↓
 ↑
Регистрация
Имя:

Пароль:

 
Войти при помощи

Размер шрифта
14px
Ширина текста
100%
Выравнивание
     

Показывать иллюстрации
  • Большие
  • Маленькие
  • Без иллюстраций

Если бы не ты (джен)



Автор:
Бета:
Фандом:
Рейтинг:
R
Жанр:
Драма, Ангст, Пропущенная сцена
Размер:
Макси | 1802 Кб
Статус:
Заморожен
Предупреждения:
ООС, AU, Насилие, Нецензурная лексика, Смерть персонажа
Отношения Северуса и Лили глазами последней - детство, юность, Мародёры, бурная молодость, война. Линия Северуса является продолжением фанфика "Самый удачный день Северуса Снейпа" и содержит АУ и прочий ООС. Линии практически не пересекаются и могут читаться отдельно.

Дорогие читатели, сим уведомляю что замечательная Отиум оказала мне честь быть моим соавтором в линии Северуса и бесценным консультантом в юридических вопросах и здравом смысле.
https://www.youtube.com/watch?v=zHE5hRjQT_M
Тема любви Северуса к Лили.

Ребятушки, пожалуйста, обращайте внимание на предупреждения: ангст и рейтинг (из-за него же, родимого), а также предупреждения о смерти второстепенных персонажей проставлены не зря.
Отключить рекламу
Предыдущая глава  
↓ Содержание ↓
  Следующая глава

44. Снейп

В этой главе будет фигурировать человек по имени Яго де Сантанхель (он же Яаков де Куриэль, он же Яго Худио Вердуго). Этот человек, хоть и подправлен авторской фантазией, является реальной исторической личностью, легко гуглится, а также легко гуглятся его многочисленные потомки, рассеянные по всему свету.

— В последний раз призываю тебя, грешник, именем Господа нашего Всеблагого — покайся и умри с миром! Иначе же гореть тебе вечно в пламени Адовом!

— Ваш Всеблагой Господь тоже из наших, так что мы уж как-нибудь договоримся.

— Не богохульствуй, нечестивец!

— Что вы, падре, и в мыслях не было.

Если бы Яго мог, он непременно встал бы и отвесил шутовской поклон, как он, бывало, отвешивал его разбушевавшейся стихии: «Ну что, сеньор Шторм, поглядим, у кого здесь «una enorme bolsa de bolas» (1). Но после близкого знакомства с некоторыми приспособлениями из богатого арсенала карающей десницы Матери Церкви ни встать, ни хотя бы подтянуться на руках не было никакой возможности. И желания тоже — он и так уже всё доказал. Сломить они его так и не сумели, пусть он и валялся сейчас измочаленной грудой тряпья под ногами этой жалкой пародии на суд. И кричать его тоже не смогли заставить — когда становилось совсем невмоготу, он принимался горланить во всё горло похабные песенки с непременным участием её христианнейшего величества королевы Изабеллы и её ревностного исповедника. Не без тайной малодушной надежды, что такое непотребное поведение рано или поздно заставит руку палача дрогнуть, и всё это наконец прекратится. Увы, скроен Яго де Сантанхель, капитан испанского флота не из последних, был не на страх, а на совесть: крепкое, не раз трёпанное в абордажных боях тело упрямо держало душу, так что завтрашнее восхождение на кемадеро (2) неизбежно. А ведь когда-то ему напророчили, как всякому приличному моряку, «смерть в пучине морской в летах преклонных, но не дряхлых». Эх, прав был Энрике: все гадалки — жадные до золота шарлатанки, и правды в их словах — на пшик да ещё полпшика. О самом Энрике, к слову, тоже ходили престранные слухи — дескать, парень продал душу дьяволу, и тот даровал ему способность чуять что землю, что вражеские корабли за многие мили. За такие таланты Яго и свою бы душу прозакладывал, всё равно ведь пропадёт ни за грош — трефное жрал, Книгу в руки брал не чаще раза в год, субботу отродясь не соблюдал, а уж крови на его руках было столько, что ему, небось, и одним глазком не позволят глянуть на Райские Врата. Но зато в Аду компания должна быть куда веселее. Вот скоро и узнаем.

— «…закоснел в грехе, и потому будет причащен огню…»

Это-то, как раз, было ясно с самой первой минуты, так что Яго перестал слушать и сосредоточился на узкой полоске безмятежно-голубого неба, что проглядывало сквозь прутья зарешеченного оконца под самым потолком. А хорошую жизнь он прожил! С друзьями дружил, возлюбленных любил, враги его боялись и уважали, команда носила на руках, море — и то было милостиво. И мать с сёстрами успел вовремя отослать в Пикардию, а сам всё тянул и тянул с отъездом: не так-то просто оставить землю, в которой лежат десять поколений твоих предков, и превратиться из испанского гранда в пусть не нищего, но безвестного беженца в чужой стране. И дотянулся…

Три года тому назад марран Христофоро Колонн (3), вооружённый картами и расчётами своего тестя Аврахама, на трёх кораблях отправился на поиски кратчайшего водного пути в Индию, а также безопасного места для своего гонимого народа. Подгоняемые попутным ветром и горячими молитвами, возносимыми в тайных синагогах, корабли не сгинули в пучинах моря, а обнаружили неведомые доселе изобильные земли. На дарованную в вечное пользование Христофоро и его потомкам Ямайку с тех пор переселилось несколько сот самых отчаянных евреев и марранов, ныне открыто вернувшихся к религии предков. Сотни и тысячи оставшихся в Испании были замучены и сожжены, ещё больше — ограблены и изгнаны. Оставшиеся изо всех сил изображали ревностных католиков, ежечасно и ежесекундно страшась разоблачения и неминуемой смерти. Яго де Сантанхель не боялся ни Бога, ни чёрта, придавая кресту на шее значения не больше, чем укрытой глубоко в подвале родового особняка Книге. Да и сам он был ни Богу свечка, ни чёрту кочерга — христиане называли таких «конверсос», евреи называли таких марраны, а сам он признавал одну лишь религию — море. Но с момента ареста Яго напоминали о его истинном происхождении так настойчиво, что умирать он собрался со «Шма Исраэль» (4) на губах. А если сквозь жар и дым костра он сможет какое-то время видеть море, то умрёт он, пожалуй, и вовсе счастливым человеком.

За решёткой мелькнула светлая тень, и Яго чуть улыбнулся разбитыми губами — вот и белый альбатрос, неизменно сопровождающий его судно в самых далёких и опасных странствиях, пришёл попрощаться. Значит, он прожил действительно хорошую жизнь, значит, завтра он сможет увидеть море, значит, всё ещё есть надежда для тех, кто остаётся.

