потеплел. Гермиона, вообще, заметила, как он быстро переходит от запугиваний к увещеваниям и делает весьма успешно и то, и другое.

Драко слегка усмехнулся этой перемене тона.

— Почему вы не пытаетесь провести посвящение силой?

Волдеморт обернулся к Люциусу и почти весело произнес:

— Наблюдательный юноша. Как ты понимаешь, Метка должна быть принята добровольно, ибо это — высшая ветвь магии. Принятая против воли, она может разрушить разум. Поэтому я просто берегу тебя, как видишь.

— Это единственная причина?

— У тебя есть основания сомневаться?

— Отец? — Драко наконец обернулся к Люциусу.

Его голос слегка дрогнул, когда он произнес это простое слово. Люциус едва уловимым жестом закутался в мантию поплотнее и негромко отозвался:

— Разум действительно может пострадать.

Темный Лорд оглянулся на говорившего, но Люциус продолжал смотреть на сына:

— Однако в твоем случае к этому риску добавляется еще заклинание, которое сопровождало твое рождение. В каких-то моментах его лучше не пытаться переломить.

— Что это значит? Какое заклинание?

— Так ты решил поговорить об этом, Люциус? Не лучшее время, — в голосе Лорда прозвучала усмешка. — Ну что ж. Позволь мне закончить. Твое рождение, Драко, предопределило заклинание.

Гермиона, застыв, смотрела на костенеющее лицо Драко Малфоя.

— Не желание отца, не любовь матери. Всего лишь древнее заклинание, позволяющее наделить ребенка некими силами. Наверное, ты задумывался, почему ты не видел родительской любви? Дети так наивны. Они считают, что их должны любить. Иных, конечно, любят. Но это тех, чье рождение желанно. Ты же не более чем результат продуманного плана!

Гермиона наконец оторвала взгляд от застывшего Драко и посмотрела на его отца. Люциус стоял, не шелохнувшись, лишь чуть подрагивал уголок тонких губ, да глаза были прикрыты, словно он старался не видеть того, что происходит. Гермиона подумала, что будь он помоложе, наверное, заткнул бы уши руками.

А вот Драко был моложе, и он поступил именно так. На миг прижал ладони к ушам и сделал шаг назад, упершись спиной в ребро зубчатого выступа.

Солнце скатилось по небу, словно огненный шар по ледяной горке, и сейчас оно едва касалось плеч юноши.

— Бред, — отчетливо проговорил он. — Я не хочу слышать этот бред.

— Охотно верю, мой мальчик, — невозмутимо произнес Лорд, и Драко отнял ладони и сцепил руки в замок, хрустя пальцами. А Лорд продолжил: — Но ты сам знаешь, что это не бред. Потому что он задевает, а задевает всегда лишь одна вещь — правда. Потому что от нее не отмахнешься, не сделаешь вид, будто никогда не слышал. За твои семнадцать с половиной лет никто не объяснил тебе, в чем дело. Ни отец, ни мать, ни так любимая тобой Мариса.

— Она знала?

— Они все знали, мальчик. Знали, но молчали. Сначала ты был слишком молод, а потом, наверное, так и не дал повода допустить мысль, что способен сам разобраться. Если бы ты так яростно не сопротивлялся нашей встрече, ты узнал бы об этом гораздо раньше, потому что каждый человек имеет право знать правду, тем более, если она касается его самого.

— Узнал бы я? И? Вы считаете, в благодарность я бы бросил свою жизнь к вашим ногам?

— Она и так у моих ног, мальчик. Я не буду извиняться за то, что ты родился вот так. Напротив. Я дал тебе шанс стать кем-то большим, нежели любой в твоем окружении, я дал тебе шанс возвыситься над этими ничтожествами, обрести подлинную силу и власть!

— Я не просил этого шанса! — голос Драко сорвался на крик.

— Знаю, Драко. Но так вышло. Теперь ты можешь либо продолжать прятаться от самого себя за криками и истериками, либо мы спокойно спустимся вниз, в тепло, и поговорим обо всем. Поверь, мне есть, что тебе сказать.


* * *

В то время как на высоте пятидесяти метров от земли происходили эти события, далеко от поместья Малфоев, в подземелье замка Хогвартс Северус Снейп пытался чем-то занять время в ожидании развязки.

Он сидел за большим письменным столом и перечитывал свиток пергамента, исписанный мелким почерком. Люциус Малфой будто знал, что что-то случится в этот день.

В дверь негромко постучали. Северус раздраженно обернулся на звук и ответил:

— Войдите.

Привычно оглядел стол, нет ли чего, что нужно спрятать от посторонних глаз, и лишь потом поднялся навстречу вошедшему. Да так и запнулся на полушаге.

В дверях стояла маленькая фигурка в бордовом свитере, а из-под черной челки смотрели настороженные глаза:

— Мадам Помфри просила передать список зелий, которые вот-вот закончатся.

Томас Уоррен неуверенно протянул листок пергамента. Северус несколько секунд смотрел на мальчика, понимая, что абсолютно не готов к этой встрече.

