↓
 ↑
Регистрация
Имя:

Пароль:

 
Войти при помощи

Размер шрифта
14px
Ширина текста
100%
Выравнивание
     

Показывать иллюстрации
  • Большие
  • Маленькие
  • Без иллюстраций

Кассиус Уоррингтон, чемпион Хогвартса (джен)



Автор:
Бета:
Фандом:
Рейтинг:
R
Жанр:
Приключения, Общий, Юмор
Размер:
Макси | 1136 Кб
Статус:
В процессе
Предупреждения:
AU, Насилие, ООС, Нецензурная лексика, Слэш, Гет, Фемслэш
"— Говорят, Уоррингтон бросил, еще на рассвете, — сообщил Дин. — Ну, тот, похожий на ленивца увалень из Слизерина.
Уоррингтон играл в команде слизеринцев, Гарри его хорошо знал. Не дай бог, Кубок кого-нибудь из слизерин­цев выберет!"
- цитата из ГП и КО.

А что было бы, если бы молитвы гриффиндорцев Мерлину, богу и Основателям не были услышаны, и лазоревое пламя Кубка швырнуло бы в руку Дамблдора бумажку с именем слизеринского громилы и увальня Уоррингтона?
Отключить рекламу
Предыдущая глава  
↓ Содержание ↓
  Следующая глава

7. Братание с врагом

А тем временем, перед Кассиусом — и перед всем Хогвартсом — в полный рост встала проблема Святочного Бала. Снейп огласил эту печальную весть с таким лицом, будто на него наложено перманентное Круцио, срабатывающее от слов «бал» и «танцы». Уоррингтон, человек вообще-то очень чуткий и понимающий, ему в этот момент очень сочувствовал.

Директор Дамблдор, как оказалось, возложил на деканов ответственность за способность их питомцев изобразить на балу благовоспитанных волшебников. И ведь, казалось бы, у декана Слизерина-то с этим не должно возникнуть никаких проблем, все же краса и гордость британской аристократии, чистокровные леди и джентльмены с классическим домашним образованием. Но самая соль заключалась в том, что чистокровные бывают разные. Были те самые «краса и гордость», вроде Паркинсона и Малфоя, которые сами могли бы этикет преподавать. Но были и Гринграсс с Флетчером, обучение этикету которых должно быть зачтено на небесах Снейпу, как немыслимая жертва. Декан страдал, снимал баллы десятками с других факультетов и ненавидел мир еще больше обычного.

Уоррингтон, будь у него деньги, уже заказал бы профессору статую из белого мрамора в полный рост — за беспрецедентный героизм. Даже он бы не рискнул учить Гринграсса танцам. А все директорская блажь, мол, а чего это некоторые детки будут сидеть по комнатам, когда все веселятся, айда сделаем посещение бала обязательным для всех, кто уже не четверокурсник. И пусть Гринграссу не нужно было для этого самого посещения искать девочку — тут директор не пожалел только чемпионов — все же ситуация требовала немалого мужества. Уоррингтон под это дело простил Снейпу все старые детские обиды, которые все же хранил где-то глубоко в сердце. Даже кастрацию кота.

Все будущие обиды лет на десять вперед Уоррингтон списал, когда к Снейпу на вечерние занятия танцами потянулись слизеринские девочки, многие из которых вообще любили делать мужчинам мучительно больно. Эти юные леди, все, как одна, хлопали глазами и говорили, что искусству танцев не обучены и обязательно опозорят родной факультет, если дорогой профессор не уделит им время. Девочкам был интересен не Снейп, желчная немытая летучая мышь. Девочкам была интересна месть. Сладчайшая месть на законных основаниях. Не стоило бедняге Северусу демонстрировать, какую моральную боль ему причиняют все эти танцы и балы.

Сам Уоррингтон вовремя заметил этот нюанс, и всеми силами сдерживал в себе просящийся на лицо кисляк. Нет, у него самого с танцами не было никаких проблем. Как не было и комплексов на тему «а вот вдруг я ее приглашу, а она мне откажет, а потом еще и подругам своим растреплет, а потом еще и вся школа надо мной поржет». Технически, Кассиус Уоррингтон мог совершенно спокойно подойти абсолютно к любой девушке и в лучших традициях пригласить ее на бал. Где-то треть выборки даже бы согласилась, и некоторые из согласившихся даже испытывали бы к Уоррингтону личную симпатию, а не мечтали покрасоваться модным аксессуаром этого сезона — чемпионом Хогвартса. Кое-кто даже понимал бы в полной мере последствия. Ну там, что к Кассиусу прилагаются Флетчер и Гринграсс как минимум и тяжелая родовая память в отдаленной перспективе. Все же, в свете всяких смутных слухов о Темном Лорде, оказаться девушкой, которую Пожирательский сынок танцевал, может быть весьма неприятно. Но другое дело — Кассиус решительно не знал ни одной девушки, которая бы заслужила провести один из самых ожидаемых вечеров в своей жизни (а он знал, что для девочек значит Святочный бал) мало того что с угрюмым занудой Уоррингтоном, так еще и под немигающим, ненавидящим взглядом Гринграсса, который под конец бедняжку наверняка еще и проклянет. И это не считая несмешных шуточек малолетних гриффиндорцев, без которых уже точно не обойдется — как же, такой повод. В общем, к концу бала у девушки как минимум будет испорчено настроение.

Так что он почти завидовал дорогим друзьям, которые проблемами в выборе партнерши обременены не были.

Паркинсон, как оказалось, еще в вечер после первого тура пригласил Дафну Гринграсс, чем в очередной раз доказал Уоррингтону, что яйца у него из гоблинской стали. Хотя вместе они были хороши — утонченные, арктически холодные образцы идеальных чистокровных леди и джентльмена, цветы из колдовского льда, чего уж там. Сколько чувств, а сколько чистой политики было примешано к этому приглашению, Паркинсон не сказал даже Уоррингтону, и тот был не в обиде.

Бёрк хищно поглядывал на Сангре, но Кассиус вовремя вспомнил про старые традиции, которые ныне можно использовать эпатажа ради, и как-то вечерком за чашечкой крепчайшего чая изложил свои соображения по этому поводу дражайшему тихушнику Майрону. Бёрк долго, очень долго хохотал, а потом, вдохновленный, унесся искать кого-то настолько двинутого, чтобы согласиться идти с ним на бал. Все же с нынешними общественными настроениями это был крест на могиле репутации практически любого. Сам-то Бёрк о репутации не волновался вовсе, с чего бы ему, племяннику одиозной личности из Лютного? Не о чем там волноваться. Нотт, кстати, донес, что начал свой крестовый поход Бёрк не с кого-то там, а с целого Гарри Джеймса Поттера. Ну, ход конем, чего уж там. Поттер был как раз из тех, кому и гоблина бы простили. Но Герой позорно зассал и, как говаривали очевидцы, бежал с места приглашения, как Уизли от Филча не бегали. У него, кажется, было и так достаточно проблем на своем факультете. Хоть он и притих с агитацией, но лояльность к Слизерину безболезненно не прошла, и малыш Гарри так и не нашел поддержки даже у лучших друзей. А тут еще и Бёрк с его чувством юмора. Уоррингтон таких коленец не одобрял, но притормозить Майрона все равно бы не успел. Бёрк после отказа, к слову, не унывал и, кажется, все же нашел себе такого же двинутого партнера. По крайней мере, буквально через неделю после объявления о Святочном Балу вид он имел загадочный и злорадный. Уоррингтон достаточно хорошо знал его, чтобы не спрашивать — на балу увидит.

Флетчер под гнетом Снейпа, отработок и этикета чах и хирел, и уж совсем занемог, дойдя до кондиции, когда сам черт не брат. А потом взял да пригласил сестрицу Паркинсона. Не то чтобы в лучших традициях — нести дьяволов дурман из теплиц все же не стоило — но, по крайней мере, он старался. Но Панси была уже ангажирована самим Серебряным Принцем, а Флетчер не тянул и на Ржавого Пажа, так что ему был дан от ворот поворот. Малфой, к слову, в конфиденциальной обстановке потом почему-то перед мелким душепродавцем даже извинился, мол, знал бы, что у тебя чувства — ни в жизнь бы не пригласил ее, и вообще, я не претендую, ничего не подумай, мы просто друзья. Уоррингтон, в тот момент присутствовавший в гостиной, смеялся, как под Риктусемпрой. Флетчера, кстати, отказ нисколько не смутил, и он, алея ушами и подпрыгивая, унесся приглашать дальше, а вечером принес радостную весть, что захомутал целую племянницу главы Департамента Правопорядка. Уоррингтон оценил иронию. О Сьюзен Боунс он знал только то, что в школе такая есть, и что она не менее рыжая, чем сам Флетчер. Возможно, именно этим душепродавец и руководствовался. Как бы там ни было, Флетчер сиял, как солнышко и ворковал что-то об уйме, уйме «делишечек», из чего Уоррингтон заключил, что он, как истинный слизеринец, еще и пользуется вовсю девичьей наивностью. Кажется, юная Боунс много дала этому внуку лепрекона на ниве финансовых махинаций. Хоть сама об этом наверняка и не подозревала.