В следующее мгновение огромная кованая дверь дрогнула и слетела с петель с ужасающим грохотом, проём заволокло дымом, а потом раздался самый сладостный на свете звук — рёв абордажной атаки, и в зал ввалилась команда «Санта-Марии» со шпагами наперевес, а над ними белой молнией пронёсся альбатрос, пикируя на каменные, залитые кровью плиты и ещё в воздухе оборачиваясь Энрике. Тут-то Яго и сообразил, что мозг не выдержал пыток, и всё это — предсмертный бред угасающего сознания. Он достаточно навидался смертей, и знал, что иногда за мгновение до смерти искажённые черты разглаживаются, а на губах тает благостная улыбка, хотя улыбаться, например, пронзившей тебя насквозь алебарде вроде как не с чего. Но и в бреду капитану следует оставаться капитаном:

— Ты что это, всю команду сюда приволок?! А на корабле кто остался?!

— Не извольте беспокоится, сеньор капитан, корабль должным образом снаряжён и готов к отплытию. — Энрике Эрнандес Колонн, дальний родственник Христофоро, оказался на редкость правдоподобной галлюцинацией. — Мы все готовы. Вас вот только заждались.

— Это что, вас тоже всех казнили?! Вот ведь @ъ$и, я ж их и с того света достану!

— Достанете, капитан, непременно достанете, и очень даже с этого. А теперь давайте-ка убираться отсюда, да поживее.

Когда вёсла уже вовсю пенили воду за бортом Санта-Марии, а паруса гордо выгибались под невесть откуда взявшимся сильным ветром, вслед беглецам раздался запоздалый пушечный залп.

— Кажется, нам здесь не рады. Так не будем же навязываться. — незнакомый щёголь в ярко-алом плаще и с на редкость бандитской физиономией окинул задумчивым взглядом изломанное тело, за которое каким-то чудом всё ещё цеплялась душа Яго. — Позвольте представится, сеньор капитан — Альфонсо Альварес, целитель… впрочем, отныне Абрахам Абухацира. Приглашён на борт нашим общим другом Энрике, если вы не возражаете.

— Яго… Яаков де Куриэль. — подлинное имя, которым Яго не пользовался с детства даже в мыслях, неожиданно оказалось крайне уместным. — Добро пожаловать на борт, сеньор Абухацира. Лекарь парням пригодится, путь неблизкий. А вот со мной, сами видите, покончено.

— На вашем месте я не был бы столь категоричен, сеньор капитан.

— Не сомневаюсь в вашем мастерстве, сеньор Абухацира, но чтобы справиться с таким, нужно быть волшебником или святым. Не хочу жить калекой.

— Ну, мой добрый сеньор, до святости мне, безусловно, далеко…

Полтора месяца спустя переименованый в «Эсперанцу» (5) бывший флагманский корабль андалусского флота бросил якорь у побережья Гаити, где губернатором был Бартоломео Колонн. В последующие десять лет Яго Худио по прозвищу Вердуго (6) с командой, состоящей из таких же, как и он, марранов, наводил священный трепет на испанские суда. Кто-то за эти годы был убит, кто-то сколотил состояние и осел на берегу. Среди последних были и двое друзей — анимаг Эфраим Колонн и целитель Абрахам Абухацира. Непримиримая соперница Испании, Англия, встретила обоих с распростёртыми объятиями, но Колонн через несколько лет затосковал по морю и солнцу, отправился южнее и пропал где-то в районе Херсонеса. Абрахам Абухацира неожиданно прижился в неласковом северном климате, женился на благородной ведьме из рода Абарбанелей и отошёл к праотцам в возрасте ста семидесяти лет, почтенным патриархом и основателем династии. Единственным, что омрачило его долгую плодотворную жизнь, была вся эта история с любимой внучкой. Упрямая взбалмошная девчонка, видите ли, влюбилась! И где только углядела его, на домашнем-то обучении? Наверное, в те несколько раз, когда наглый юнец сопровождал отца на деловых встречах. Октавиан Принс был серьёзным человеком и прекрасным зельеваром, с которым приятно было вести дела: хорошо сваренные зелья для целителя большая подмога, хотя Абухацира всегда больше полагались на традиционные «лахашим» (7). Единственного сына и наследника Тибериуса он старался приобщить к делу как можно раньше, и Абрахаму эта преемственность импонировала, пока не стало слишком поздно. В те суровые времена разногласия между главой Рода и вздорной девчонкой по поводу кандидатуры будущего жениха разрешались двумя короткими словами, но Абрахам в старости стал сентиментален, и единственное, что он сделал, это проклял и брак, и новобрачных. Видимо, сила его ненависти была столь велика, что оброненное в минуту отчаяния «твоя любовь принесёт ему одно только горе» проросло в веках, обрекая потомков Тибериуса и Рэйчел Принс приносить несчастья тем, чьё счастье было им дороже жизни.


* * *


Когда выжила первая заражённая «Дыханием демона» мышь, в лаборатории закатили импровизированный банкет, с которого Северус малодушно слинял: в абсолютной прострации кое-как доплёлся до барьера, аппарировал прямо на свою кровать в дортуаре и уснул прежде, чем голова коснулась подушки. Последним, что он помнил, была грустная улыбка Шломит. Конечно, загрустишь тут, когда дракклов Алькимаи вместо того, чтобы как любой нормальный мужик пускать слюни на твои смуглые прелести, сутками чахнет над котлами: ни в зелье подкинуть чего-нибудь лишнего, ни мышей проклясть. В том, что Шломит подослал кто-то из многочисленных завистников, Северус был уверен: уж больно топорно работала девчонка, изображая симпатию к хмурому злоязыкому зельевару. Все эти её ужимочки — быстрый взгляд из-под густой вуали ресниц, сладкий фруктовый аромат иссиня-чёрных волос, тонкая золотая цепочка с подвеской-рыбкой вокруг узкой смуглой щиколотки… от Холодка уже кололo печень, но обещание не легилиментить сотрудников, столь опрометчиво данное ещё в начале работы доктору Шварцу, мешало вывести паршивку на чистую воду. И отказаться от личной ассистентки тоже не представлялось возможным: без неё в прямом смысле как без рук, а руки у Шломит, отдать ей должное, росли откуда надо — лёгкие и точные движения, которыми она нарезала ингредиенты и помешивала зелья, напоминали о других руках, маленьких, светлых, с россыпью золотистых веснушек. И это раздражало ещё больше.