После разговора в лазарете он намеренно избегал ребенка. Все пытался свыкнуться с новыми ощущениями. Да разве с этим свыкнешься? Да еще вот так — на расстоянии. На лекциях он против воли задерживался взглядом на черноволосой макушке. Том сидел один, горбился, когда писал, и то и дело пачкал правую щеку чернилами, когда потирал ухо, не откладывая пера, над чем-то размышляя. И Северус в такие моменты чувствовал, что больше всего на свете хочет подойти к ребенку, посадить его ровнее, подарить хорошее перо и… осознание того, что он никогда так не поступит, выбивало из колеи. Поэтому он пока просто держался так же, как и всегда. Ждал. Чего ждал, и сам не мог сказать. Возможно, момента, когда все разрешится с Темным Лордом, потому что давать мальчику надежду и тут же во второй раз оставлять его сиротой Северусу совсем не хотелось. А ситуация оставалась непредсказуемой. И еще он просто боялся, потому что понятия не имел, как сказать Тому правду.

Он смотрел на неуверенно переминающегося с ноги на ногу мальчика и не знал, как поступить. Поэтому просто протянул руку за пергаментом и сказал:

— Спасибо.

— Пожалуйста, — себе под нос ответил Том и быстрым взглядом окинул кабинет.

В дальнем углу в котле побулькивало зелье. И глядя на то, как мальчик едва заметно вытянул шею, стараясь разглядеть кипящее варево, Снейп вдруг подумал: как он мог не замечать этого раньше? Мало кто из первокурсников так интересовался зельями — предметом одиночек. Не всем было дано понять, что, глядя, как бурлит жидкость в котле, улавливая букет ароматов от ее ингредиентов, можно было забыть, что ты совсем один, что у тебя нет друзей и близких.

Северус так и видел любопытство ребенка, но ему бы не следовало обращать на это внимания, потому что с минуты на минуту сюда должны были вернуться Драко с Нарциссой, и еще неизвестно в каком состоянии. Да и сам Северус мог понадобиться директору, и еще могли случиться с миллион вещей, для встречи с которыми нужен был холодный разум. Однако Северус Снейп вдруг произнес:

— Ты можешь помочь мне с зельями, если хочешь.

На миг в глазах мальчика полыхнуло недоверие, а потом он быстро засунул руки в карманы свитера и пробормотал:

— Я бы с удовольствием.

Северус едва заметно улыбнулся и быстро просмотрел список мадам Помфри.

— Подбери для первого пункта ингредиенты. Они в черном шкафу, — он протянул Тому список.

Мужчина понимал, что реплика звучит суховато, да и не то он должен говорить, но щеки мальчика слега порозовели от смущения, и он бросился к указанному шкафу.

Северус Снейп помешивал бурлящее зелье. Три раза по часовой стрелке. Восемь раз против. Он мог делать это с закрытыми глазами. Но сейчас неотрывно смотрел на сосредоточенно сопевшего мальчишку. Том беспрестанно шмыгал носом. Видимо, холодный ветер и сквозняки подземелий Хогвартса сделали свое дело. Или же мальчик просто выбегает на улицу раздетый. Северус Снейп отложил ложку и снял с полки зелье от простуды.

— Готово, — сообщил Том, с гордостью указывая на аккуратные кучки пакетов и склянок.

Про себя Северус отметил, что мальчик расположил их в том порядке, в котором они понадобятся для приготовления.

— Ты… молодец, — неловко произнес зельевар. Он не привык хвалить и не умел этого делать.

Но Том заалел, как маков цвет, и шмыгнул носом громче прежнего.

— Возьми, — Северус протянул ему пузатую склянку.

— Что это? — мальчик поднял взгляд, и Северус едва не зажмурился от той магии, что произошла за несколько минут в этом кабинете. Взгляд из испуганно-настороженного стал удивленно-доверчивым.

— Зелье от простуды. Выпей тридцать капель сейчас, — взмахом палочки Снейп наколдовал стакан, — и тридцать на ночь.

— Спасибо, — смущенно произнес Том.

— Где ты простыл?

— Наверное, когда ходил на травологию в незастегнутой мантии.

Снейп приподнял бровь.

— Пэнси меня уже ругала, — сообщил Том, словно отрапортовал, что порцию наказания получил.

Снейп еле сдержал улыбку.

— Ты остался на каникулы здесь…

Мальчик проглотил капли, поморщился, хватая второй стакан с водой.

— Невкусно, — сообщил он, смутился и сам добавил: — Зато полезно. Да, я не хочу возвращаться в приют на каникулы. Там… неинтересно. А еще у меня были настоящие рождественские подарки. Утром. У кровати!

Мальчик в порыве эмоций взмахнул рукой, и Северус пожалел, что не догадался положить приготовленный набор перьев тоже у кровати. Как теперь отдать?

— А что ты получил в подарок, если не секрет?

— Пэнси подарила мне шарф и шапку. Красивые. А Драко — подарочное издание о сборной Англии по квиддичу. Там столько всего! Жалко только я не успел их увидеть. Они уехали оба, пока я спал.

Северус Снейп вновь подумал о Драко, судьба которого решалась в эту самую минуту в сотнях милях отсюда, и Северус ничем не мог помочь мальчику. О Драко, который перед отъездом в неизвестность потратил свое время на покупку книги по квиддичу и сделал подарок мальчику-первокурснику. Тут же в памяти всплыло бледное расстроенное лицо Пэнси Паркинсон, накануне вечером сидевшей в кресле и гипнотизировавшей взглядом бутылку. И Северус видел, что в ее сознании бился один вопрос: «почему?». И эта девушка тоже потратила время, купив чужому мальчику шапку и шарф. Словно младшему брату. Северус почувствовал острый приступ благодарности к своим ученикам за то, что делали то, чего сам Северус так страшился.