Остальные парни с факультета, вроде, тоже растолкали свои комплексы кто куда, и даже Флинт нашел в себе силы пригласить Миллисенту Булстроуд. Уоррингтон за него порадовался больше, чем за всех остальных вместе взятых. Смешно, конечно, быть почти восемнадцатилетним лбом, влюбленным в собственную невесту и ни драккла не представляющим, что с этим делать, но Кассиус уже потихоньку начинал волноваться за капитана. Тот в отношениях с девушками понимал еще меньше, чем сам Уоррингтон, и с первого курса стабильно доводил Милли до слез, а ведь та была довольно тихой и милой девочкой. Но тут то ли Пьюси, то ли Паркинсон вправили Флинту мозги на место, и он в кои-то веки не вел себя с девушкой, как тролль.

Да что там Флинт! Кажется, каким-то одному Салазару ведомым чудом разрешилась главная любовная драма всего факультета. По крайней мере, Фоули и Лестрейндж так и не устроили дуэль в честь их Черной Королевы Сангре. Пять лет ведь разбирались, с кем будет эта femme fatale. Ну, или Снейп стряс с них клятву не устраивать кровавых разборок.

К слову, кажется, Уоррингтон все же хоть в чем-то исправил пребывающую на дне репутацию факультета. По крайней мере, в прежние времена гриффиндорка Кети Белл ни за что бы не приняла руку слизеринца Теодора Нотта. Что-то с хрустом сломалось в небесных сферах, когда она ответила на его куртуазное предложение не менее велеречивым: «Ах, для меня это такая честь, я буду рада сопровождать вас, мистер Нотт». Хотя, конечно, нельзя исключать, что Белл могла оказаться женской версией Бёрка. Зато стало понятно, из каких таких достоверных источников Нотт берет сведения о последних событиях на Гриффиндоре.

Помимо Нотта, в связях с врагом был замечен сам Уоррингтон-младший, и тут уж Кассиус не знал, что и думать. Все же одно дело гриффиндорки, а другое дело — та самая Флёр Делакур. На всякий случай он выписал младшенькому профилактический братский подзатыльник и напомнил, что мамочка всегда запрещала тащить в дом диких животных, как бы милы они ни были. Тён вроде бы взял это на заметку, но от француженки не отказался. Ну да ладно, как только начнет пускать слюни на воротник от вейловских чар, вот тогда Кассиус и подоспеет. А пока пусть развлекается, все равно ничего такого, чего не знала бы вся школа, про братца Касси он рассказать не может.

Но, так или иначе, к концу второй недели после объявления о таинстве бала, без партнеров на Слизерине остались только самые стеснительные, вроде Гойла, тонкая душевная организация которого не перенесла бы даже самого вежливого отказа, и Уоррингтон. Ну и Гринграсс, конечно, но от него никто и не ожидал попыток в социализацию. Уоррингтон в очередной раз подавил желание поступить, как Бёрк — то есть послать к черту общественное мнение. В конце концов, если он будет с Гринграссом, Гринграсс окажется под присмотром и проклянет разве что самого Кассиуса.

Как говаривал Бёрк курсе где-то на четвертом: «Однажды, Касси, ты на этой хреновине женишься. Не от большой любви, а просто чтобы мир спасти». Шуточки, конечно, вроде бы — жениться на Гринграссе технически невозможно. Но, вспомнив это, Уоррингтон понизил «уровень поттеризма» в крови, как называл излишнее геройство слишком зацикленный на Поттере Малфой, и уже всерьез взялся за поиск девушки, которую ненавидит достаточно, чтобы пригласить на бал. В какой-то момент он даже пожалел, что братишка раньше него ангажировал француженку. Не то чтобы он ненавидел или испытывал такую уж неприязнь к вейле, просто они вроде бы, как и все существа, менее восприимчивы к «дурному глазу». Впрочем, недолго он жалел — во время перечитывания регламента выяснилось, что чемпионы друг друга приглашать не могут. Как раз к тому моменту, как он закончил читать регламент, девиц на Слизерине разобрали подчистую, только младшекурсницы и остались. Факультет Салазара вообще славился своей предприимчивостью. На том же Гриффиндоре только-только начали понимать, что от бала им не отвертеться ни под каким соусом.

А тем временем обнаружилось, что он все же слишком часто шутил, что пригласит на бал Гринграсса — дошло до того, что в один прекрасный день в библиотеке к нему подсела смущенная и хихикающая Чанг и осведомилась, знает ли Снейп про Лазаря. Про Лазаря Снейп знал много всякого, так что сперва Уоррингтон не понял, чего от него хотят, а когда понял, долго и с чувством ругался, с каждым новым матерным словом все больше и больше веселя когтевранку. Девица унесла в мир весть, что Кассиус — человек очень стеснительный и об отношениях говорить не решается. И не сказать, чтобы это было ложью. Кассиус правда стеснялся говорить об отношениях. Во-первых, ввиду их отсутствия, а, во-вторых, потому что Уоррингтон к семнадцати годам так и не вник до конца, что это вообще за хрень такая.

Но, кажется, что-то в сплетнях Чанг возымело действие, и девочки начали приглашать его сами, чего чистокровный, пусть и не очень консервативный, Уоррингтон ну никак не ожидал. В первый раз он едва удержался от того, чтобы не спросить у эмансипированной магглорожденной хаффлпафки: «Малышка, какого блядского драккла, ты вообще понимаешь, что я сын ебучего Пожирателя смерти? Тебе зачем такие нихуя не полезные знакомства?» Но, спасибо мамочке и ее воспитанию, сдержался, сориентировался и начал скрываться в библиотеке. Не то чтобы девочек было много. Просто они не отставали, щебеча что-то о том, как милы стеснительные громилы. Нет уж, надо взять паузу на пару дней и поразмыслить, а обиталище Пинс для этого походит идеально — старая дева чуяла флер романтики и совсем его не одобряла.

Хотя кое-кому королева библиотеки все же благоволила. Так, Уоррингтон, почитывающий любопытную книжечку из запретки о сопротивляемости проклятиям и сглазам, был свидетелем сцены милой, как котенок книззла. Крам на ломаном английском приглашал на бал лохматую грязнокровку Поттера. И Кассиус сразу понял, что малыш Гарри с балом пролетает — девочка зацвела, как майская роза, из просто симпатичной превратившись в настоящую красавицу. И тут, наверное, дело даже не в том, что Крам ловец с мировым именем, а в том, как он алел ушами из-под жестких волос и путался в словах.

Все же таких сцен не застанешь в гостиной Слизерина, где все застегнуты на все пуговицы и, за редкими исключениями, держат лицо, делая вид, будто им не страшен отказ.

Уоррингтон с некоторой даже завистью спрятался за книжку. Он был бы не прочь и сам поалеть ушами и позаикаться, была бы девчонка, которая нравилась бы ему настолько, насколько Краму нравится Грейнджер.

Когда Грейнджер распрощалась с Крамом, пообещав дать ответ завтра, и уселась за стол напротив, явно не читая, а переживая этот трепетный момент и по-прежнему цветя, Уоррингтон не удержался. Подсел к ней и, дружелюбно улыбнувшись на настороженный взгляд, сказал:

— Мой тебе совет, малышка, — Грейнджер ждала оскорбления, было видно — ждала, но он и не собирался. — Не жди до завтра. Соглашайся. Ты ему действительно нравишься, а до завтра ты накрутишь себя и решишь, что это совсем не так.

— Откуда ты знаешь? — беспокойно переспросила Грейнджер.

— Ну а как ты такая можешь не нравиться? Ты сейчас просто прелесть, — усмехнулся Уоррингтон. Если он что и понял о Грейнджер из мимолетных обмолвок Малфоя — она не была склонна к таким предрассудкам, как тот же шестой Уизли, и дружелюбный слизеринец не вызывал у нее разрыва шаблона.

— А откуда ты знаешь, что я накручу себя до завтра?

— А ты уже начала, — пожал плечами Уоррингтон. И она вспыхнула и убежала. Кассиус даже не успел добавить, что если Крам будет таким идиотом и передумает — пусть считает, что у нее есть приглашение от другого чемпиона. Нет, конечно, он ни на минуту не думал вести грязнокровку на бал, просто был настолько уверен в болгарине, что готов был сделать это рискованное предложение. Наверное, самолюбию девочки это очень бы польстило. Но не пошло во вред. Как Уоррингтон успел заметить, Грейнджер из тех девочек, чьему самолюбию лесть только на пользу.