Из блаженного небытия Северуса выдернул поток холодной воды и, кто бы сомневался, знакомый и до омерзения жизнерадостный голос:

— О, благословенно Имя Господне, ну наконец-то! Я уже думал, ты умер!

Северус обречённо открыл глаза:

— Кто-то сейчас точно умрёт.

— Чтоб ты не знал, как ты прав. — внезапно посерьёзнел Арье. — Извини, что разбудил, но есть какой-то особо сложный случай в больнице. Доктор Шварц искал тебя во всех местах, потом нашёл меня. Я вообще здесь на минуту, такой цветочек оставил без присмотра…

В каких именно местах доктор Шварц может его поискать, Северус излагал из туалета — переполненный мочевой пузырь не располагал к свободе маневра.

— Арье? Это сколько же я проспал?

— Больше суток. Ялла, Сэвэрус… а, вот ты, держись сильно.

Воронка аппарации скрутила пустой желудок в тугой узел, и промелькнувшую смутной беспокойной тенью мысль так и не удалось отловить и опознать, а потом и вовсе стало не до того.

Арье усвистал к своему «цветочку», а Северус на всё ещё ватных после богатырского сна ногах с трудом поспевал за доктором Шварцем, который с неожиданной для такого коротышки прытью рысил в сторону в сторону отделения Тяжёлых Проклятий, попутно излагая суть дела — девочка одиннадцати лет, неизвестное тёмное проклятье-паразит, обвальное ухудшение состояния на любую попытку вмешательства.

— А я вам зачем понадобился в таком случае? — недоумённо притормозил Северус.

За месяцы, проведённые в лаборатории, Северус заработал себе репутацию крупного специалиста по отравлениям, и теперь репутация регулярно работала против него — его то и дело в любое время суток вызывали на особо сложные случаи в качестве «последнего слова».

— Та дрянь, которой прокляли девочку, при попытке воздействия на неё магией каким-то образом эту магию поглощает и обращает против самого целителя. Впервые с таким сталкиваюсь. И, как назло, доктор Мизрахи в милуиме (8), доктор Биренбойм беременна, а из младшего состава сунулась было доктор Эдельштейн, так её еле удалось отбить. Проклятие только усилилось.

О тёмной магии такого рода Северус читал, но никогда не видел на практике — создание проклятия-паразита было делом крайне рискованным и крайне неблагодарным: подобного рода твари обладали зачатками интеллекта и норовили первым делом накинуться на своего творца, уязвимого в момент сильного выплеска магической энергии.

— Мистер Принс, я позволил себе просить вас о помощи, потому что ваша аура… как бы это правильней сформулировать…

— …изрядно отличается от ауры целителя, — криво усмехнулся Северус.

— Именно. А та… вещь на вашей руке вполне может сыграть роль своего рода прививки. Понимаете?

О да, безусловно, как не понять! Доктор Шварц прекрасно осведомлён о природе клейма на твоей руке, а ты обязан, кругом обязан — тебя не выдали, не спустили с лестницы, как Аберфорт в своё время, тебе, меченому, предоставили полную свободу действий — твори, как всегда и мечтал, и ни о чём не беспокойся. Полная свобода, Нюниус, наступает только после Авады, если ты этого до сих пор не понял. Так что выбор у тебя небольшой — вперёд и с песней.

Тяжёлая давящая аура высшей тёмной магии ощущалась даже в коридоре. Под дверью отделения Интенсивной Магтерапии билась в руках старших родственниц женщина в перекрученном на шее чёрном платке, поодаль сидели на корточках хмурые усатые мужчины разного возраста — беззвучно шевелили губами, перебирая чётки. В самом отделении в любое время дня и ночи сновали туда-сюда многочисленные целители в светло-голубых мантиях, вспыхивали маггловские мигалки над дверьми палат, то и дело раздавался усиленный Сонорусом голос «мем-мем» (9) — медиковедьмы на центральном сестринском пункте. Сейчас происходило то же самое, но сквозь привычный шум отчётливо прорезалось угрожающее монотонное гудение — признак дестабилизации магического фона.

— Мы как-то не сразу сообразили, что обычное, пусть и сильное, тёмное проклятие не может настолько раскачать фон. Потом, конечно, убрали все излучающие магию предметы, но к тому времени, как вызвали меня, тут уже было не менее десяти единиц по Лиссенбаху.

— И вы…?

— Пощупал его немножко. Еле ноги унёс. Невероятная дрянь… а-а-а, долго объяснять, смотрите сами. Ну же, — доктор Шварц снял очки и поднял на Северуса усталые глаза в сеточке лопнувших сосудов. — У нас очень мало времени.

Северус плавно скользнул в требовательно раскрытое сознание — и тотчас отшатнулся. Мохнатый шевелящийся клубок там, где должна быть голова и шея девочки. Жадный, голодный. И очень, очень сильный — молниеносная атака сразу на нескольких уровнях в ответ на невесомое диагностическое прикосновение.

— Впечатляет, не правда ли?

— Красавец. Доктор Шварц, постарайтесь, пожалуйста, максимально расслабиться, иначе головная боль вам гарантирована.

Так и есть: за оранжево-красной аурой паразита — тёмно-серая стальная воля его творца. Он не просто создал его — он продолжает управлять им, наслаждаясь агонией жертвы, последними затихающими сполохами васильковой магии несовершеннолетней ведьмы. Вампир из древних, вышедший на охоту? На создание и управление паразитом сил уходит больше, чем можно насосать из десяти таких девчонок. Значит, личные счёты с семьёй девочки. Но это всё потом, потом.

Перед глазами замелькали обугленные по краям страницы «Similia similibus» (10), одного из драгоценнейших сокровищ Хогвартской библиотеки. Книга была написана ещё в достатусные времена и существовала в трёх экземплярах, один из которых был безвозвратно утерян в драконьем пламени, второй, по слухам, хранился у самого Фламеля, а третий нашёл приют в самом дальнем углу Запретной секции, где он и продремал без малого полтысячи лет, пока его не разбудил один жадный до знаний мальчишка. Жадный настолько, что книга сочла возможным даться ему в руки и вкусить его магии, густой и терпкой, как лучшее эльфийское вино. В те несколько лет, пока мальчишка учился в Хогвартсе и выходил из Запретной секции на дрожащих от слабости ногах, книга жила полной жизнью, но эти годы пролетели быстро, и она вновь погрузилась в сон. Пока её не нашёл другой мальчишка — он не знал языка змей и не мог заставить застёжку открыться, и та уже изготовилась было ужалить наглеца, даровав вечный покой тому, кто не даёт покоя почтенным фолиантам, но у мальчишки были такие ласковые пальцы, и он так восторженно гладил изголодавшуюся по живому теплу обложку, что книга решила сделать для него исключение. В конце концов, ужалить можно было и в следующий раз, когда он перестанет быть так вежлив. Но и в следующий, и последовавшие за тем разы вежлив мальчишка был безукоризненно, даже когда книга взимала за свои тайны плату полной мерой, и он выползал из библиотеки на ощупь, будучи не в состоянии сотворить даже простейший Люмос.