— Они вернутся с каникул, — услышал он свой голос, — и ты еще скажешь им спасибо.

— Да. Они… хорошие. Хотя и взрослые. С ними интересно. А Драко даже позволил мне играть в команде. Жалко, что в этом году они заканчивают школу.

Северус про себя подумал, что это — самая меньшая неприятность, которая грозила семнадцатилетним подросткам, но вслух ничего не сказал. Вместо этого внезапно проговорил:

— Я знал твою маму.

Том, до этого оживленно рассказывавший о старостах, застыл. Несколько секунд непонимающе смотрел снизу вверх, и не дождавшись продолжения реплики, произнес:

— Правда?

В вопросе было столько надежды, что Северус подумал, что не знает, как продолжить. Он кивнул в ответ.

— Вы хорошо знали мою маму?

Северус на миг задумался.

— Не так хорошо, как хотелось бы, — наконец произнес он. — Твоя мама была очень сильным человеком. И еще… чутким, добрым. Она занималась благотворительностью и… у нее была очень красивая улыбка.

Северус замолчал, понимая, что если продолжит, то забредет не туда.

Но Том, кажется, ничего не замечал. Он смотрел на крышку стола и слегка улыбался. Северус вдруг подумал, что видит его улыбку впервые. Вот такую — не вымученную, не запрятанную — случайную и настолько искреннюю, что Северусу захотелось улыбнуться в ответ.

— Я подумал, — наконец протянул Том, — если вы знали мою маму, может быть, вы знали и моего папу?

Вопрос прозвучал, как гром среди ясного неба. Северус почувствовал, что воротник мантии стал нестерпимо жать.

Едва он открыл рот, чтобы ответить, как что-то изменилось. В комнате появился кто-то еще. Северус почувствовал это еще до того, как раздался едва слышный свист, и за спиной Тома появилась бледная Нарцисса Малфой.

Том резко обернулся и шарахнулся в сторону преподавателя. Сам Северус по инерции сжал плечо мальчика и с беспокойством оглядел Нарциссу. На теплой серебристой мантии таял снег, на бледном лице жили одни глаза. Нарцисса быстро окинула взглядом помещение и, кажется, не сразу узнала Северуса, а когда узнала, губы ее задрожали, и… тут она увидела Тома. Несколько секунд пыталась взять себя в руки, а потом негромко выговорила:

— Профессор Снейп. Прошу прощения за вторжение.

— Все в порядке, — ответил Северус, чувствуя, как холодок бежит по спине.

Он ждал двоих. Может быть, троих. Он готов был увидеть здесь и Люциуса. Ему даже удалось бы обрадоваться. Но Нарцисса стояла одна, все еще сжимая в кулаке серебряную цепочку, и было видно, что медальон появился у нее не по собственной воле.

— Это… первокурсник Слизерина. Томас Уоррен, — представил он. — А это Нарцисса Малфой — мама Драко.

Том неуверенно улыбнулся. Нарцисса кивнула мальчику и попыталась выдавить ответную улыбку, попытка потерпела фиаско.

— Я… — начал мальчик.

— Том, в подсобном помещении нужно разложить новые ингредиенты. Там каталог слева на полке.

Мальчик поспешно кивнул и бросился к двери. Северус Снейп не пускал за эту дверь ни одного ученика. Но сейчас, видя дрожащие губы Нарциссы, он пустил бы туда даже Поттера, лишь бы скорее узнать, что случилось.

— Где Драко? — быстро спросил он, едва Том исчез за дубовой дверью.

Нарцисса сделала шаг вперед, пошатнулась, и Северус подхватил ее под локоть.

— Где?

— Он… он… там. Не получилось. Он не позволил приблизиться к Драко… Медальон… Драко бросил. А там защита… и…

Северус быстро прижал к себе Нарциссу, гладя ее по волосам. Ладонь цеплялась за заколку, пальцы путались. В его жизни подобных жестов не было уже очень давно, да и были ли они вообще когда-нибудь?

— Успокойся. Сядь. Расскажи толком.

Нарцисса всхлипнула и впилась в его плечи, сжав до боли.

— Драко остался там. Его нужно… Портключ! Медальон — портключ!

Нарцисса отшатнулась от Северуса и разжала ладонь, на которой блеснул серебром дракон. И прежде чем она успела воспользоваться портключом, Северус его выхватил. Нарцисса неверяще подняла на него взгляд и тут же кинулась отбирать. Вспышка, и портключ вновь стал обычным медальоном.

— Как… ты… мог?

Выдохнула Нарцисса, глядя на Северуса, как на незнакомца.

— Нарцисса, успокойся! — мужчина быстро наколдовал стакан с водой и метнулся к шкафу за зельем. — Выпей.

— Нет, — она отшатнулась от протянутого стакана.

— Нарцисса, — Снейп с досадой притопнул. — Драко там не один, это раз. Твой сын гораздо умней, чем ты считаешь, это два. Если он так поступил, значит, у него был план.

— Не один? — негромко переспросила Нарцисса. — Это невозможно. Я… могла ожидать тебя, но ты здесь. Люциус в этой ситуации вряд ли что-то сможет. Значит…

— Там Дамблдор.