Поттеру, правда, сочувствуешь. Даже на том шапочном уровне, что Уоррингтон его знал, было ясно: герой, будь у него поменьше комплексов, и сам был бы не прочь открыть с ней бал. Опять же, остается пожалеть, что у самого Кассиуса никогда особенно не было подруг среди девиц. С первого курса центром женского внимания были очаровательный Паркинсон и велеречивый Бёрк, а «ленивца Касси» стали замечать где-то году к третьему, когда он еще сильнее вытянулся и пошел в квиддич. Но и после этого он более или менее поддерживал отношения разве что с Чанг, и то, последнее время эта связь все сильнее истончалась. Хотя они и так были не больше, чем приятелями.

Стало любопытно, приглашена ли Сангре. То есть то, что ее приглашали — это наверняка, причем среди просителей были не только Фоули с Лестрейнджем, там отметились почти все семикурсники и часть шестикурсников. Но согласилась ли она? Вот она, кстати, пожалуй, выдержала бы вечер под дурным глазом Гринграсса, шуточками гриффиндорцев и угрюмостью Уоррингтона, но, Мерлин, как же не хочется связываться с психопатом Лестрейнджем и мстительным Фоули. Опять же, Уоррингтон сам ей вроде бы отказал. И не один раз.

Можно было, конечно же, выбрать какую-нибудь из француженок или суровых дев Дурмстранга, но это была бы уж совсем игра в темную, они не знали про Гринграсса.

Так ничего дельного и не надумав, Уоррингтон пошел делиться своими проблемами с Реймондом. Так уж вышло, что Паркинсон всегда ориентировал его в сложном мире отношений с противоположным полом. Собственно, именно благодаря ему Уоррингтон и имел в этом хоть какой-то, пусть и очень скудный и неловкий, опыт. И благодаря ему некоторые девушки даже соглашались на третье свидание, после провальных первых двух.

Паркинсон выслушал его внимательно, хоть и ржал, когда Уоррингтон сетовал о маггловских веяниях и девицах, которые сами его на бал готовы тащить. Вроде как, чего ты, дорогой друг Касси, жалуешься, сам же иногда те еще магглолюбские коленца выкидываешь. И не объяснишь ему, презренному консерватору, что одно дело читать учебник по органической химии, чтобы трансфигурация лучше шла, и совсем другое — вот это вот все.

Пожалуй, тут стоит заметить, что дело не в том, что общество чистокровных патриархально и от девочек ждут "Kinder, Küche, Kirche". Во многих аспектах волшебницы были равноправнее даже маггловских женщин двадцатого века, не говоря уж о прошлых столетиях. Движение суфражисток в магическом мире просто не нашло бы понимания, потому что хотели бы маги посмотреть на того идиота, который додумается отводить ведьме место за мужем. И Уоррингтона совсем не смущало, когда на бал его звала чистокровная дева Иселиндис Сангре. Она понимала, кто такой Уоррингтон. А магглорожденные девочки совсем этого не понимали. Они даже представить себе не могли, что такое для их репутации появиться на балу с сыном Пожирателя, причем не такого Пожирателя, как старшие Малфой или Нотт. Отец Уоррингтона был из боевых отрядов Того Самого и не был оправдан под предлогом Империо. Его вполне себе осудили, и он вышел по амнистии, пусть и очень быстрой, буквально через полгода (что стоило роду целого состояния). И, каким бы Кассиус ни был примерным, в магической Британии он всегда будет ближе к Флетчеру, Бёрку и Лейстрейнджу, которые тоже близки предельно неблагонадежным лицам — они родичи мошенника, контрабандиста и чокнутых палачей. Да и тот же Паркинсон-старший недалеко от них ушел, единственное, что за руку его не ловили, и вращался он в более высоких сферах. И вот, магглорожденные девочки, которым, конечно, непонятно, чем Малфой «ой, я был под Империо и ничего не помню» отличается от Уоррингтона «я тут убил пару людей из политических соображений». Кассиус им кажется даже поприятней — спокойный, рассудительный, не орущий направо и налево о превосходстве чистокровных. И правда, чего орать? Уоррингтону дома о той войне говорили куда больше, чем Малфою, и он знал, в какую организацию вступал отец, и сколько там было теории чистокровности, а сколько — попытки перераспределения власти. Он всегда держал в голове, что факт остается фактом: своих политических оппонентов отец убивал. Не грязнокровок, как ныне популярно думать. Просто тех, у кого были другие взгляды. Это доказанный Визенгамотом факт. И вот именно эту тяжелую память он всегда имел при себе, и о ней знал любой чистокровный, и любой чистокровный принимал его как парня из рода, в котором несогласного вполне можно убить. И что будет, если маггловская девочка явится с таким на бал? С одной стороны, ее никогда не примет общество чистокровных — она же грязнокровка. С другой — отторгнут полукровки и все те магглорожденные, которые возьмут за труд выяснить всю мякотку ситуации. Один бал будет стоить ей клейма Пожирательской подстилки на десятилетия вперед, и еще внукам девочки могут напомнить, что бабка-то их в молодости крутила с тем, с кем не надо.

Это помимо проблем, которые не были родовой памятью, а просто сопутствовали отдельно взятому Кассиусу.

Но не объяснять же это каждой. Так ведь не каждая и поймет, Кассиуса уже убеждали как-то, что сын за отца не в ответе. У магглов — быть может. Но здесь Кассиус отвечал за каждое слово и дело своего отца.

Так что зря Паркинсон смеялся и дразнил Уоррингтона, что вот она, обратная сторона магглофильства, кушай полной ложкой. Закончив же веселиться, Реймонд перешёл к тому, за что Уоррингтон его ценил.

— Кассиус, вот что ты сразу меня не спросил? Неужели ты, тролль мой двухметровый, за эти годы не догадался, что девушки — это немножечко не твое?

— А что, Бёрка разве бросили? — меланхолично уточнил Уоррингтон, из-за толщины шкуры нечувствительный к подколкам.

— Я думал, ты пошутишь про Гринграсса, — хихикнул Рей.

— Как выяснилось, про Гринграсса я шутил слишком часто, и это перестало быть шуткой для некоторых, — даже для самого Уоррингтона, если уж он в минуты малодушия в первую очередь думал именно о Гринграссе.

— Самое время перестать скрывать ваши отношения, — привычно съязвил Паркинсон, но тему развивать не стал, а вернулся к вопросу о девушках. — Но я о другом — с самого начала знал, что у тебя дело на этом застопорится, даже девочку тебе нашел… И надо было сразу тебя проконтролировать, но я как-то замотался. Так вот, Уоррингтон, пригласи Фей Данбар.

— Данбар? — фамилия была не знакома ни на каком уровне — Уоррингтон вообще слышал ее в первый раз.

— Есть такая девочка на Гриффиндоре, если тебя это не смущает, — усмехнулся Паркинсон. — Курсе, вроде, на четвертом. Ты с ней должен поладить.

— Да ну?

— Касси, если я правильно понимаю, она что-то вроде слабоконцентрированной версии Гринграсса, а этот типаж ебнутых на голову еще с первого курса питал к тебе нежные чувства, — Уоррингтон сказал бы, что все строго противоположно. Это он питал нежные чувства к ебнутым на голову. — Я бы сказал, она улучшенная и дополненная версия нашего малефика. Ну и приятным бонусом — смотрел я, что ты там взял из библиотеки почитать перед сном. Ты правильно подумал, беспроблемно вечер пройдет только для сильной ведьмы или потомка нелюди, а у Данбар, пташечка мне нашептала, бабушка часто гуляла по холмам. Тем самым Холмам.

— О, — только и сказал Уоррингтон. Он не удивился, просто принял к сведению. В конце концов, немало бабушек и дедушек гуляло по «тем самым Холмам». И некоторые из них — нечасто — приносили в подоле остролицего, зубастого и некрасивого, но одаренного (пусть и весьма выборочно) ребенка. Да хоть ту же Делакур взять.

— Я тебе ее покажу, — благодушно сообщил Паркинсон.

И действительно показал прямо следующим утром тихую, как тень, девочку. Тонкая, как спица, с фигурой острой и практически андрогинной, как это часто бывает у племени богини Дану. Одна из немногих, она носила школьную шляпу, низко надвинув широкую полу на лицо, и была настолько незаметна, насколько бывают незаметны полностью самодостаточные люди. То ли в силу происхождения, то ли из-за нелюдимого характера, Фей Данбар держалась наособицу, куда более осознанно, чем Лазарь, отсекая себя от всяческих социальных контактов, и из-за этой осознанности Уоррингтон понял, что она одиночеством ничуть не тяготится. Девочка-невидимка, заинтересованная только в своей внутренней вселенной. Гринграсс ненавидел людей, иногда даже деятельно, и оберегал свою реальность жестоко, с травмами, а вот Данбар в принципе не знала, что где-то поблизости есть какие-то там люди — окружающих она не замечала, даже когда те лезли в ее личное пространство.

Кассиус не был уверен, что аутикам вроде Данбар интересны балы, но верил Паркинсону. Если он так уверенно рекомендовал девочку — ее, как минимум, можно будет уговорить при должном старании. В отношении девочек Реймонд не ошибался никогда. Это, вроде бы, у него семейное.