«И буде ежели сотворит волхв тварь сосущую врагу на погибель, аже не погибнет сам, пламени Адскому предати его, и тварь его, и жилище его, ибо сие есть мерзость перед Магией. А ежели кто искушён вельми в волховании тёмном, и захочет в поединке одолеть того волхва и тварь сосущую под свою руку взять…» А ритуал-то тёмный до такой степени, что за одну только осведомлённость в подобного рода магии можно запросто прописаться на нижнем ярусе Азкабана. Это что, проверка на вшивость со стороны доктора Шварца? Или самого рабби? И как прикажете реагировать?

В палате клубилась багровая мгла, отчаянно верещали маггловские приборы, тянулись к тонкой детской ручке капельницы с «сэлайном» (11) — слабеньким маггловским кроветворным. Жалкие, обречённые попытки удержать на грани, не дать уйти. Колдовать при такой нестабильности магического поля было слишком рискованно.

— Фон минимум четырнадцать единиц по Лиссенбаху.

— А семнадцать не хотите, коллега?

— Не хочу.

— Да вы и не обязаны, на самом деле. — вздохнул доктор Шварц, как-то вмиг постарев. — Надо вызывать ликвидаторов. Они эту… проблему решат. Зря я вас только дёрнул, мистер Принс. Вы идите… здесь небезопасно.

Что значит «не обязаны»? Вот так всё просто?!

— Мне показалось, или вы только что упрекнули меня в трусости?

— Господь с вами, коллега. Я просто… знаете, я сорок лет как целитель, но каждый раз, когда так уходит человек, особенно ребёнок, а от тебя со всеми твоими знаниями толку — как от дохлого фестрала… не выношу это чувство беспомощности. Просто не выношу. Я должен хотя бы знать, что сделал всё возможное… ладно, это к делу не относится. Идёмте, я вас провожу. Мне всё равно нужно выйти и объясниться с её семьёй.

— Эти люди на входе — её семья?

— Да.

— И на что они готовы пойти ради неё?

Несколько минут спустя пятеро отобранных Северусом членов клана Абуассан, переодетые в светло-голубые стерильные халаты, выстроились полукольцом вокруг кровати. Доктор Шварц был выставлен за дверь под предлогом обеспечения безопасности одного самонадеянного кретина, по которому явно плачет Гриффиндор. Как ни странно, но светлый до мозга костей доктор Шварц мгновенно согласился на предложенную Северусом авантюру и обещал при любом исходе прикрыть от властей, а отец девочки поначалу и слышать ничего не хотел, пока седобородый крепкий старик не обронил: «Ускутт, Омар (12)» и не обратился к Северусу на неожиданно стройной латыни: «Возьми мою жизнь, Тёмный, но спаси мою правнучку».

— Я постараюсь, — пообещал Северус, отворяя кровь всем пятерым обычным маггловским скальпелем.

«Постараюсь» — повторил он себе, опуская щиты и поднимая со дна души всю муть, что накопилась там за всю его проклятую, проклятую жизнь. Мгла, что вечно таилась внутри, с готовностью взметнулась вверх, потекла сквозь пальцы, вымазанные кровью его слуг, его рабов, тех, кто по своей воле признал его превосходство, как это и должно. Власть принадлежит сильнейшему, а сильнейший здесь он — и Северус протянулся к изголовью кровати, требовательно сжимая пальцы — ко мне, под мою руку призываю тебя, тварь. Мохнатый клубок развернулся, растёкся дымным облаком, потянулся к потолку — и рванулся сотнями маленьких алчущих ртов к беззащитной и такой аппетитной добыче. Из искривленных пальцев мага со свистом вырвалась боль, обожгла, прижала к полу: «Не сметь! Это моё. Это Хозяина». Клубок скукожился, заметался: этот Хозяин был больше и сильнее прежнего, и он требовал подползти к его ногам, припасть к его холодной тьме, покориться. Вот он потянул ещё сил из своих рабов и нащупал пульсирующий алой пуповиной поводок, которым держал его Хозяин предыдущий — нащупал, сжал и рванул, разрывая…

…Доктор Шварц своё слово сдержал — когда утихло дурманящее, бесподобное ощущение власти, силы, свободы, не втиснутых в прокрустово ложе глупой человеческой морали, когда Северус загнал под щиты эту ни с чем не сравнимую эйфорию вседозволенности, пузырьками шампанского пенящуюся на губах, эту сладость чужой магии, отданной добровольно, умножающей его и без того немалую силу — когда Северус пришёл в себя и обнаружил, что там по-прежнему неуютно и необжито, в палате царил такой порядок, что хоть сейчас предъявляй инспекции. Проклятье-паразит было надёжно упаковано в защитную сферу под стазис, родственники девочки накачаны Восстанавливающим и отправлены восвояси с изрядно подправленной памятью, а сама девочка погружена в глубокий искусственный сон маггловскими методами.

— Если бы я знал, насколько вы безрассудны, коллега, я бы и близко вас сюда не подпустил. Я-то, старый дурак, полагал, что вы выманите проклятие, так сказать, на живца, и накроете его сферой. Мне и в голову не могло прийти, что вы… да посидите же минуту спокойно, ради всего святого, иначе, клянусь, я натравлю на вас Арье. Он, правда, сначала мне голову оторвёт и таки будет прав… — Доктор Шварц заставил Северуса запрокинуть голову и прижал к его носу очередной пучок ваты. Не рискуя колдовать над человеком, от которого за версту несло высшей Тёмной магией, доктор Шварц действовал старыми добрыми маггловскими методами — ватой и пакетиком со льдом — параллельно ругая последними словами и себя, «старого дурака», и собственно предмет своих забот — «безответственного мальчишку без малейшего намёка на инстинкт самосохранения».