— Невозможно, — повторила Нарцисса. — На поместье защита.

— Я прекрасно это знаю, — откликнулся Северус. — И Дамблдор знает.

— Тогда как?

— Проекция.

— Проекция? — Нарцисса на миг сжала виски руками и наморщила лоб, вспоминая. — Я… Проклятье! Ничего в голову не идет.

— Проекция позволят переместиться бестелесной оболочке. Сгусток энергии.

— Вспомнила! — воскликнула Нарцисса. — Я читала об этом, когда Драко был маленьким. Но для проецируемого это огромный риск и напряжение. Почему Дамблдор пошел на это?

Северус развел руками.

— Наверное, чтобы защитить Драко.

— Или попытаться уничтожить Лорда…

— Возможно.

— Но ведь в пророчестве сказано, что уничтожить может ребенок и…

— Пророчества не всегда сбываются.

— Приведи пример!

— С ходу не могу.

— Но энергии хватит ведь на что-то одно. Так?

Северус кивнул, а про себя подумал: «Если вообще хватит». А еще по спине пробежал холодок от мысли: «А что все-таки выберет Дамблдор?». Тогда, в Министерстве, он выбрал жизнь Гарри Поттера, а не смерть Волдеморта. Он сам потом поделился с Северусом, видимо, слишком жгло сердце этим выбором. А что выберет сейчас? Драко — не Поттер… Но Нарциссе об этом знать не обязательно. Отправка любого из них в имение Малфоев — лишь лишняя фигура в богатом выборе кандидатов на спасение. Нарцисса успокоится и сама поймет. Меж тем Нарцисса протянула руку за стаканом, который он по-прежнему держал в руке, и залпом выпила воду.

— Медальон был единственной защитой, — глухо выговорила она. — Без него действие перстня может быть…

— Перстень у меня.

Нарцисса непонимающе посмотрела в глаза мужчины.

— Перстень Драко?

— Он отдал его перед тем, как шагнуть в камин.

— Ты… рассказал ему?

— В общих чертах.

— И ты убедил его снять перстень? Это невероятно.

— Самое невероятное в том, что я и слова не сказал о том, чтобы снять перстень. На него и так вылилось слишком много информации, которую в один день не переваришь. Я побоялся, что если начну слишком давить, он упрется и решит, что мы что-то затеяли и как-то хотим его использовать. Он... вообще уверен лишь в том, что его используют. Ему не давали повода доверять людям. Сложно представить, что произошло бы, узнай он о заклятии Лорда.

— Я хотела ему сказать летом. Но не смогла. Решила: пусть еще денек он побудет просто ребенком. И что получилось в итоге?

— Ты не виновата, Нарцисса. Ты — меньше всех. Драко поймет. Пройдет время, и он все поймет. Он снял перстень. Сам. Он сильный, Нарцисса. Ему просто нужно, чтобы ты была рядом.

Несколько секунд она смотрела в глаза Северусу, а потом произнесла:

— Что теперь?

— Ждать, — развел руками мужчина.

— Ждать… — негромко отозвалась женщина и огляделась в кабинете. — У Земуса было по-другому.

— Да, я все переделал.

Нарцисса кивнула и прошла вдоль стеллажей, заставленных колбами и склянками, огляделась, скинула мантию и сложила ее на столе. Северус про себя подумал, хорошо ли отбывающие наказание вытирают столы, а то ведь — прощай дорогая мантия. И сам усмехнулся своей мысли. Мантия — последнее, о чем будет беспокоиться в эту минуту Нарцисса Малфой.

— Что это за мальчик? — рассеянно спросила она, глядя в подернутое морозом окно. — Ты представил меня как мать Драко. Они общаются?

Северус почувствовал, что это слишком много для одного дня, но не ответить Нарциссе не мог.

— Первокурсник. Драко взял над ним шефство.

— Почему?

— Не знаю. Так сложилось у них.

— Уоррен? Незнакомая фамилия.

— Он… сын Властимилы.

— Властимилы?.. — Нарцисса наморщила лоб.

— Властимилы Армонд.

В кабинете повисла тишина.

— Армонд? — через некоторое время выдавила Нарцисса.

Северус кивнул, потому что в горле пересохло, и выдавить из себя хоть звук казалось запредельным действием. Нарцисса негромко охнула. Поднесла ладонь к губам, потом ко лбу, точно проверяя, нет ли у нее жара, а потом прижала ладонь к груди, нервно сглотнула. Северус наблюдал за ее жестами, отстраненно отмечая, как фамильный перстень рода Малфоев играет в свете свечей.

— Мерлин мой! Я… не знала, что у Властимилы был сын. Мерлин!

— Я тоже не знал. Представь себе! — ответ Северуса прозвучал напряженно.

— Но… Уоррен? Уоррен…

— Эту фамилию Тому дали в приюте.

— Том… Значит в честь…

— Думаю, да, — неохотно кивнул Северус.

Ему самому понадобилось гораздо больше времени, чтобы провести параллель. Видимо, это чисто женское — назвать сына в чью-то честь. В честь… любимого?..

Северус дернул подбородком и предложил:

— Присядешь?

Нарцисса замахала руками в воздухе, отказываясь.

— Но… Том первокурсник. То есть ему…

— Почти двенадцать, — деревянным голосом отчеканил Снейп.