А у Уоррингтонов семейное танцевать и столовать нелюдь, как подумал развеселившийся Кассиус — еще про братишку что-то там говорил, а сам-то, сам.

Конечно, Паркинсон знал, что она ему понравится, не мог не знать.

Но жестокая реальность была такова, что, имея достаточно четкое представление о том, как приглашать девочку, Уоррингтон ни Мерлина не понимал, где это можно сделать. Если он что-то и понимал о замкнутых людях, так это то, что они, мягко говоря, не любят, когда на них обращают слишком много внимания — а именно это и произошло бы, вздумай Кассиус раскланиваться с Данбар в Большом зале, коридорах или библиотеке. Гриффиндорец бы сказал, что задача не решаема, слизеринец же, живущий в каждом из нас, предложил просто поменять условия. Если ты не можешь подойти к девочке, пусть девочка подойдет к тебе.

И, взявшись менять условия, Уоррингтон от всей широты души просто добавил в задачу Поттера — раз уж гриффиндорец открыл для себя братание с врагом, пора бы проявить свою змейскость и использовать ее во всю глубь собственного ковартва.

Ну, или просто попросить героичного львенка передать девушке записку. И если эту записку будет писать не он, а Бёрк или Паркинсон, то четверокурсница согласится с Уоррингтоном хотя бы поговорить.

А тут как раз подоспела разгадка чертовой подсказки с яйцом — отличный повод подкатывать к Поттеру не с просьбой, но с помощью. Если чему и учишься, подолгу общаясь с Бёрком, так это правилу «никогда и ни о чем не просите, сами предложат и сами дадут». Задачка-то с яйцом была вывернута так, что у гриффиндорца было немного шансов ее решить. По смешной причине — он не занимался ни Рунами, ни Нумерологией. Организаторы-то, видимо, думали, что в школе это прямо такие обязательные предметы.

По сути, как для Уоррингтона, так разбор задачки не требовал ничего, кроме времени. При нагревании яйцо и правда не преминуло выдать ключ — густую сеть древних рун по всей поверхности. Простейший шифр — нумерогические формулы, записанные рунными цепочками — Уоррингтон угадал сразу же. Такие задачки попадались ему еще на третьем курсе, хоть и в конце учебника, и именно тогда он понял, что учить эти два предмета в отрыве друг от друга не имеет ни пользы, ни смысла. Здорово помогло то, что увлеченный эпатажными планами на бал Бёрк не помогал — то есть не мешал. Проведя несколько вечеров над книгами — когда колдовать ему не светило и заняться было нечем — Уоррингтон переложил руны в числовые выражения, а дальше был уже вопрос внимательности и математического склада ума. Да, получившиеся трансцендентные уравнения обычно давали в начале седьмого курса, но с чем у Касси проблем никогда не было, так это с нумерологией.

Правда, пару раз он все же умудрился поторопиться и чуть не поджег себя, когда попытался на основе неправильного решения скастовать фильтр для проклятого визга. Но это риск, на который соглашается любой, кто берет в руки палочку и пытается сплести совершенно незнакомое заклинание. Привычно замазав обожженные ладони толстым слоем зелий и замотав язвы бинтами, Уоррингтон проверил свои расчеты еще разок и, наконец, смог насладиться той информацией, что до него хотели донести организаторы. И не сказать, чтобы Кассиус рассчитывал на внятную подсказку — многоступенчатые задачи были коньком второго тура — но стихи не вызвали у него особого восторга. Не потому что стихи, а потому что плохие. Уоррингтон, с его классическим образованием, все же был ценителем, а за время дружбы с Паркинсоном и вовсе стал чуть ли не снобом в этом вопросе — Реймонд понимал в поэзии, под настроение читал по памяти, а временами и сам небезуспешно упражнялся в стихосложении.

С песенкой Уоррингтон к Паркинсону же и пришел. Потенциально рабочие планы Реймонд всегда выдавал проще и быстрее, чем сам Касси — так зачем изобретать Люмос? Сам-то Кассиус обычно ограничивался «общей подготовкой» — впрочем, тоже довольно фундаментальной.

Пока Кассиус выплетал длинное фильтрующее заклинание, Рей созерцал руны на золоте, а под конец весело спросил, знает ли дорогой друг Касси, что тут чуть ли не прямым текстом написано — слушать подсказку лучше под водой. Нет, конечно, может, там что и зашифровано — наверняка зашифровано — но Уоррингтон для начала мог бы просто перевести надпись, как есть, а не играть в великого нумеролога-шифровальщика. В общем, все как всегда. Уоррингтон решал сложную и емкую задачу, а потом приходил Рей и говорил, что не хрен было ломать стену — рядом-то есть дверь.

Прослушав песенку несколько раз, Реймонд отделался обещанием подумать, а пока ограничился обычной подколкой:

— Кажется, у тебя отберут кота, Касси. Не знаю, кого ты еще ценишь настолько высоко, чтобы в феврале лезть в озеро.

— Ну, тебя, например.

— А тут уже я люблю тебя недостаточно сильно, чтобы час ждать в озере.

С тем Уоррингтон и отправился к Поттеру, долги отдавать. Мог бы подождать пару-тройку дней и принести ему готовое решение — Паркинсону бы хватило этого времени, чтобы найти десяток способов вытащить из озера то, что организаторы сочтут очень важным для Касси. Но Уоррингтон придерживался мнения, что готовые решения на пользу не идут. Вообще, вышло бы слишком подозрительно. После таких щедрот малыш Гарри от него бы точно не отвязался, сколько ему ни долби, что ты змейский змей и он еще недавно обещал держать это в голове.

Уоррингтон напомнил себе в очередной раз, что эту внушаемость Поттера стоило бы обсудить с Паркинсоном. Не в рамках дрессировки чудовищ, а в смысле «какого черта?!». Даже младшая сестра Касси была менее наивна и с большей критичностью воспринимала входящую информацию.

Выслеживать и отлавливать Поттера, когда он будет в одиночестве, было бы не разумно — ну не с габаритами Касси изображать из себя шпиона — так что он просто поймал тройку четверокурсников у библиотеки.

Наставленных на него палочек он ожидал, да — только вот что они этими палочками делать собирались? Колдовать перед библиотекой? Воистину, гриффиндорцы — самоубийцы. Сам бы Касси поосторожничал, все же Пинс в гневе страшна, как невыспавшийся Снейп.

Но щит он навесил заранее, так что просто смерил насмешливым взглядом две палочки в руках пылающих гневом гриффиндорцев и очень смущенного Поттера, который дергал защитников за мантии и бормотал что-то вроде «ну вы чего, ну это же просто Уоррингтон, ну не надо». Вот ведь нормальные же у парня друзья, готовы встать против чистокровного шестикурсника — то есть гарантированно лучшего колдуна — и оторвать ему голову за Поттера. Милые ребята. Уизли — он Рональд, вроде бы — при ближайшем рассмотрении очень напомнил того своего старшего брата, которому возводил маньячный алтарь Бёрк. Забавно будет намекнуть Майрону на это сходство и посмотреть, что выйдет. Все же у поднаторевшего в манипуляции шестикурсника возможностей больше, чем у восторженного второкурсника.

— Воу, воу! — мягко рассмеялся Кассиус, поднимая руки и весело поглядывая на Поттера. Тому явно окончательно стало неловко. Судя по взгляду, он одновременно понимал друзей — это же, черт возьми, слизеринец! — и хотел извиниться за них — это же, черт возьми, Уоррингтон. Сам Уоррингтон смотрел на них с добродушной насмешкой, как на несмышленых детей. — Господа, мне нужен Поттер. И раз уж в предыдущие наши встречи я его не съел, то верну его целым и в этот раз.

— Это ещё не значит, что ты ничего такого не задумал! Ты же слизеринец! — воскликнул рыжий, делая шаг навстречу Уоррингтону и почти приставляя ему палочку к горлу. Кассиус решил, что точно скажет о нем Майрону. В конце концов, «он же слизеринец».

Это будет, как минимум, забавно.

— Если бы я, мерзкий слизеринец, хотел проклясть этого милого гриффиндорца, я бы не стал делать это среди бела дня и при свидетелях, я бы коварно подкрался со спины, — иронично улыбнулся Кассиус. — Или, еще лучше, я бы коварно попросил своего не менее мерзкого слизеринского друга навести на Поттера порчу по фотографии.

— По фотографии из Пророка нельзя навести порчу! — менторским тоном отчеканила мисс Грейнджер. Кассиусу она в этот момент до ужаса напомнила его младшую сестренку, которая вот таким же голосом требовала заплести ей не две косички, а одну — она же уже взрослая. — Я, в отличие от тебя, читала об этом еще когда Гарри сказал, что твой друг — малефик.

— Гермиона, да он бы и не… — начал Поттер, но смешался под гневными взглядами друзей.