Северус недоумённо хмурился — а в чём, собственно, дело? Всё же замечательно: проклятие ликвидировано, девочка вне опасности, её родственники — «жертвы» Северуса — через день-другой полностью оклемаются, а дедок и вовсе ещё всех здесь переживёт. А что он сам еле на ногах стоит, так это естественно, это его ещё пока адреналин и остаточная магия держат, и хорошо бы уползти куда-нибудь и завалиться спать прежде, чем этот коктейль окончательно выветрится из крови. Кстати, о крови:

— Догтор Шбарц, остабьте мой дос в покое, пдошу. Это полдая едунда. Мбе бы бантию победять, а то саби бидите, и я пойду.

Мордредов нос всю жизнь доставлял своему так себе счастливому обладателю одни проблемы: например, начинал позорно кровить при сильном напряжении или сильной боли, вдохновляя господ Мародёров на изобретение соответствующих прозвищ.

— Куда это вы пойдёте?! И не вздумайте! Мантию я вам сейчас принесу, потом открою свой кабинет: отоспитесь, придёте в себя, а там видно будет. Нет, он мне в ближайшее время не понадобится, у меня масса дел, так что на ближайшие несколько часов мой диван в полном вашем распоряжении.

Аппарировать в таком состоянии действительно было бы верхом идиотизма, так что Северус воспользовался гостеприимством доктора Шварца. Но спасительный сон, как назло, не шёл: стоило закрыть глаза, как в голову лезла всякая дрянь — то застывшая изломанной куклой девочка на больничной койке превращалась в Рахэли, и это её тоненькую шейку обвивало своими присосками управляемое чужой волей проклятие-паразит, то сам Северус оборачивался неведомым Тёмным магом, возродившим к жизни древнее зло, и с наслаждением тянул жизненные силы из своих жертв. А ведь он был близок к этому, невероятно близок: подчинив себе проклятие, Северус не удержался и скользнул по тающему ядовито-оранжевому следу оборванной магической связи с его создателем. Тот был уязвим после разрыва, и Северус уже чувствовал его страх, его боль, затихающую пульсацию его жизни — власть над чужой жизнью пьянила и будоражила, и он чуть было не выпил эту жизнь, как если бы действительно обернулся одним из Великих Тёмных прошлого вроде князя Цепеша. Но тут за его спиной захрипел и начал оседать на пол старик, что так опрометчиво предложил свою жизнь в обмен на жизнь девочки, и Северус будто увидел себя со стороны: перекошенное лицо, измазанные жертвенной кровью руки, горящие безумием глаза — Тёмный лорд Снейп, только нос мешает. И он отступился — спеленал проклятие в защитную сферу, «освободил» свои «жертвы», произнёс стандартную формулу отречения целителя от долга жизни и снял кровную защиту с двери.

Мелькавшую смутной тенью мысль наконец удалось изловить и идентифицировать — кровная защита, очень простое и настолько же эффективное средство от непрошенных гостей. Точно такая же стояла на дверях комнаты Северуса в дортуаре. Так как же дракклов Арье её обошёл?

После проведения темномагического ритуала единственное, что могло как-то смягчить откат, это хорошенько выспаться, но сон, как назло, всё не шёл. Промучавшись битый час на кожаном диване доктора Шварца, Северус, проникновенно рассуждая о родословной Мерлина по женской линии, перебрался на своё привычное место — узкую кушетку в подсобке при лаборатории. В лаборатории в такое время было безлюдно и тихо, бедолага дежурный зельевар дремал в ординаторской в ожидании срочного вызова, и Северус, сдвинув ящики с новыми котлами в одну сторону, а коробку со стерильными мантиями в другую, забылся тяжёлым беспокойным сном.

Вспышка яркого света и испуганное девичье ойканье казались продолжением сна. Северус скатился с кушетки, уходя с линии атаки, и одновременно выбросил вперёд руку с зажатой в ней палочкой.

— Шеф?!

Мордред Моргану! Ослепительно алый Ступефай в последнюю секунду удалось перенаправить в угол: ящики взлетели в воздух и врезались в стену с жутким грохотом, а Северус остолбенело уставился на собственную руку — пальцы сжимали пустоту и всё ещё светились алым. Разум пребывал в отключке, чего нельзя было сказать о рефлексах.

— Шеф, что вы здесь делаете?! Что с вами? Хадаль кишуф (13)!

Неизвестное заклятие шевельнуло волосы и исчезло, не причинив вреда, но Северус уже впечатал ладони в стену по обе стороны от головы незваной гостьи:

— Коего драккла вам здесь нужно?! Что вы сейчас ко мне применили? Отвечайте немедленно, ну!

— Господи, да Финиту же! Я просто хотела убедиться, что это действительно вы. Шеф, что с вами такое?! Вот и кровь у вас…

Ни тени испуга в тёмно-карих глазах, только беспокойство. И… нежность?! Ах, мерзавка, как хорошо играет! Чуть припухшие полуоткрытые губы, капли дождя на иссиня-чёрных волосах, пленительная линия смуглой изящной шеи — и одуряюще сладкий аромат экзотических фруктов, под который так легко замаскировать запах какого-нибудь расслабляющего мозг «кторэта» (14). Потому что ничем, кроме расслабления мозга, нельзя объяснить ни эту неуместную дрожь в коленях, ни прочие весьма недвусмысленные признаки интереса, которые бестолковое тело так предательски решило продемонстрировать в самый неподходящий момент.

— Прошу прощения, мисс Танами, заработался, уснул. Спросонья плохо соображаю. — буркнул, отодвигаясь, Северус. Срочно привести себя в порядок, сожрать безоар и впредь таскать его с собой постоянно. Совсем расслабился, а такие долго не живут.

— Да я заметила. Вы когда-нибудь себя угробите, шеф, нельзя же так. — Шломит укоризненно вздохнула и вытащила из сумочки пачку бумажных салфеток. — У вас кровь носом идёт, позвольте мне…

От такой наглости Северус просто оторопел — да за кого она его принимает, за очумевшего от гормонов сопливого мальчишку, который позволит унести с собой образец его крови, чтобы потом загнуться от какой-нибудь хитрой фамильной порчи?!