— Двенадцать. Не получается… Кто его отец?

Северус Снейп наконец отвернулся от подруги и посмотрел на свой письменный стол.

— Никого не напоминает? — хмуро откликнулся он.

— Мне? — удивилась Нарцисса.

— Тебе-тебе.

Женщина посмотрела в сторону, вспоминая мальчишку, которого видела всего несколько секунд. Невысокий. Но в двенадцать лет еще рано судить, каким он будет. Бледный. Худой. Весь какой-то нескладный.

— Нет, — наконец произнесла она. — Кажется, что-то… Но… нет.

— А ты подумай-подумай…

Что-то в голосе Северуса Снейпа заставило ее поднять голову. Несколько секунд они смотрели друг на друга.

Одиннадцатилетняя Нарцисса не спеша идет по кабинету зельеварения. Ее первый урок в Хогвартсе. Длинные светлые волосы заплетены в косу, дорогая шелковая мантия переливается в отблесках свечей. Мама сказала, что в школьной форме тоже можно выглядеть красиво. Сумка непривычно оттягивает плечо. Девочка скользит взглядом по партам, решая куда сесть. С задних рядов раздается хохот, но Нарцисса намеренно туда не смотрит. Там сидит Сириус Блэк. Мальчишка, который едва поздоровался с ней в «Хогвартс-экспрессе». Он быстро нашел себе новых друзей, и их общество показалось ему приятнее, чем общество Нарциссы. Подумаешь! Всего-то забыла ответить на пару его писем.

В итоге Сириус ехал в купе с этими противными мальчишками, которые к тому же попали с ним на один факультет. Нарцисса же мало того, что всю дорогу скучала в компании каких-то девчонок, потому что искать знакомых ей не хотелось — так она была обижена на Сириуса, так он еще попал в Гриффиндор. Она бы, наверное, от стыда не знала, куда глаза деть, а он радовался, что будет учиться со своими новыми друзьями. Вздорный мальчишка, который все время поступает наперекор… всему!

В общем, Нарцисса была зла.

Почти все первокурсники сидели по двое. Было, правда, свободное место со Стефанией Мунд, но Нарцисса ее не любила… Внезапно внимание девушки привлек ссутулившийся за первой партой мальчик. Привлек потому, что нервно ежился от хохота гриффиндорцев. Нарцисса направилась прямо туда. Кажется, Сириус ей что-то крикнул, но она не обратила внимания.

— Привет, здесь свободно?

Мальчик поднял голову. Он был очень бледный и худой. А еще смотрел исподлобья, как волчонок. Нарцисса впервые видела таких странных детей.

Несколько секунд он смотрел на нее, словно не понял вопроса. В темно-карих глазах были недоверие и настороженность. А еще слезы. Где-то там — на дне. Наконец он еле заметно кивнул. Нарцисса присела на соседний стул, только тут услышав оклик Сириуса. Кажется, он советовал не испачкаться. Она обернулась так резко, что косой больно ударила себя по плечу. Гриффиндорцы хохотали, но Сириусу уже было не особенно весело. Он злился. Нарцисса это прекрасно видела. Злился так, как умел только он: глаза прищурены — даже не видно, что они синие-синие, как небо, губа закушена... «Так тебе и надо», — подумала она и вновь обернулась к мальчику.

— Не обращай внимания на этих придурков, — посоветовала Нарцисса.

И тут он впервые улыбнулся. Сначала неуверенно, только уголком вздрагивающих губ, а потом по-настоящему.

Этот мальчик стал ее другом. На всю жизнь. Этот мальчик был похож…

— Мерлин! — Нарцисса прижала ладони к вискам. — Мерлин! Северус. Это же… Это… Том — твой сын?

Она выдохнула вопрос, словно опасаясь тех слов, которые произносила.

Северус то ли кивнул, то ли пожал плечами. Нарцисса бросилась к нему, схватив за плечи:

— Мерлин! У тебя есть сын. Это же…

— И я узнал об этом несколько дней назад, — глухо выговорил он, слыша, как колотится собственное сердце. В эту горькую минуту неизвестности и страха глупое сердце наполнялось радостью оттого, что это не сон. Это — его жизнь. И он может разделить свое счастье с Нарциссой.

В комнате вновь повисла тишина. Но на этот раз к отчаянию примешивалось… счастье. Словно мазки разных художников на одном холсте. Светлые. Темные. А еще в этой тишине было хрупкое равновесие. Истины и лжи. Страха и Надежды.

И в этой тишине за приоткрытой дверью стоял бледный мальчик и неверяще смотрел прямо перед собой. Он не видел склянки с крыльями бабочек, не видел этой комнаты. Он онемел от неожиданности. Сколько лет маленький Том мечтал увидеть своего отца. Даже когда повторял себе, что лучше бы отец умер, потому что тогда можно было бы думать, что он, Том, ему был все-таки нужен. Тогда, при жизни. А сейчас, если его все нет и нет, значит, Том лишь помеха, и ему нет места в жизни отца. И он даже не мог предположить, что человек, которого боялись все ученики, который был таким… уверенным, далеким, непохожим на других… Он… Нет. В это невозможно поверить. Бешено колотящееся сердечко не верило. И сам Том понятия не имел, как теперь быть. Он не собирался подслушивать. Но сначала дверь неплотно прикрылась из-за швабры, а потом он услышал имя Драко и не мог не узнать, что стало с человеком, которого он про себя называл лучшим другом. Его и Пэнси, их было только двое в жизни маленького Тома. Он почти ничего не понял из разговора. Только то, что Драко в опасности. А потом… Потом он узнал правду.