— Какая умная девочка, — умилился Уоррингтон. — Я говорил тебе, Поттер — женись на ней. Но я вообще-то знаю, что колдография из Пророка не подходит. Другое дело работы одного маленького алчного гриффа с колдокамерой, если вы понимаете, о чем я.

Девочка юмора не поняла и смертельно побледнела, а рыжий мальчик Ронни и вовсе решил не продолжать расшаркиваний, шарахнув по Касси чем-то тяжеловесным. Хорошо, если не Экспульсо. Но щиты Кассиуса держали и атаки ровесников, так что Уизли до пробития пришлось бы лупить его минуты две-три, если энтузиазм не растеряет, а сам Уоррингтон просто будет ждать у моря погоды.

Но упражняться в пробивании щитов ему и так не дали — на рыжем с двух сторон повисли Поттер и его девочка. Уизли ругался и отбрыкивался, и, чтобы не рисковать привлечением внимания Пинс, Уоррингтон аккуратно приложил его невербальным Силенсио, а потом простенькими успокаивающими чарами, которыми Паркинсон временами обрабатывал Гринграсса.

— Я всегда забываю, что когда Мерлин раздавал чувство юмора, близнецы забрали полагающееся на целый Гриффиндор, — флегматично заметил Уоррингтон, рассматривая несколько обвисшего в руках друзей «красного дракона», или как там Бёрк величал рыжих с таким характером. — Поттер, солнышко ты негасимое, ну что ты так смотришь? Я что, должен был играть в конспирацию и посылать тебе анонимные самолетики? Да какой нормальный человек вообще явится на встречу, назначенную ему такой запиской…

Поттер посмотрел на него так, что Уоррингтон понял — вот он бы явился. Его библиотечная девочка тоже заметила этот взгляд и возмущенно фыркнула.

— Вот мисс Грейнджер знает, как это глупо — ну откуда тебе знать, что записка именно от меня, а не от Малфоя?

— Ты заколдовал Рона? — перебила его девочка.

— А было бы лучше, если бы он вопил и размахивал руками? — вежливо осведомился Уоррингтон. — Простейшие Силенсио и медчары, успокоительное, снимаются Финитой… — что девочка тут же и сделала, ага. Впрочем, чары Уизли уже успокоили, так что он просто принялся бурчать ругательства себе под нос. — Поттер, пошли отойдем куда-нибудь, а то такие сцены посреди коридора, бедная моя репутация...

— А что, — вдруг хихикнул Поттер, — если ты затащишь меня в пустой класс — твоя репутация не пострадает?

Видимо, чувство юмора Бёрка передавалось воздушно-капельным путем — вот уже и Поттер заразился. Уоррингтону было смешно, а гриффиндорцам не очень. Он уже готов был пошутить про то, что готов пойти на такие жертвы ради прекрасных… какие у него там глаза?.. зеленых глаз Поттера, но сдержался.

Поттер уже выпутался из шепчущих ему на уши про злостных слизеринцев друзей, но не тут-то было. Уоррингтон с удивлением столкнулся с одной чертой гриффиндорцев, о которой он просто забыл. Они ни Мерлина не представляли, что такое «это наше личное дело».

— Ребята, а у вас всегда так? — дружелюбно осведомился он, отпирая заброшенный класс Алохоморой. Гриффиндорцы молчали, видимо, закономерно полагая, что разговоры с врагом в конце концов доводят до странных мыслей. Проверено Поттером — он уже заражен настолько, что его ничто не останавливает. Впрочем, гриффиндорцам полагается пробивать лбом стены. — Тут в общем-то никакой секретности, я просто не люблю вот этих вот ненавидящих взглядов.

— Как будто у нас есть причины тебя любить, — поджала губы девочка.

— Да у вас нет ни причин любить его, ни причин ненавидеть, — обиженно пробормотал Поттер. — Рон, Гермиона, ну пожалуйста!

— У меня вот есть причины его ненавидеть! — возмутился Уизли. — Он же Пожирательский сынок!

— Это да, Поттер, ты лишканул — нет причин ненавидеть. Одного моего отца хватит лет на пятьдесят ненависти, — поддержал его Уоррингтон и заработал пораженный взгляд рыжего. Судя по выражению лица младшенького Уизли, Касси должен был немедленно сломать ему челюсть за правдивое поминание его отца. Очень примечательная черточка, к слову, у Поттера же то же самое — говорит гадости, боится, но язык не прикусывает. — Собственно, к делу. Поттер, ты как, разобрался с яйцом?

Героичный гриффиндорец красноречиво заалел ушами и опустил глаза.

— Ну да, ожидаемо, там довольно громоздкая задачка, — Уоррингтон пожал плечами, игнорируя жгуче-огненные взгляды милых друзей Поттера. — Тебе нужно будет провести час под водой и достать что-то, что у тебя заберут.

— И с чего Гарри тебе верить? — сощурился Уизли.

— Это ты из-за драконов? Но я же сказал, что не стоит… — одновременно с ним заговорил Поттер.

— Мне верить не надо, можете проверить, — перебил его Уоррингтон. — При нагревании на открытом огне на яйце появляются руны, в них закодировано несколько нумерологических уравнений, описывающих заклинание-фильтр. Ну, этим путем пошел я. А потом пришел Паркинсон и сказал, что я идиот, да… Прямой перевод рун — рекомендация послушать открытое яйцо под водой, она как раз выступит естественным фильтром. Проверить можете и тем, и другим способом, если первый сможете реализовать.

— Ну да, конечно же, какие-то гриффиндорцы не способны решить нумерологическую задачку, — о, а девочка знакома с сарказмом.

— Если сможете — молодцы, умные детки, я за вас рад, — хмыкнул Уоррингтон, и детки почему-то оскорбленно расфыркались, а ведь он был совершенно искренен. Все же перевод нумерологической формулы за седьмой курс в неизвестное заклинание, лишенное вербальной части — это не тривиальная задачка. Если у девочки — а решать наверняка будет она — выйдет, то честь ей и хвала. — Квиты, Поттер? Как провести час под водой, я сам не знаю, ей-Мерлин, рабочие планы — это по части Паркинсона.

— Конечно, куда уж тебе, — презрительно фыркнул Уизли.

— А вот сейчас было обидно, — нарочито-мрачным тоном сказал Уоррингтон, слегка качнувшись в сторону рыжего. Тот ожидаемо вздрогнул, схватившись за палочку, а Кассиус не удержался и рассмеялся. — На самом деле нет. Можешь даже называть меня по-домашнему — тупой тролль. Я разрешаю, ты ж уже запятнал себя десятью минутами разговора с ужасным темным магом, дальше падать некуда, — и, наверное, стоило бы придержать сарказм при себе, но Рональд Уизли, как оказалось, исключительно смешно кипел. Куда смешнее, чем Поттер — того-то хотелось пожалеть, а рыжего — только подразнить. Да, доля Малфоя есть во всех нас.

— Ребята, ну не надо, — уже твердым тоном сказал вклинившийся Поттер. — Уоррингтон, спасибо! Я действительно не знал, как с этой штукой разобраться… И не надо, ты не тупой, — Кассиус только усмехнулся, подумав, что Поттеру стоило бы поболтать о жизни с действительно эрудированным Паркинсоном, чтобы понять — Уоррингтон таки тролль. Касси здраво оценивал себя, и понимал, что он не умный, как Реймонд, не обаятельный, как Флетчер и Бёрк, и не опасный, как Гринграсс.

— Ну и чудесно, — вслух сказал он и уже повернулся к двери, как «вспомнил», хлопнул себя по лбу и сказал Поттеру: — Я тут вспомнил, ты жаловался, что не можешь разобраться с нашими библиотечными каталогами. Так вот, эльфа-архиваруса зовут Экслибрис, можно просто Эксли, обращайся, — и пошел к двери, прекрасно зная, что Поттер окликнет его.

— Уоррингтон! Тебе… ничего не нужно?

— Ну, если ты спросил, — Кассиус хмыкнул, подумав, что Бёрк бы опередил его на сто очков в естественности — подружка Поттера подозрительно сощурилась. — Может, будешь так ласков и передашь записку Данбар?

— Нет! — девочка опередила уже собравшегося кивнуть Поттера. — Гарри, неужели ты не видишь, что он просто тобой манипулирует? Еще неизвестно, что в той записке! Может, там проклятие или...

— Я хочу пригласить ее на бал, — флегматично заметил Уоррингтон, обращаясь только к Поттеру.

— …что похуже! — закончила фразу Грейнджер, а потом изумленно распахнула глаза. — Ты… что?!

— Данбар. Бал. Я и она, ну, знаешь, танцы, — Кассиус неопределенно изобразил руками что-то вроде вальсирования. Невольно вспомнил, что надо бы вспомнить, как оно вообще — танцевать. Уоррингтон, конечно, был испорчен традиционным воспитанием и мог изобразить и вальс, и менуэт, и полонез, и даже, о ужас, сальсу и танго, но тут вопрос в отсутствии практики. Приличные чистокровные, вроде Паркинсона, даже в школе находили время, чтобы несколько раз в месяц потанцевать в приятной компании — эдакие камерные маленькие балы в кругу своих. Но то Реймонд, человек и родовая честь, а Касси не танцевал лет с тринадцати.