То ли невыпитый Холодок сыграл свою роль, то ли обтягивающие джинсы Шломит, то ли остаточный шлейф тёмной магии, не признающей запретов и обязательств магии власти: Северус вошёл в незащищённое сознание мягко и мощно одновременно, заполняя собой всё без остатка, как холодный зимний воздух заполняет маленькую комнату с распахнутым настежь окном. Он искал лицо того, кто стоял за всем этим фарсом, но находил только своё собственное — то, которое ему создал рабби. А потом его захлестнули чужие эмоции: уважение, перерастающее в восхищение, симпатия, нежность. Желание быть рядом, вслушиваться в интонации, вглядываться в подвижные резкие черты, прикасаться… Что за бред?! Кто в здравом уме станет мечтать о том, чтобы прикоснуться к Нюниусу?! Северус рванулся глубже, проваливаясь в более давние слои воспоминаний: бедность, граничащая с нищетой, тяжёлый труд на земле, десятая дочь в семье неграмотных родителей магглов — измученной постоянными родами матери и отца, что месяцами пропадал где-то с отарой овец, возвращаясь лишь для того, чтобы привести в этот мир ещё один голодный рот. Школа магии, наконец-то вдоволь еды, мантии с чужого плеча, страстное желание сварить лекарство для угасающей матери…

Амбициозных девиц, готовых перешагнуть через себя и потерпеть мерзкого неопрятного полукровку, коль скоро ему благоволит сам Тёмный Лорд, Северус встречал немало. Тех, кто испытывал возбуждение от ореола опасности и страха, что окружали Пожирателя смерти — тоже. После того, как «Пророк» размазал на целый разворот розовых соплей о необыкновенной истории любви молодого чистокровного главы Рода к прекрасной магглорожденной с датой их грядущей свадьбы, Северус какое-то время скакал из койки в койку со скоростью курьерской совы, и девиц навидался всяких. Но ни одна из них не хотела настолько странных вещей. Прикоснуться к нему… Нет, безусловно, амбиции там тоже имели место быть, но что, ради Салазара, значит «сексуальные запястья»?! Это как вообще?! Да он всю жизнь стеснялся своих по-девчоночьи узких рук с длинными паучьими пальцами, чья ущербность была особенно заметна на фоне широких мужских ладоней ненавистного Поттера! Северус выскользнул из сознания своей безумной ассистентки максимально бережно: во-первых, сумасшедших злить нельзя, это он прекрасно помнил по Беллатрикс, а во-вторых, как же он всё-таки виноват…

— Мисс Танами, я… я не должен был…

— Зачем вы так, шеф? Вы же могли просто спросить. — огромные, полные слёз глаза и дрожащие губы его окончательно добили: и чем он теперь лучше Мародёров, любителей выставить на всеобщее обозрение чужое нижнее бельё?


* * *


Под утро в Цфате выпал снег, превращая продрогший город, что прижался к каменистой спине холма в тщетных попытках укрыться от пронизывающего ветра, в призрачный корабль, несущийся в ночь под белыми парусами. В окнах домов мерцали огоньки хануккальных светильников (15), по безлюдным улицам с воем метался колючий злой ветер, а высоко-высоко в небе куталась в лёгкую дымку круглая жёлтая луна. Деревья в апельсиновом саду на вершине холма потрескивали на холоде, светилась ровным светом зачарованная ханукия на заснеженной веранде, а в маленькой боковой комнатке уютно гудел огонь в камине, и двое страдающих бессонницей стариков коротали долгую зимнюю ночь за игрой в шеш-беш и горячим чаем со сфинджами (16).

— Долг Жизни по-прежнему за нами, Альбус. Нет, это имеет большое значение — спасти еврея было нашей обязанностью, а не добрым делом. Поблагодари за меня Николя за помощь. Как он там, кстати?

— Последние лет пятьсот без особых изменений, я полагаю. Меир, речь идёт о событиях, которые произошли чуть ли не в до-Статутные времена. Северус родился и вырос англичанином. Как и его предки. Ты же это понимаешь?

— Я уже ничего не понимаю. Слишком далёкое родство, чтобы рос зкор, — рабби Меир потёр переносицу, где в сети морщин, выдубленных годами и безжалостным солнцем Эрец, отчётливо проступала буква Шин: знак, которым Господь по милости своей отметил Наследников Дома Лурия. — А со второй стороны там что?

— Деревенские магглы откуда-то из-под Йоркшира, — развёл руками Дамблдор. — Отец Северуса не поддерживал с ними никаких отношений. Я видел одну из его сестёр — типичная немолодая английская кхм… леди.

Какое-то время был слышен только треск огня в камин и приглушенный вой ветра за окном. Воины в чёрных и белых бурнусах на доске для шеш — беша выставили караул, сложили оружие и уснули. Рабби Меир с прикрытыми веками и мерным дыханием тоже производил впечатление спящего.

— Как его успехи? — через какое-то время негромко поинтересовался Дамблдор. Он слишком давно и хорошо знал своего друга, чтобы купиться на эту расслабленную позу.

— Шо-та умеет, — хмыкнул рабби Меир, не открывая глаз.

— Настолько хорош? — Дамблдор вспомнил, сколько он дожидался снисходительного Луриевского «шо-та умеешь», и невольно ощутил лёгкий укол ревности.

— Альбус? — от расслабленной мягкости не осталось и следа. — Если он попросит о помощи, я ему не откажу.

— Мне некем его заменить, Меир. Идёт война. Не мне тебе это объяснять.

— Дай ему выбор, не неволь. Иначе этот посох может сломаться в твоих руках в любое время.

— А ты привязался к мальчику, Меир. — в глазах Дамблдора блеснули то ли слёзы, то ли отсвет огня в камине.

— Когда это что-то меняло? Его судьба измерена, взвешена, записана в Книге Судеб и скреплена печатью. Определены сроки и меры, набраны нити, и узор уже начинает проступать.


* * *


Доктор Гдалья Голомб стоял у высокого окна и катал в усталых ладонях бумажный стаканчик с приторным обжигающим кофе из автомата. Первый после долгой, изматывающей операции кофе всегда покупался именно здесь, в закутке на шестом этаже. За окном ровным слоем лежал снег: по нему ходили гуськом, чтобы не портить хрупкой недолговечной красоты, на его фоне фотографировались, а неподалёку от детской инфекционки две медсестрички набирали белое чудо в тазы — порадовать детишек, которые снег видели разве что на картинках. За без малого сорок лет пребывания в Эрец доктор Голомб видел снег раз пять, и, надо заметить, совершенно по нему не скучал. Холод он обожал — во время работы требовал в операционной чуть ли не нулевой температуры, за что и заслужил прозвище «доктор Сибир» от ассистентов, по цвету мало отличающихся от пациентов. А вот снег — не любил. В тот день, когда их с Сенькой взяли, тоже шёл снег. Земля уже давно стояла по-сиротски стылой, реку сковал лёд, болота выморозило чуть ли не до дна, только снега всё не было и не было, и вдруг повалил, как из мешка. Они с Сенькой аккурат на этот снег и пялились, как он валит из свинцово-серого неба — вроде как из ниоткуда берётся — когда из этого самого неба на них посыпались люди на мётлах и в чёрных мундирах, столько, что черным-черно, полыхнуло алым — а дальше ничего, одна темнота. Допросы, поезд, лагерь — это уже всё потом было, не так страшно. Страшно было прийти в себя и увидеть, что попался живым, как последний поц, и что Сеньки нет — вот это страшно было. А всё почему — потому что, как говаривал дед Гдалья: «Аидов дураков мало, но уж ежели аид дурак — так это всерьёз и надолго». Особенно, если их таких двое.