Том осторожно прикрыл дверь и присел на пол у стеллажа с тускло мерцающими склянками. Когда Драко вернется, он попросит у старшекурсника совета, потому что одному решать самый важный вопрос в своей жизни было страшно. Мальчик обхватил колени и уткнулся в них лбом.


* * *

Люциус Малфой стоял на площадке башни своего родового имения. До сегодняшнего дня это место в замке ассоциировалось с приятными впечатлениями. В юности он любил бывать здесь, потому что с этой башни открывался потрясающий вид на закат. Заходящее солнце катилось за горизонт, словно мяч. Разветвленное дерево на холме напоминало квиддичные кольца, и солнце закатывалось аккурат в одно из них. Иногда Люциус про себя отмечал, ясный день или нет, можно ли прибавлять солнцу десять очков или же нет. На этой площадке он не раз целовал Фриду Забини. А вот сегодня кровавый диск солнца скатывался за правое плечо бледного мальчишки. И этот потерянный неверящий мальчишка был его сыном.

Почему-то в эти минуты Люциус понял это гораздо отчетливее, чем за прошедшие семнадцать с половиной лет. Раньше в нем не шевелилось ничего, кроме гордости за свое отцовство, в их отношениях «сын — отец» никогда не было Драко. Всегда лишь сам Люциус, видевший только себя, свои эмоции и огорчения. Драко же присутствовал в них скорее номинально. А вот сейчас Люциус впервые смотрел на худощавого подростка и понимал, что это — его сын. Он кусает губы так же, как кусала Нарцисса, когда расстраивалась, и неверяще покачивает головой, как порой делала Мариса, не желая признавать что-то очевидное. И хрустит пальцами Драко так же, как порой делал это Люциус в моменты, когда ему нестерпимо хотелось кого-то придушить.

Этот мальчик — его сын. Сын, снявший фамильный перстень. Люциус не почувствовал горечи или раздражения. Скорее облегчение оттого, что Северус все же рассказал то, что должна была рассказать много лет назад Нарцисса или же Мариса, или сам Люциус. Драко снял? И это было хорошо, потому что сейчас через защиту на перстне на него можно было бы легко воздействовать. Тем более, после того, как последний привет Марисы растаял в воздухе вместе с Нарциссой…

За Нарциссу Люциус не беспокоился. Она прибыла из поместья отца на редкость успокоенная. Словно приняла решение, и они… поговорили. Впервые за столько лет просто сели и поговорили. В доме, где сновали Пожиратели Смерти, а Темный Лорд расхаживал по гостиной в предвкушении появления Драко и проведения посвящения — как же уверен был в себе этот человек!

Люциус и Нарцисса совсем по-домашнему сидят в библиотеке на кожаном диванчике. Нарцисса теребит браслет, Люциус устало ерошит волосы. Их голоса звучат негромко и спокойно.

— Мне нужно непременно присутствовать при беседе Драко и Лорда.

Эта фраза Нарциссы не становится неожиданностью для Люциуса.

— Это опасно, — все-таки предупреждает он.

— Уже все равно.

— Материнская защита? — мысль не шокирует его, она даже не кажется новой.

Усталая усмешка касается губ Нарциссы.

— Расскажешь Лорду?

Люциус прикрывает веки.

— Ты спрашиваешь всерьез?

— Нет. Я и так знаю, что не расскажешь. И скроешь. Ты ведь можешь?

Он медленно кивает.

— Материнская защита убивает, — его голос звучит глухо.

— Не всегда.

— Всегда.

— Не всегда. Да и неважно это, Люциус.

— Я написал Снейпу.

— Ты? Северусу?

— Я думаю, он поможет. Он сможет, наверное.

— Он многое может, ты прав. Но почему ты обратился к нему?

— Потому что он единственный, кто сможет помочь Драко. Кто захочет помочь.

— Что будешь делать ты? — негромко спрашивает Нарцисса.

— По ситуации, — разводит руками он.

— Глупо все, — внезапно произносит Нарцисса.

— Глупо и бессмысленно, — не возражает мужчина.

— Хорошо было бы иметь возможность все изменить… — эти слова она произносит еле слышно.

Губ Люциуса касается улыбка.

— Так не бывает, — отвечает он.

— Бывает, наверное. Только для этого нужны мужество и мудрость.

— Я беспокоюсь за вас.

— Я знаю, Люциус.

— Что бы ни случилось, я оставил Северусу некоторые распоряжения. Он сможет о вас позаботиться.

Она в ответ лишь пожимает плечами.

— Ты выглядишь усталым. Когда ты нормально спал в последний раз?

— Какая разница? Не помню. В прошлой жизни, наверное.

— Налить еще чаю?

— Да, пожалуйста.

Он смотрит на невесомый фарфор в тонких пальцах, и ему впервые отчаянно хочется поцеловать эти пальчики. Так, как никогда не целовал. Но он просто сидит и смотрит.

— Что-то не так? — замечает его взгляд Нарцисса.

— Нет, все хорошо. Просто… — была не была, — дай руку, пожалуйста.