— Я тебе не верю! Слизеринец бы никогда не пошел на бал с гриффиндоркой! — перебила снова открывшего рот Поттера девочка. Уоррингтон чудом подавил ядовитую, совершенно бёрковскую усмешечку, которая так и просилась на лицо — очень хотелось помянуть мисс Белл и мистера Нотта.

— Чтобы не разочаровывать тебя, в конце бала я изнасилую ее за портьерой, — справился с «внутренним Бёрком» и спокойно улыбнулся Кассиус. Уизли покраснел так, будто о сексе услышал в первый раз в жизни. Что ж они там такие пуритане на Гриффиндоре, что Поттер, что рыжий этот. Паркинсон, кажется, в этом возрасте уже имел обильную практику, да и Бёрк не слишком от него отстал. — А ради Уизли я еще и буду пытать ее при этом Круциатусом. Ну как, я поступаю достаточно по-слизерински, или для полноты картины изнасилование должно быть групповым? Гринграссу идея понравится, я уверен…

— Если ты будешь так шутить с Данбар, она точно не пойдет с тобой на бал, — очень серьезно сказал Поттер, а потом не удержался и улыбнулся так, что на щеках у него появились ямочки. Определенно, он отравлен слизеринским ядом безвозвратно — вот уже и черный юмор начал понимать. — Я думал, тебе нравится та девушка… ну, знаешь, высокая, в длинных юбках, черноволосая и красивая, — Уоррингтон вскинул брови — тон у Поттера стал даже каким-то мечтательным. Нет, Сангре — это оружие массового поражения.

Хотя в этом возрасте, вроде, и нарисованные девушки выглядят привлекательно, не то что живые. Ну, Уоррингтон об этом слышал. Как-то… раз тысячу. Иногда даже притворялся, что понимает общий настрой. Относительно той же Сангре у него хватало фантазии, чтобы понять.

— Это Сангре, и я, как разумный человек, ее боюсь, — хмыкнул он. Уизли посмотрел на него с недоверием, Грейнджер снова расфыркалась, явно подумав, что Кассиус и тут шутит. Ну да, он закономерно опасался не саму Сангре, а толпу ее обожателей. — Так что я не обижусь, если ты пригласишь ее на бал, — Поттер мучительно покраснел, покосившись на свою подругу. Уоррингтон опять почувствовал себя старым — о, эти прелести играющих гормонов и непоняток, кто тебе нравится! Знаете это волшебное чувство перманентной влюбленности в каждого мало-мальски симпатичного человека? Вот и Уоррингтон не знает, да, печально, но факт. — Возможно, она даже согласится, — с Сангре станется, а что, хорошо же, целый победитель Волдеморта.

— Вот не надо! — воскликнул малыш Гарри, всплеснув руками. — Если ты будешь так говорить, я скажу Бёрку, что согласен! А то вам всем там очень смешно! Посмотрю, что вы будете делать, если я соглашусь. Кто посмеется последним?

— Ты что, думаешь, милейший Майрон шутил? — иронично хмыкнул Уоррингтон.

— Вообще твоего Гринграсса приглашу! — проигнорировал его иронию Поттер. — Он ко мне неравнодушен, уверен!

— Тогда я буду вынужден потребовать сатисфакции, — самым что ни на есть малфоевским — тягучим и холодным — тоном сказал Кассиус. — Это недостойно джентльмена, мистер Поттер, уводить даму у другого джентльмена.

А потом они с Поттером переглянулись и расхохотались. Уизли и Грейнджер смотрели на них со священным ужасом.

Конечно же, Поттер унес с собой записку для Данбар, что бы там ему ни наговаривала про коварство слизеринцев Грейнджер.


* * *


Признаться, Уоррингтон слегка нервничал. Девочки вроде Данбар — они вообще не интересуются всякими там троллями. Но тут уж ничего не попишешь, остается полагаться на искусство изящной словесности Бёрка и девочковую чуйку Паркинсона. Возможно, не стоило так верить в этих тайпанов.

Возможно, стоило прийти с цветами.

С дьяволовым дурманом, например. Ну ты гений, конечно, Уоррингтон. Это же деловая встреча, а не свидание. Данбар из тех, кто, заподозрив чересчур сильный интерес к себе, начинает планомерно скрываться. Потому что любили они особенно извращенным способом эти ваши социальные связи, господа девиантные человеколюбы.

Вот в такие моменты он всегда вспоминал, на каком уровне находятся его отношения с противоположным полом. Да где-то под слизеринскими подземельями, глубоко в иле хогвартского озера. И не сказать, чтобы его проблемы были сродни проблемам Флинта — он не был грубым троллем в общении. Он просто был скучным, особенно когда хотел произвести прямо противоположное впечатление. Кому, спрашивается, нужны его познания в трансфигурации, нумерологии и щитовых чарах? Даже когтевранки на свиданиях ожидают немного другого.

Ему всегда легче давалась болтовня без всякого романтического подтекста — тут-то все понятно, шути, как шутишь с Паркинсоном, девочки на самом деле ничем не отличаются от всяких капризных аристократов. Но стоило в ситуацию просочиться романтике, как Уоррингтон замыкался в себе, становился молчалив и печален. А потом еще и приходил Гринграсс, усугубляя и так не самое лучшее развитие событий. Или Флетчер, что вообще-то для романтики ненамного лучше.

Но сейчас вроде бы ничего этого от Уоррингтона и не требуется, в том и прелесть ситуации. Ни романтики, ни сдерживать Гринграсса от деструктивных действий.

Его тронули за локоть, и Кассиус вздрогнул всем телом. Вообще-то опыт жизни с Гринграссом располагал к тому, чтобы контролировать пространство вокруг себя, и к нему не подкрадывались уже несколько лет как.

Уоррингтон обернулся, попытавшись изобразить что-то вроде улыбки. Данбар стояла совсем близко, и в ее позе была та же неловкость, что и в улыбочке Кассиуса. Она держала в руках снятую шляпу, перебирая тонкими пальцами по мягкой поле, напряженная и тонкая, как лань в прицеле. Впрочем, какая она лань? Хищная она, хищная, кровь из-под Холмов.

Днем, наверное, она выглядела как обычная девчонка, не слишком симпатичная, но все же.

Но Уоррингтон встретил ее уже после отбоя, и сквозь странное по человеческим меркам личико у Данбар рельефно проступила тварь из-под Холмов. Полнолуние, самое время.

От природы худощавая, скуластая, острая, в лунном свете она и вовсе истончилась до бритвенной остроты, и вот уже кожа ее была полупрозрачной, как шелк акромантула, и видно было размытые силуэты костей нелюдских очертаний, будто бы из дымчатого хрусталя вырезанных. Она была почти неприятна, и только волосы у нее были чудо как хороши, как это обычно и бывает у подобных ей — тяжелые, атласные, темные волны ниже пояса, каких не встретишь у человека.

Заметив взгляд Уоррингтона, она поспешно вновь надела шляпу, закрывая ее полой верхнюю половину лица, но ничего это не меняло — ее руки с неестественно длинными стеклянными пальцами, ее рот, тонкогубый, широкий и слишком яркий, очертания ее зубов, видимые сквозь туманные щеки.

Он вздохнул и снял с неё шляпу. Глаза у Данбар были, как топазы-кабошоны, и это совсем не комплимент — холодные, как камни, полные бликов от света, но не оживающие от них. Огромные звериные радужки, темно-янтарная точка зрачка, выглядящая как дефект на самоцвете.

— Привет, — тихо прошелестела девочка. И сразу было понятно, что с речью у нее получше, чем у Лазаря. — Ты действительно хочешь пригласить меня на бал?

— Конечно, стал бы я врать, — Кассиус пожал плечами, быстро собравшись с мыслями. Вся чушь о провалах на романтическом поприще вылетела из головы — где романтика и где Фей Данбар, похожая то ли на молодую баньши, то ли на деву-корриган. Другое дело, что вместе с тем куда-то испарились заготовленные расшаркивания в высоком аристократическом стиле. Как всегда, в общем. — Могу и в Большом зале, если захочешь, но я подумал, лучше для начала решить это наедине. Или тебе рассказать, почему именно тебя? Не думай, тут секрета нет — это из-за Лазаря, ты его знаешь, наверное. Из-за Флетчера еще, и немножко из-за твоих однокурсников. Обычной девочке бы несладко пришлось.

— А ты слизеринец, — заметила она, чуть склоняя голову на бок. — Осторожный и прагматичный, — и не поймешь, одобряет она или осуждает. Голос у нее своеобразный, интонаций в нем и нет почти. Слизеринские интриганки продали бы половину родового древа за такой голос.

