↓
 ↑
Регистрация
Имя

Пароль

 
Войти при помощи
Размер шрифта
14px
Ширина текста
100%
Выравнивание
     
Цвет текста
Цвет фона

Показывать иллюстрации
  • Большие
  • Маленькие
  • Без иллюстраций

Я есть, и я люблю (гет)



Автор:
Фандом:
Рейтинг:
PG-13
Жанр:
Драма
Размер:
Макси | 662 Кб
Статус:
В процессе
Предупреждения:
Читать без знания канона можно
 
Проверено на грамотность
Как жить, когда узнаёшь, что близкий человек, твоя мать, убила? Убила друзей. Родителей любимой девушки. Убила, а потом воспитывала их детей. Как пережить, что ты, некогда баловень судьбы, сын убийцы? Как снова произнести «мама»? Как продолжать жить? Как искупить вину, наконец? Вину матери, а значит, и свою. Ведь ты — продолжение матери, и её грех — твой грех.
Рассказ об искуплении, об обретении смысла в жизни, о прощении, о настоящих героях. О нравственном преображении. О вере. И о любви.
↓ Содержание ↓

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ. ВОЗВРАЩЕНИЕ.

— Пап, н-не надо... Больно же... Ойй...

Подталкиваемый отцом, пьяный Глеб на коленях заползал на второй этаж, хватаясь за перила и одновременно нащупывая ступеньки руками, потому что в глазах было темно. Сегодня, как и вчера, как и давно уже, он напился до потери зрения, до чёртиков, был с позором и громко выдворен из ночного клуба вконец потерявшим терпение отцом и привезён домой.

— Пап, — каждый раз с пьяной плаксивостью в голосе говорил он после очередного решительного толчка отца, — н-не надо.

— Надо! Ещё как надо! — возмущённо отвечал Олег Викторович. — Ты посмотри, на кого ты похож! Как с помойки! Смотреть противно! — и он снова толкал сына наверх.

— Олег! — мать суетилась за ними. Её лицо болезненно морщилось каждый раз, когда муж пинал сына. — Олег! Прекрати! Ты не забыл?! Это твой сын!

— Вот именно, м-мой сын! Мой! — возмущённо отвечал Олег Викторович, потрясая в воздухе бутылкой с водой и пустым стаканом. — И посмотри, до чего дошёл! Р-разгильдяй и пьяница!

— У меня об-обстоятельства, — пьяно бормотал Глеб.

— Обстоятельства у него! — Олег Викторович снова толкнул сына наверх. — Алла! Уйди, я тебя прошу! — обернулся он к жене. — Я сам — сам! — разберусь с этим л-лоботрясом! — Олег Викторович решительно втолкнул сына в комнату.

— Олег! — Алла попыталась пройти в комнату, но Олег Викторович загородил собою проход. — Олег! Прекрати, я тебе сказала! Нашему сыну нужно поспать.

— Спать! Конечно, он будет спать! Вот сейчас отмоется, протрезвеет и будет спать! — в попытке закрыть дверь в комнату Олег Викторович отстранил Аллу. — И чтоб как штык завтра в институте! — обернулся он к Глебу, нелепо распластавшемуся на кровати. — Уйди, Алла, по-хорошему тебя прошу! — и, изловчившись, Олег Викторович захлопнул дверь перед носом у жены.

— Олег! Открой! Открой, я тебе сказала! — Алла принялась стучать в дверь. — Смотри, не убей его! — крикнула она, когда поняла, что стучать бесполезно.

В гневе её муж никого не слышал.

— Не убью, н-не волнуйся, — угрожающе глухо донеслось из-за закрытой двери.

Послышался шум падающего тела и грохот. Охнув, Алла прижалась спиной к запертой двери и сползла по ней на пол. Она слышала шум воды в ванной, опять грохот. Слабое сыновнее «пап, не надо» рвало душу...

— Пап, н-не надо, прошу, — сжавшись, в джинсах и рубашке, Глеб сидел в ванной, поливаемый ледяным душем. — Холодно, пап... пап...