Она удивленно протягивает свободную руку ладонью вверх. Люциус осторожно кладет свою руку сверху. Ее ручки совсем не видно. Нарцисса вскидывает голову, но он не смотрит в ее лицо, осторожно скользя ладонью по ее ладони.

— Прости меня, — негромко говорит он, глядя на свою руку, укрывающую ее. — Знаю, что это невозможно, но… все же.

Ее рука выворачивается, и он закрывает глаза, чувствуя жжение в груди. Неужели у него начинает пошаливать сердце? В таком возрасте? И тут же ее пальцы переплетаются с его. Люциус открывает глаза, боясь поверить. Но это не сон. Это — часть странного, нереального разговора за чаем в семейной библиотеке. На том самом диване, на котором она лежала, свернувшись клубочком после известия о смерти родителей, а он сидел рядом, чувствуя вину и стараясь отогнать это неприятное чувство. Время сделало виток. Они старше на восемнадцать лет. И, кажется, мудрее.

Он поднимает голову, встречаясь с ней взглядом, может быть, в первый раз за все годы их брака, видя что-то настоящее в ее глазах. Грусть, сожаление и… непрощение. Он, признаться, и не ждал его сразу и безоговорочно. Люциус мимолетно думает, что осознание почему-то приходит всегда вот так — в самый последний момент. И с удивлением понимает, что благодарен даже за это опоздание на восемнадцать лет. Главное, что оно пришло.

Когда Нарцисса растаяла в воздухе, Люциус понял, что она отправилась в Хогвартс. А еще чертовски пожалел, что Лорд так предусмотрителен, и Драко не смог переправить и себя заодно. То, что он предпочел отправить мать одну, почему-то не удивило. Словно Люциус всегда знал, что его сын способен пойти на жертву. «Он сильнее, — вдруг понял Люциус. — Гораздо сильнее в свои семнадцать».

А потом зашел этот разговор… Раньше Люциус считал, что ненависть в глазах Драко задевает его потому, что сын должен уважать, восхищаться… Оказывается, он и не знал, что ненависть может душить. Даже здесь, на этом ветру, можно задыхаться, глотая морозный воздух и не имея возможности надышаться, потому что ворот камзола вдруг стал тесен, а еще потому, что взгляд серых глаз резал, подобно лезвию клинка. И самое страшное — в нем были не злость и презрение, а немой вопрос, почти мольба. Люциусу казалось, что он так и слышит: «Скажи, что это неправда». И, наверное, впервые сын поверил бы Люциусу безоговорочно, потому что слишком хотел услышать, что в сказанном здесь не было ни слова правды. Но Люциус молчал, потому что врать уже не хватало сил, и взгляд Драко стал меняться. Или же, напротив, остался неизменным. Понять сложно, потому что сын просто отвернулся и посмотрел на Лорда, обреченно, затравленно, словно волчонок, попавший в капкан перед надвигающимися на него охотниками.


* * *

Гермиона видела лишь общий фон и могла только догадываться, о чем думал Люциус Малфой, рассматривающий сына. На его лице не отражалось ничего. Лишь губы были плотно сжаты, да пальцы левой руки то сжимались, то разжимались. Лицо Драко застыло каменной маской, только взгляд был… чужой.

И если бы Гермиона могла знать, что творится в его душе, она бы многое поняла. Но пока ей лишь предстояло узнать финал этой драмы.


* * *

Драко смотрел и смотрел на человека напротив. Он уже почти не слушал, что говорит ему Темный Лорд. Он просто не хотел слышать.

Начался снегопад. Крупные хлопья падали на площадку, и Драко знал, что если сейчас оттолкнуться, то можно прокатиться по мокрым камням. Он всегда делал так в детстве, потому что на территории его дома все дорожки были выложены камнем. Его дома… Дома, где врали… все. Умом он понимал, что Лорд говорит только часть правды. Причем ту часть, которая выгодна лично ему. Но часть правды — это тоже правда. И медальон в виде оскаленного дракончика оказался не столько дорогим сердцу подарком, сколько артефактом, призванным бороться с другим артефактом. Веселая картина вырисовывается. Они считали его идиотом. Почему было просто не сказать, не объяснить? Он бы понял. Наверное, смог бы. Но они предпочитали молчать, опутывая его древними заклятиями, как муху паутиной. На заклятие одной стороны приходилось заклятие другой. И сколько бы это продолжалось? Сколько бы длилась эта ложь? Мариса! Нарцисса! Снейп! Все знали!

А потом вдруг вспомнился взгляд серых глаз, звонкий смех. Мариса просто хотела защитить. И действовала теми способами, которыми могла. И вспомнился день на пляже. Пресловутый день на пляже, который так много принес в его жизнь. Что могли они: две хрупкие девчонки восемнадцать лет назад? Наверное, он очень повзрослел за сегодняшний день, раз еще находил в себе силы понимать и прощать.

Драко вновь перевел взгляд на отца. Люциус молча смотрел на него. И такого взгляда у отца юноша еще не видел. Он понимал, что должен разозлиться, но злости не было. Было лишь отвращение.

Драко не сумел позаботиться о Марисе. Так получилось — просто не успел вырасти. Нарцисса? Она сейчас в Хогвартсе. С ней все будет хорошо. Снейп не позволит причинить ей зло. Теперь это очевидно. А значит…

— Я подумал, — прервал Драко речь Темного Лорда на середине.