— Уже шестой год как, — Уоррингтон вообще не был склонен оправдываться за осторожность и прагматичность. Самые те качества для долгой и счастливой жизни.

— Просто когда Гарри о тебе говорил, у меня сложилось совсем другое впечатление, — она не слишком умело, но искренне улыбнулась. Что называется, от уха до уха — и в улыбке этой сплошь треугольные зубы. Красота. Интересно, а у француженки такая же улыбка в лунном свете? — Не хуже и не лучше, просто другое. Знаешь, ты слишком серьёзный, как будто ждёшь, когда я начну торговаться.

— У тебя нет объективных причин идти со мной. Поэтому да, в пределах моих возможностей ты можешь о чем-нибудь попросить, — Уоррингтон вдруг вспомнил, что у фейри есть дрянная привычка за незначительные услуги просить расплачиваться первенцами. Знал Кассиус это милое: «Через десять лет, то, что ты не будешь знать в доме своем».

Смешно будет, если она сейчас выдаст подобную классическую формулу. И Уоррингтон, поперек всех сказочных архетипов, пошлет ее ловить другого дурака — договоры с тварями из-под Холмов это крайняя мера. Ближе к краю только твари из-за Грани.

Но, кажется, девочке от предков жажды к сделкам не перепало, она снова разулыбалась.

— Уоррингтон, а ты скромный, — вот смех, лишенный интонаций — шелест листвы или, скажем, прибоя — это уже немного жутко. — У половины хогвартских девочек есть объективные причины, а у меня нет?

— Ты для этого слишком самодостаточна.

— Ну вот, еще одна объективная причина — ты точно не надумаешь лишнего и не будешь пытаться и после бала быть мне другом! — Уоррингтон невольно фыркнул — прозвучало, будто девочка и правда опасалась. — Не скажу, что ты симпатичный, но мне на это как раз плевать — но ты спокойный, честный и разумный, а вот это действительно важно. И я тебе совершенно не интересна, что замечательнее всего. Поэтому не надо этого театра в Большом зале — конечно, я с тобой пойду, — «только не пытайся узнать меня поближе» произнесено не было, но Уоррингтон понял.

— Вот сейчас было слишком просто, — признался Кассиус.

— Я же не слизеринка, почему должно быть сложно? Но ты мне объяснил, почему я, поэтому слушай — я же знаю, какая у тебя репутация, у твоей семьи. На моем факультете такой партнер — вечный остракизм. И это здорово.


* * *


Раз за разом прокручивая в голове фиаско с Чжоу, брел Поттер по сумрачным Хогвартским коридорам. Где-то там близилось время отбоя, но здесь было лишь серое безвременье, какое можно встретить только в старых и совсем пустых местах, и море, море меланхолии. Гарри вообще был редкий мастер накрутить себя до полуобморочного состояния, и сейчас пользовался этим свойством на полную катушку. Куда там ленивым и выполняемым почти в рамках «обязаловки» терзаниям Уоррингтона — нет, Поттер отдавался самобичеваниям со всей душой, а душа у него была широкая. С усердием природного мазохиста он прокручивал в голове короткий диалог, представлял себе хихикающих подружек Чжоу, воображал, как она все будет рассказывать Седрику… Маленький ядовитый слизеринец, с некоторых пор заведшийся в нем, то и дело пискляво намекал — надо, надо было соглашаться на предложение Бёрка. Он спрашивал у Рона — так можно, слизеринец не шутил. И пошли бы они все к черту со своими балами! Удовольствия Гарри от мероприятия так и так не получит, а тут можно было бы хоть всем задницу показать. И посмеяться. Бёрк забавно шутит, пусть он и выглядит так, будто на завтрак ест младенцев.

Тема с Чжоу изжила себя, и Поттер начал терзаться по поводу своего малодушия, братания с врагом, доверчивости к слизеринцам и прочих вещей, о которых ему в оба уха вечерами лили Рон с Гермионой. Нет, оно все, конечно, правильно — но делать-то с этим что? От того, что Гарри резко перестанет нормально относиться к Уоррингтону, ничего не изменится — Кассиус так и останется нормальным парнем, как бы там Поттер о нем ни думал, но самому гриффиндорцу станет стыдно за себя. Сколько он вообще раз ошибался в людях? Со Снейпом вон на первом курсе, с дневником Риддла, с Сириусом, вот и сейчас, думал, слизеринцы само зло, а они такие… всякие. На факультете не без Малфоя, ну так и Петтигрю же... Не получилось, в общем, у Поттера потерзаться о своей наивности — он в сотый раз вляпался в корчи смены приоритетов.

Последнее время Гарри настолько запутался в своих взглядах на жизнь, что временами ему хотелось внеурочно пойти к Дамблдору. Директор всегда знал, как надо.

И долго бы так бродил Поттер по пост-отбойному Хогу — может, даже наткнулся бы на Филча и получил недельку отработок — но, проходя мимо какого-то заброшенного класса, он услышал плач. Природная деликатность напирала на то, что, если кто-то плачет в богами забытом коридоре после отбоя — это дело не твое, Гарри, детка. Но обреченно заткнулась, когда Поттер резко сошел с курса и пошел, как у него это завелось, спасать и курощать — тут уж как выйдет.

Вышло, что курощать никого не надо — на пыльной парте сидела и плакала девочка. Не сказать, что Гарри был мастером по общению с плачущими девочками, но не уходить же. Нехорошо ведь, на самом-то деле, что девчонка вот так сидит в пустом классе одна и плачет. Гермиона на первом курсе вспомнилась, да. К тому же в полутьме девочка показалась Гарри чуть ли не первокурсницей — может, она заблудилась и из-за этого плачет?

— Привет, — неловко сказал он, подойдя ближе и осторожно тронув девочку за плечо. Та сразу вся вскинулась, отшатнулась, чуть не упав с парты, выхватила палочку — как только смогла, так быстро?

— У-уйди! П-прокляну! — слегка заикаясь, выкрикнула она, тыча палочкой, с которой сыпались искры, в сторону Гарри.

— Воу, воу! — Гарри невольно повторил давешний жест Уоррингтона и поднял руки. — Я же помочь хотел! Ты плакала, и я подумал…

— А г-гриффиндорцы ум-меют? — презрительно скривила некрасиво опухшее личико девочка, и Гарри только теперь заметил, что оторочка ее мантии зеленая. Поттер сначала хотел огрызнуться, а потом подумал — она же не просто так тут одна плакала, спряталась, а он вломился, вот она и нервничает. И, наверное, думает, что он будет смеяться. Кому же понравится — быть в таком состоянии застигнутым идейным врагом?

— Старо и несмешно, — как можно спокойнее сказал Гарри. — Ну да, я гриффиндорец, мне Годрик завещал мимо плачущих девочек не проходить. Ты заблудилась? Хочешь, я провожу тебя? Я знаю, где ваша гостиная, — девочка опустила палочку, шмыгнула носом и помотала головой. — Тебя кто-то обидел?..

— Д-д-да ч-что ты… — губы девочки задрожали, скривились и она закрыла лицо руками, снова расплакавшись. Не визгливо и навзрыд, как рыдал Дадли, когда хотел что-то получить, а тихо-тихо, как плакал сам Гарри в детстве в чулане.

Поттер неловко сел рядом со слизеринкой и осторожно погладил ее по спине. Помощь он предложить не мог — ну чем он может ей помочь, гриффиндорец? — а что говорить в таких ситуациях, не знал просто за отсутствием жизненного опыта. Так что он просто молча гладил никак не успокаивающуюся девочку по спине и волосам — длинным и светлым, того же ненормального оттенка, что у того же Малфоя или Делакур.

— Они… они в-все… — вдруг заговорила девочка, ткнувшись лбом ему в плечо. — Да рассказывай кому… кому угодно! Мне уже хуже не будет! Не будет! — восклицала она громко, горячечно и с отчетливо чувствующейся в голосе истерикой. Даже заикание пропало. Гарри снова погладил ее по спине, надеясь, что она успокоится, но слизеринка, наоборот, заговорила быстрее и громче. — Мне все равно… все ненавидят! Все смеются и ненавидят! Меня никто… никто… я никому не нужна! У отца — брат, ах, он наследник, ах, он талант, а я так, сама не знаю, зачем! Дома — ах, ты такая криворукая, где родовой дар, где кровь, куда все ушло, хорошо хоть не сквибка, не чета брату! Всем плевать, что он ненормальный, чертов псих! — Гарри и вначале не понимал, о чем она говорит, а теперь и вовсе запутался. Восклицания девочки утратили всякую связность, к тому же она опять начала заикаться. — Я думала… вот в школу… у меня друзья будут, но никто… никто… я же его сестра! «Не связывайтесь, она ядовитая», — девочка отчетливо кого-то передразнила. — Дафне плевать, ему плевать, всем на меня плевать! Я никому ничего не сделала, а все равно… я как прокаженная! Со мной даже разговаривают так, будто я — как он! А я не хочу быть, как он, он урод, ненормальный, но со мной никто… и бал еще этот… они смеются все, мама прислала платье, а зачем мне платье — меня никто никогда не пригласит. Я — его сестра, я ядовитая, я чумная! Они увидели платье — и смеялись, смеялись, смеялись! Их-то всех… а я, как дура, буду одна в комнате, а они…

— Ты хотела пойти на бал? — неловко уточнил Гарри, не зная, что еще сказать. Девочка явно не собиралась прекращать плакать, и от этого он чувствовал себя ужасно и совершенно беспомощно. Наверное, нужно было пройти мимо. Но как это вообще можно? Она же плакала.