— Ничего, быстрее протрезвеешь, — с суровым равнодушием возразил отец, нещадно направляя хлёсткие водные струи на сына.

— Пап, о-отстань, — Глеб зажал голову руками и принялся что-то бессвязно бормотать.

— Отстану! Будь уверен! — прогремел отец. — Ты вон... мать пожалел бы! После операции! Такая авария, а ты... Нервы мотаешь! Р-разгильдяй! Н-надоело это твоё!..

— Пап, у меня об-обстоятельства, — донеслось до отца сквозь шум воды жалкое.

— Обстоятельства у него! Вот у Леры обстоятельства! А у тебя!.. Ж-живёшь на всём готовом! Ещё чем-то недоволен! Меня позоришь своими пьянками! Хоть бы мать пожалел!... Нет у тебя н-ни стыда ни совести!..

Олег Викторович возмущённо рванул кран, и вода прекратила своё неумолимое течение.

— Ойй... — Глеб дрожал, прижимаясь к краю ванной.

— Студент называется! Будущий врач! Л-лоботряс великовозрастный!

— Т-ты всё сказал?

— Всё! — Олег Викторович сдёрнул полотенце, сорвав со стены и крючок. — На, вытрись! — бросил сыну.

Дрожа всем телом, Глеб вытирался, попутно сдирая с себя прилипшую к телу холодную грязную рубашку.

Олег Викторович с брезгливостью наблюдал эту сцену. Его сын был жалок.

— Переодевайся! — Олег Викторович вышел из ванной. — Надень! — через узкую щель в дверном проёме он сердито бросил выдернутую из шкафа первую попавшуюся под руку футболку.

Затем он налил в стакан воды, всыпал порошок, потряс стаканом, взбалтывая воду, и сел ждать сына, неприязненно слушая из-за закрытой двери, как тот, роняя на пол многочисленные дорогостоящие пузырьки, с грохотом и ойканьем вылезает из ванной, пытается одеться и падает, поднимается снова и, бормоча нечто нечленораздельное, снова задевает пузырьки.

Наконец дверь ванной открылась и сын повис на ручке.

— Экзекуция за-закончилась? — пьяно щурясь, спросил он.

Олег Викторович болезненно поморщился. В попытке иронизировать сын был бездарно глуп и ничтожен. Жалок и отвратителен.

— Пей, — отец встал с кровати, протянул стакан.

— Ч-то это? — Глеб отодвинул рукой стакан.

— Сорбент, — Олег Викторович сердито сунул стакан в руки сына. — Пей!

Он брезгливо смотрел, как сын, давясь и роняя капли на пол, глотал содержимое стакана.

— А теперь ложись, проспись, — Олег Викторович вернулся к кровати. — Живо! — он размашисто откинул одеяло, приглашая сына лечь.

Пытаясь сохранять равновесие, но всё же умудрившись по пути смахнуть со стеллажа подаренный отцом ещё на шестнадцатилетие и оттого, что это был именно отцовский подарок, тщательно хранимый интерактивный глобус, Глеб послушно прошёл к кровати и безвольно упал на неё.

— И чтоб завтра был в больнице! На практике! Туда же, к Гордееву! — предупредил отец, вынимая стакан из безвольной руки сына.

— Гордеев... как я люблю его, —пробормотал Глеб и, пьяно икнув, отвернулся к стенке.

Он громко, со свистом, вздохнул.

— Будет он ещё ёрничать, — Олег Викторович с ворчанием открыл дверь комнаты. — Не ходи к нему, он спит, — сердито сказал он Алле. — Пойдём, — Олег Викторович взял её за руку. — Пойдём, Аллочка, — добавил он уже мягче, вероятно, вспомнив, что жена недавно перенесла тяжёлую операцию.

Алла молча вырвала руку из ладони мужа и торопливо прошла в комнату. Страдая от нервного, прерывистого, со стоном, сопения Глеба, она провела рукой по голове сына. Потом заботливо подоткнула одеяло, наклонилась и быстро, воровато, поцеловала его в лоб.