Всё началось с того, что третьего дня одна сорока принесла вести на хвосте — нибыто в Иванкове, областном центре, где тьма-тьмущая фашистской сволочи и стоит ихняя комендатура, споймали троих партизан, и вроде бы заграничных. Ну, сорока птица дурная, кто б ей верил, и с какого переляку Гдалья эту лапшу Сеньке на уши перевесил — непонятно. Хотя знамо, с какого — со скуки. Партизан фашистские перевертники с оборотнями, вервольфами по-ихнему, вывели подчистую, одни Гдалья с Сенькой остались фрицу шкурку портить, чтобы шибко не расслаблялся. И то больше по болотам да схронам отсиживались, особенно после того, как поезд в Шумилово под откос пустили — Сенькина работа, он по трансфигурации большой мастак. А на болотах больно не разгуляешься, и опять же — холодно, да и в брюхе бурчит — второй месяц на грибах да ягодах. Вот Гдалья и ляпнул сдуру, а у Сеньки глаза загорелись — мол, говорено ж тебе, Фоме неверующему — всё мировое сообщество объединится перед лицом общей беды, недолго осталось фрицу куражиться. Сенька даром что на год старше, а доверчивый, як теля: мировому сообчеству чужие проблемы нужны, как зайцу нехорошая болезнь, иначе давно бы уже во всём мире наступил настоящий коммунизм и полное благоденствие, чего пока что не наблюдается, а наблюдается совсем наоборот. Но Сенька ж упёртый… и сгоношил он Гдалью заграничных бойцов из плена вытаскивать. Не из самой комендатуры — там и магглов с автоматами тьма тьмущая, и магов ихних, чтоб им пусто было, а по дороге — пленные те, видать, непростые были, их не шлёпнули во дворе комендатуры, как обычно, а снарядили грузовик с мотоциклами — дальше везти, в Ивано-Франковськ чи в самый Киев. Вот по дороге их Гдалья с Сенькой и встретили.

Только вот беда — с фрицами двое магов были, боевых, не им, соплякам, чета, так что с наскоку отбить пленных не получилось, а после всё и вовсе наперекосяк пошло: заклятья туда-сюда летают, пули свистят, фрицы орут, зверьё лесное, которое Гдалья навёл, рычит, и по всему видать — пора уносить ноги. Из перевёрнутого грузовика выполз один из пленных — здоровенный мужичина в драной одёже, вся башка кровищей залита. Постоял на четвереньках, мотая башкой, и пополз обратно — оно бывает, что человеку от пыток сообразиловку подчистую сносит, тут уж ничего не поделаешь. Но тот сызнову выполз, волоча за собой ещё одного, беспамятного, и полез за последним. Сразу двоих на плечи взвалил, лосяра здоровый, и в лес почесал. Сенька с Гдальей за ним — щитами прикрывают, заклятия во все стороны кидают, но скоро стало ясно, что эдаким коленкором они далеко не уйдут. Гдалья повёл носом и стал мужику этому втолковывать, мол, мистер, ты извилину-то напряги, ты на одном плече труп тащишь, да и второй твой товарищ не жилец. Отпусти: им уже не помочь, а мы тут все зараз поляжем. А тот только башкой лохматой мотает и «ванд, ванд» приговаривает. И движение такое рукой в воздухе делает, вроде как палочкой колдует. Стало быть, колдун, из этих, которые без палочки как слепые кутята. Сенька поначалу такой же был — их в школе магии только с палочками учат, но потом ничего, наблатыкался, вон как руками шурует: мороку развесил и разные голоса туда запустил, фрицевских колдунов сбить с панталыку хоть ненадолго.

Сгрузил заграничный колдун свою ношу за валежником, сам над ними встал, и по морде видать — не уйдёт. И Сеньке с Гдальей махнул — мол, валите отседова, ботва. Аж обидно стало — сам-то без палочки хуже маггла, много ль нагеройствует. Тут раненый, который постарше, что-то неразборчиво захрипел. Гдалья подумал — быть такого не может, даром что у перевертника слух тонкий, и тихое «Шма, Исраэль» ему наблазилось, но раненый прижал пальцы к вискам, полыхнуло зелёным — и всё было кончено. Этот, здоровенный который, и дёрнуться не успел, как один остался и два трупа на руках. Сенька тела в коряги трансфигурировал и Инсендио подпалил, чтобы фрицам не достались. Потом уже, когда по кочкам да неприметным вешкам в самую трясину забрались, Гдалья по тому аиду «Кадиш» прочитал, всё честь по чести. Саймон Шустер, Семён, стало быть. А второго, вернее, вторую, погибшую звали Натали. Поди разбери, мужик или барышня, коли на человеке живого места нет и заместо лица… ладно, то не к ночи сказано будет. Натали Белгороцки — как по фамилии, так из русских или пшеков (17) получается. По ней Гдалья тоже «Каддиш» прочитал — небось не обидится, Господь — он на всех один. Ежели он есть. Ну, а ежели нет, то хуже от «Каддиша» точно не будет.