Закралась мрачная мыслишка, что в Тайной комнате с василиском было легче — там хоть было понятно, что делать. Руби и никаких гвоздей, а тут — ну явно не его область действия.

— Давай, посмейся надо мной еще ты! — выкрикнула она. — Да! Я просто… я такая дура, с чего мне вообще рассчитывать, но Паркинсон пригласил Дафну, и я надеялась… но кому я нужна? Они все думают, что Лазарь проклянет, если пригласить нас — а ему наплевать! Ну почему даже у него кто-то есть, а я… я… — девочка сгорбилась, уткнувшись лбом в колени.

Гарри вспомнил единственных Лазаря и Дафну, которых знал во всем Хогвартсе, и сложил два и два, наконец-то получив четыре, а не три, шесть или девять — он понял, почему девочка говорила, что с ней никто не хочет иметь дела. К Лазарю, как он заметил по наблюдениям, относились с какой-то гадливой опаской. Если всмотреться, они с этой девочкой и правда похожи: те же несколько птичьи очертания лица, огромные голубые глаза, и даже рот она кривит так же — отпуская левый уголок ниже правого, до резкой морщинки на подбородке. Сейчас они были схожи даже больше, чем, наверное, девочке бы хотелось. Отчаянная злость стерла различия между ними.

— Эм… ты сестра Гринграсса, да? — осторожно спросил Поттер, хотя и так уже знал ответ.

— Вот! — слизеринка вскинулась и посмотрела на него красными от слез глазами. — Всю жизнь — сестра Гринграсса! Давай, давай, отшатывайся, руки помыть не забудь, ты же меня трогал, кошмар, кошмар! — она закусила губу чуть ли не до крови, а потом встряхнула волосами и выкрикнула Поттеру в лицо: — Я Астория! Я не хочу быть ничьей сестрой! Я хочу быть просто Асторией, неужели это так много?!

— Ну, я тебя понимаю, — пробормотал он, не зная, куда девать глаза и боясь убрать руку, которая все еще лежала на плече Гринграсс — она бы, наверное, поняла все не так. — Я тоже всегда хотел быть просто Гарри, только вот почему-то никак не удается.

— У тебя хотя бы есть друзья, — шмыгнула носом Астория и снова схватила зубами нижнюю губу, отчего в уголке рта все же выступили капельки крови. — У всех есть друзья, даже у Лазаря, а я… даже Дафну пригласили на бал… а ты вообще — с любой девчонкой, кто угодно согласится…

— Да сдался тебе этот дурацкий бал! — возмутился Гарри, почувствовав какую-то даже обиду — с любой девчонкой, ага, да что она понимает! Чжоу — нет, Гермиона — нет, а с кем еще? К тем девочкам, что сами его приглашали, идти откровенно не хотелось. — Чего ты там не видела?

— Ты не понимаешь! Меня одну никто — никто! — не пригласил. Это ужасно! Даже Лазаря…

— Да чего ты на нем так зациклилась, если так хочешь быть просто Асторией? — Гарри с трудом вспомнил ее имя — дал же бог родителей слизеринцам.

— Потому что его хотя бы пригласили!

— Уоррингтон? — иронично уточнил Гарри, и девочка вдруг несколько истерично рассмеялась. Поттер снова расстроился и сжал зубы — она, наверное, подумала, что он такой дурак и верит этим слухам, ага. С тех пор, как Гарри начал держать уши открытыми, он вообще много узнал, но не верить же во все. Про Уоррингтона и Гринграсса болтали ровно то же, что про него и Рона, и Гарри от этих слухов не знал, смеяться, краснеть или возмущаться. В конце концов, он подумал, что Кассиус правильно шутит про все это — если на всех злиться, то злости не хватит. А эта девчонка смеется, будто он такой дурак, а он просто пошутил! — Но это же шутка, ты сама знаешь, — он понял, что уже огрызается.

— Если бы, — всхлипнула слизеринка, и Гарри стало стыдно. А потом он снова разозлился на себя — ну чего его так шарашит от одного к другому? — И не Кассиус. Не скажу. Ты гриффиндорец, тебе нельзя.

— Вот видишь, ты его совсем не так ненавидишь, как говоришь, — Гарри знал, что вывод этот очень зыбкий. Может, она и не о Лазаре печется, а о Кассиусе — они ж на Слизерине, вроде, Уоррингтона любят. — Ты подумай — ну зачем тебе бал?

— Ты не понимаешь! — повторила слизеринка, явно готовая снова заплакать.

Гарри запаниковал и сказал первое, что пришло в голову:

— Да, не понимаю! Ну, хочешь — я тебя приглашу? Хочешь?! Или гриффиндорцы для тебя недостаточно хороши?

— Не смей надо мной издеваться! — он снова не понял, как палочка оказалась в руке девчонки, просто в какой-то момент ее кончик уперся в горло Гарри. — Я тебя так прокляну — весь Гриффиндор собирать будет…

— Ну и прокляни! — Гарри понял, что он тоже кричит. — И на бал не пойдешь! А мне так даже лучше — искать девчонку не надо, проведу Рождество с Помфри.

— Да что тебе-то искать. Выходи и выбирай из штабелей, что упали к твоим ногам, ты ж герой, — девочка презрительно скривила искусанные губы. — Никогда в жизни тебе не поверю.

— И не верь! — загорелся Поттер. — Только я тебя пригласил! Вот приду перед балом к вашей гостиной и буду ждать, понятно? А если ты не выйдешь — сама потом с МакГонагалл разбираться будешь, скажу, что ты обещала и не пришла.

«Да ты крут, парень», — хихикнул его маленький внутренний слизеринец.

— Да ты… — девочка задохнулась от возмущения. — Да я…

— А придешь — тебе же хуже! Я танцевать не умею, но буду!

— Ты… ты… ты хам! Я не соглашалась!

— А ты — истеричка! Понятно, почему у тебя друзей нет. Дареному пегасу в зубы не смотрят — не соглашалась она.

— Ты отвратительный! Убирайся!

— Дура!

— Грязнокровка!

— Вырожденка!

— Ах ты… да чтоб тебя только дементоры целовали!

— С таким характером тебя и дементоры целовать не будут!

— Так, так, — раздался спокойный скрипучий голос. — Мистер Поттер… мисс Гринграсс. Кричите друг на друга так, будто уже десять лет как женаты.

Гарри и Астория отпрыгнули друг от друга, совершенно одинаково заливаясь краской и отводя взгляды. Грюм, стоящий в проеме, залился довольным смехом.

— Ну что, молодые, думаю, отработка пойдет вам на пользу, а то еще мириться начнете по пустым классам, — Гарри сначала не понял намека, а когда понял, покраснел еще сильнее. Астория же высокомерно вздернула голову и чопорно пождала губы. Учитывая, какой растрепанной, пыльной и заплаканной она была, это смотрелось просто смешно. — Пошлите, провожу вас до гостиных… эх, голубки.

— Мы не голубки! — хором воскликнули они и возмущенно переглянулись. Грюм снова расхохотался.

…Уже на отработке Астория, ледяная и идеальная, не чета вчерашней зареванной девчонке, заявила, что Гарри еще крупно пожалеет. Поттер решил, что это она так соглашается, и ответил, мол, еще неизвестно, кто пожалеет сильнее и, может, поспорим, а, истеричка?

По итогам скандала отработку продлили на три дня, Гарри отдали в ласковые руки Снейпа, а Асторию отправили к МакГонагалл, но Рону и Гермионе Поттер все равно сказал, что нашел и пригласил девчонку на Бал. Он, конечно, не знал, что Гринграсс сказала то же самое своим соседкам по комнате на очередном круге насмешек.

Через неделю Поттер пригласил Гринграсс в Большом зале, на глазах у изумленной публики. И его даже никто не проклял — он вообще думал, что Лазарь нормальный парень, хоть и со странностями, а потому не боялся.

Глава опубликована: 20.02.2018


Показать комментарии (будут показаны последние 10 из 1123 комментариев)
Добавить комментарий
Чтобы добавлять комментарии, войдите

Если вы не зарегистрированы, зарегистрируйтесь
Предыдущая главаСледующая глава
↓ Содержание ↓

Отключить рекламу
Закрыть
Закрыть
Закрыть
↑ Вверх