— И с мокрыми волосами лёг, — тихо прикрывая дверь сыновней комнаты, Алла бросила укоризненный взгляд на Олега Викторовича. — Ну вот что это такое, я тебя спрашиваю, Лобов? — пропускаемая мужем вперёд, Алла прошла в супружескую спальню, расположенную тут же, на втором этаже, прямо напротив комнаты Глеба.

— Ничего! Не сахарный, — огрызнулся Олег Викторович. — Шляться месяцами не понятно где он может и с мокрыми волосами поспит, — в запале он не рассчитал силы, и оттого дверь закрылась слишком громко, щёлкнув металлическим замком так, что Алла вздрогнула.

— Иди хоть отопление прибавь, — Алла отвернулась от мужа и легла на кровать.

Порядком уставший от возни с великовозрастным сыном, Олег Викторович растерянно потоптался за спиной у жены, попытался что-то сказать, но снова забуксовал на первых звуках и, махнув рукой, тихо вышел из спальни.

Это произошло накануне.

А сегодня, вырванный отцом из алкогольного дурмана, Глеб вернулся к учёбе. Сколько месяцев он не посещал занятия и не видел товарищей по институту? Он не помнил, да и безразлично ему это было. Как, впрочем, было безразлично и то, что лето прошло, что наступил октябрь и что он, Глеб, уже четверокурсник (папа договорился, и руководство института закрыло глаза на его отсутствие). Ему вообще было всё равно, как жить: страдания Дениса закончились комой, Лера вышла замуж, мать пострадала в аварии, а потом выяснилось, что именно она, его любимая мать, причастна к смерти Лериных родителей.

Но отец заставил его вернуться к учёбе.

Этим осенним утром Глеб шёл в институт. Машину свою он разбил, когда, сев за руль пьяным, врезался в ближайшее дерево. Сегодня вечером её как раз нужно было забирать из ремонта. Было тихо, но зябко. Под ногами шуршала опавшая кленовая листва. При малейшем дуновении ветерка красно-жёлтые листья всевозможных форм и размеров срывались с ветвей деревьев и в вальсе плавно кружились в воздухе, медленно опускаясь на асфальт. Но Глеб не замечал этого тихого ликования осени. Он шёл по аллее с мутной головой, ещё пьяный, совсем опустошённый.

Он не хотел продолжать учёбу. Зачем? Он не любил будущую профессию. Испытывал глубокое отвращение. Но отец настоял, как когда-то настоял на его поступлении в медицинский, убеждённый в том, что династию врачей Лобовых должен и будет продолжать он, Глеб.

Уже более семи лет отец Глеба, Олег Викторович, занимал должность главного врача Константиновской центральной больницы. Руководящую должность. Именно с того дня, как отца назначили главным, а это совпало — день в день — с приходом сирот Чеховых в семью Лобовых, его лояльное отношение к сыну резко изменилось на жёсткое и равнодушное: мысли, желания сына в один миг перестали его интересовать. Оправдывая эту внезапную суровость, Глеб в своё время убедил себя, что стал жертвой профессиональной деформации отца. Олег Викторович раздражался на сына и вызывал «на ковёр» в рабочий кабинет всякий раз, как тот провинился, хотя они могли бы поговорить и дома. Глеб давно чувствовал, что отец не принимает его, сравнивает с примерной опекаемой Лерой. Хорошо, что не с Дениской, усмехался он. В представлении отца Глеб, даже ещё подростком, должен был быть серьёзным, вдумчивым и ответственным человеком. А Глеб рос весёлым, драчливым и безответственным, в общем «раздолбаем», как он сам себя называл. Постоянные придирки со стороны отца привели к тому, что характер Глеба изменился: весёлость сменилась сарказмом, драчливость переросла в хамство и показную самоуверенность, а безответственность в жестокое хулиганство. Также Глеб научился принимать решения, ни с кем не советуясь.