Разговор у них с англичанином не клеился. Сенька, как более учёный, со всем уважением поинтересовался, мол, вот из ёр нейм, так тот ругаться начал. Это потом уже они сообразили, что это фамилия у англичанина такая непотребная — Муди, а поначалу обидно было — вот и спасай его после этого. Дальше «ёр нейма» дело не пошло, потому как у Сеньки слова кончились. Потом Гдалья мистера с неприличной фамилией подлатал маленько — и поколдовал, чему ещё дед учил, и отваром целебным напоил. Один глаз, правда, спасти так и не удалось, хорошо ещё второй цел остался. Мистер Муди, как подоклемался, так опять на своём замолотил и руками замахал в том смысле, что ему позарез нужен «ванд». Ох лышэнько, какой тебе ванд, мистер, сиди на болотах, не дёргайся, даже огня разводить не моги — фриц враз учует, он теперь лютовать станет так, что носу не высунешь. А мистер с неприличной фамилией вдруг увидал пучок мавкиных волос и аж затрясся — истребовал себе нож, отломил деревяшку и давай строгать: выстрогал дрын здоровенный, расщепил, мавкин волос внутрь пристроил и хитрый крендель выписал. С кончика дрына сорвался серебряный вепрь, весь ужас какой из себя прекрасный, мистер Муди ему сказал пару слов — и тот умчался, истаял промеж дерев. Только тогда англичанин посветлел лицом и спать завалился. А посередь ночи прямо из воздуха возник мужик на метле. То есть, конечно, не из воздуха — это он на метле под Дезиллюминационным прилетел за Мудивским серебряным вепрем. Летун был в маггловском штатском, сам из себя мужик видный, морда гладкая, красивая, а глаз лихой — такой хорошо, когда на твоей стороне воют. Ещё в воздухе с метлы соскочил, к мистеру Муди подбежал и вроде как ищет кого глазами. Не нашёл и враз лицом почернел, будто на сто лет состарился, а мистер Муди только головой покачал и сказал что-то на своём, оно и так ясно, в каком смысле. Ну, а дальше и рассказывать неинтересно — англичане уговаривали с ними лететь, а Гдалья рогом упёрся — Смотрящий за лесом это вам не низзл чихнул, это понимать надо, и никуда он не полетит. А Сенька, ясное дело, один не схотел. Ну, а с утра накрыли их, таким же точно макаром — на мётлах и под Дезиллюминационными. Они с Сенькой и пискнуть не успели. Не иначе как тому летуну на хвост сели, мерзота.

Доктор Голомб бросил в урну бумажный стаканчик из-под кофе и с хрустом потянулся. Сквибов век не чета веку волшебному — ныне, на шестом десятке лет после восьмичасовой операции кажется, что вот-вот развалишься на куски. Отоспаться б, так ведь не дадут. И как накаркал — ожил динамик громкой связи:

— Доктор Голомб, доктор Голомб, доктор Шварц просит вас пройти в его кабинет.

И вот что человеку неймётся, а? Пять часов утра, нормальный главврач должен в это время десятый сон досматривать, замы-то на что?

— Ну? — Гдалья тяжело пустился в кожаное кресло, морщась и растирая затекшую за многочасовую операцию шею. — Что за чёрт?!

На низком столике, посреди кучи бумаг и старых газет, лежала смазанная, нечёткая фотография Эйтана Шехтера. Гдалья сгрёб портрет и впился в него глазами — мальчик был одет в какую-то странную форму, да ещё и с галстуком, которого он отродясь не носил, как и волос такой длины. Да и взгляда такого — настороженного, колючего, исподлобья — Гдалья у него никогда не видел. А если приглядеться, так это и не Эйтан вовсе — скулы выше, ямочек на щеках нет, поперёк брови плохо залеченный шрам, и нос другой немного. Но похож до одури.

— Да вот, на старости лет в Пинкертоны заделался, — хмыкнул доктор Шварц, присаживаясь в кресло напротив. — Наш-то мистер Принс с большим сюрпризом оказался. Даже не знаю, как и сказать.

— Говори как есть.

— Как есть — кажется, я приютил в своей лаборатории военного преступника.

1) «una enorme bolsa de bolas» (исп.) — пара здоровенных яиц, дословно «у кого яйца крепче».

2) Кемадеро (исп.) — Место казни, эшафот за пределами городских стен.

3) Марраны — https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9C%D0%B0%D1%80%D1%80%D0%B0%D0%BD%D1%8B

Колонн (Коломб, Колумбо, Голомб или Голомбо) — буквально «выходец из города Колона», фамилия не из редких в Израиле, стоит в одном ряду с Винаи (выходец из города Вена), Берлинер (и так ясно) и т.п.

Т.к. дело было давно, никто точно не знает, действительно ли Колумб был марраном или же просто очень симпатизировал евреям. Абсолютно достоверно, что его тесть был выдающимся картографом и каббалистом того времени, а так же то, что на принадлежащих семье Колумба землях в Новом Свете бегущие из Испании и Португалии евреи долгие годы находили прибежище.

4) Шма Исраэль — символ веры иудаизма. Эту молитву произносят дважды в день, это первая молитва, которую произносит ребёнок, и последние слова, которые произносит умирающий.

5) Эсперанца (исп.) — надежда. Символично, что много лет спустя то же название будет носить гимн возрождённого Израиля.

6) Худио (исп.) — еврей. Вердуго — палач.

7) Лахаш (иврит) — заговор. В 14-15 веке повсеместно использовались в традиционной еврейском медицине и базировались на «энергетическом воздействии» определённых сочетаний звуков на организм, наподобие суфийских целительских напевов.

8) Милуим — военные сборы, энное количество дней, которые каждый мужчина в Израиле раз в году проводит в качестве солдата.

9) «Мем-мем» — аббревиатура выражения «המחשפה הממיינת» — распределяющая ведьма.

10) «Similia similibus» — начало латинского выражения «Лечи подобное подобным», в моём хедканоне — книга из Запретной секции.

11) Сэлайн — https://en.wikipedia.org/wiki/Saline_water

12) Ускутт (араб.) — замолчи, заткнись.

13) Хадаль кишуф — ивритский вариант Финиты Инкантатем.

14) Кторэт (קטורת) — благовоние, в древней еврейской медицине — один из методов лечения пациента, использовались различные благовония и в сакральных целях (постижение тайн Каббалы посредством расширения сознания, воскурение Господу и т.п.).

15) Хануккальные светильники — особые светильники, которые зажигают в течение восьми дней праздника Хануки. Свечи ханукии символизируют духовную стойкость и победу святости над нечистотой, света над окружающей тьмой.

16) Сфинджи — марок канские ханукальные пончики.

17) «Пшеки» — распространённое в Полесье название поляков, скорее всего, из-за большого количество «пш», «пше» и т.п. в польской речи.

Глава опубликована: 23.06.2018


Показать комментарии (будут показаны последние 10 из 1492 комментариев)
Добавить комментарий
Чтобы добавлять комментарии, войдите

Если вы не зарегистрированы, зарегистрируйтесь
Предыдущая главаСледующая глава
↓ Содержание ↓

Отключить рекламу
Закрыть
Закрыть
Закрыть
↑ Вверх