Маг, имя которого боялись произносить тысячи людей, как раз в этот момент рассказывал о радужном будущем, которое ожидает Драко. И Драко даже верил в то, что все почти так и будет, если он спустится сейчас с этой продуваемой ветром высоты. Просто спустится, оставляя на каменном полу грязные следы, сбросит промокшую насквозь мантию и протянет озябшие руки к камину. Эльфы залечат ссадины и прокушенную губу, а потом подадут большую кружку теплого чая с лимоном. Оранжевую…

Гермиона встрепенулась, услышав его слова.

Она смотрела на промокшего до нитки юношу и боялась дышать. Вот сейчас все решится. Слова Темного Лорда еще не уложились в сознании, потому что она пока не верила. Это было... слишком страшно для правды.

А потом Драко сделал то, что после она не раз и не два вспоминала с обрывающимся сердцем. Он отбросил с глаз прилипшие пряди и присел на парапет между двумя зубцами. Его губ коснулась усмешка.

— Мне не нравится ваше предложение.

И прежде чем кто-то успел что-то сообразить, он просто качнулся назад, оттолкнувшись руками от парапета.

Гермиона услышала отчаянный крик и не сразу поняла, что это ее собственный.

Девушка хотела броситься вперед, но ноги точно приросли к полу. А еще в голове тупо стучала мысль, что все это уже произошло, и она все равно не успеет.

Она не успеет… Но был человек, который отреагировал самым первым. Даже быстрее Темного Лорда, выстрелившего пучком яркого золотистого света, на ходу образовавшего сеть.


* * *

Люциус Малфой понял, что сейчас произойдет, еще до того, как Драко заговорил. Как он это понял, он не знал. Все эти годы Люциус не воспринимал даже то, что сын говорил, а здесь уловил что-то во взгляде, в развороте плеч. И прежде чем звуки мальчишеского голоса растаяли в морозном воздухе, Люциус бросился вперед, преодолев площадку в два прыжка. Он успел подхватить край мантии, мелькнувший над парапетом, но сам замок, в котором он провел все свое детство, лучшие годы своей жизни, вдруг решил сыграть против хозяина. Талый снег сделал камни невыносимо скользкими. Люциус почувствовал, что ноги не могут найти опору, а вес собственного тела и вес сына тянет вперед, однако рук не разжал. Почему? Может быть, потому, что впервые сделал что-то сам. И не для себя.


* * *

Гермиона бросилась к парапету. Слезы застилали глаза, она стирала их рукавом, в отчаянии всматриваясь вниз. Лучи заходящего солнца высветили далеко внизу фигуру в черной мантии среди белого снега. С такой высоты фигура была похожа на изломанную куклу.

Гермиона не слышала, что происходило на площадке. Она не почувствовала руки Дамблдора на своем плече. Она просто понимала, что Люциус Малфой — взрослый волшебник, который наверняка в совершенстве владел искусством трансгрессии. Драко же… мог не владеть им вовсе. Она понятия не имела, прошел ли он тест. Да и в состоянии шока и нервного напряжения не каждый взрослый маг успел бы сосредоточиться за эти секунды.

Хватка на ее плече стала сильнее, и маленькая фигурка на снегу начала терять резкость, картинка уплыла в сторону и стала закручиваться по спирали. Гермиона почувствовала под ногами опору и, наверное, упала бы, если бы директор Хогвартса ее не подхватил. В ушах все еще стоял голос Лорда, выкрикивающий заклинание, глухой удар, с которым Люциус Малфой врезался в парапет, поскользнувшись на мокром камне, и негромкий голос человека, который успел стать самым важным в ее жизни: «Мне не нравится ваше предложение». Она все-таки услышала сегодня его голос.

Стены в кабинете Альбуса Дамблдора давили. Хотелось вырваться и бежать… бежать, куда глаза глядят.

— Почему? Почему? — тупо повторяла Гермиона, даже не понимая, кому она все это говорит, да и волнует ли это кого-то, кроме нее. — Как он мог это сделать? Ведь он нужен. Он нужен мне. Как он мог? Нежели не было другого выхода? Неужели он не мог придумать что-то еще?

Она почувствовала теплую руку на своем лбу. Директор Хогвартса гладил ее волосы и что-то говорил, но Гермиона не слышала. Она захлебывалась слезами и отказывалась верить.

— Знаете, — вдруг проговорила она, — профессор Флитвик спросил нас, что бы мы изменили, если бы была возможность. Я бы изменила даже не вчерашний вечер. Я бы изменила сегодняшний день. На этой… п-проклятой площадке. Только бы не случилось этого. Только бы…

— Жизнь почти всегда дает шанс, Гермиона, — голос старого волшебника был глух и бесцветен.

Гермиона подняла голову и увидела, что усталый взгляд из-под очков половинок блеснул тенью улыбки.

Жизнь почти всегда дает Шанс.

Глава опубликована: 03.02.2011


Показать комментарии (будут показаны последние 10 из 230 комментариев)
Добавить комментарий
Чтобы добавлять комментарии войдите

Если вы не зарегистрированы, зарегистрируйтесь
Предыдущая глава  
↓ Содержание ↓

↑ Свернуть ↑
  Следующая глава

Отключить рекламу
Закрыть
Закрыть
Закрыть
↑ Вверх