По отношению к отцу, Олегу Викторовичу, Глеб испытывал двоякие чувства: жгучее желание заслужить похвалу и не менее жгучее желание отомстить за все унижения. Однако заслужить похвалу не получалось, потому что отец неизменно сравнивал сына с Лерой, и сравнение это всегда было не в пользу Лобова-младшего.

Отношение к «сестре» Лере, приёмной дочери Лобовых, у Глеба было таким же сложным.

Конечно, он увлёкся ею с первой же минуты, как она, оставшись сиротой, переступила порог их дома.

Он знал её давно, ещё со времён детсада — их родители дружили. Но в те годы Лерка была для него занудой, чьё присутствие приходилось терпеть на совместных выездах на природу и выходах на культурные мероприятия лишь из должного уважения к родителям.

Теперь же Лера потеряла родителей, была несчастна, страдала. Глеб жалел Леру в её сиротстве, и это жаление мгновенно переросло во влюблённость. Он жаждал поддержать её в горе, сблизиться. Однако, погружённая в свои переживания, Лера не отвечала новому «братику» взаимностью. Мало того, на все попытки сближения, порой довольно грубые и настойчивые, Лера реагировала враждебно. Глеб казался ей пустым, хотя он был начитанным и весьма интересным в общении. Но в те далёкие годы они просто не умели говорить — по-человечески, мягко, со вниманием друг к другу. Как, впрочем, не научились говорить и в студенческие годы. Да и откуда ему, этому умению беречь друг друга, было взяться, если в доме Лобовых родители постоянно лгали — Лере, Глебу, Денису и друг другу? Лгали — о крепкой семье, об одинаковом ко всем детям отношении, о прошлом…

Постоянные сравнения со стороны отца привели к тому, что в отношении Леры Глеб испытывал одновременно нежность и раздражение, желание защитить её от всего мира и тут же унизить. Нет, нет, конечно же, Олег Викторович любил сына, он только хотел исправить его, направить на путь истинный. Но вышло то, что вышло: от неудовлетворённости в признании Глеб стал выпивать, завёл сомнительную компанию таких же выпивох и прожигателей жизни. Круг его общения был обширен, однако ни с кем у Глеба не складывались истинно дружеские отношения, даже в институтской среде.

Благими намерениями, как говорится…

Единственным человеком в этом мире, в чьей горячей, нежной и безусловной любви Глеб никогда не сомневался, была его мать, Алла Евгеньевна. Женщина скользкая, предприимчивая и скрытная, но при этом жертвенно любящая сына и всегда защищавшая его перед отцом, она сумела сформировать в сыне чистое, искреннее и романтическое начало. Мечту. Безответная любовь, напряжённые отношения с отцом, недоверие к миру ломали волевой от природы характер Глеба много лет, день за днём, и лишь любовь матери не давала ему сломаться окончательно, была его опорой и щитом.

Глеб никогда не судил мать, хотя в силу природной наблюдательности иногда и становился свидетелем её экономических махинаций в аптечном бизнесе, тщательно скрываемых от мужа, Олега Викторовича. Однажды Глеб даже помог матери — подменил в кабинете отца приготовленные для экспертизы в горздраве фальшивые лекарства, поставляемые матерью в центральную больницу. Алла являлась единственным поставщиком лекарств в отцовскую больницу, что вызывало немало кривых толков среди подчинённых Олега Викторовича и значительно подрывало его авторитет.

Мать была утешением Глеба, и, хотя он никогда не откровенничал с нею, его всё же грело знание, что он не одинок в этом мире, что мать примет его любым.

Раньше Глеб думал, что матери он сможет простить всё. Но, оказалось, — нет. С известием о том, что его мать причастна к гибели Лериных родителей, Глеб потерял себя во времени и пространстве. Весь хрупкий и тайный от всех его внутренний романтический мир, строящийся только на безусловном отношении к нему матери, рухнул, рассыпался в прах. Если бы мама убила кого-нибудь другого… Но это были Лерины родители. Лерины!.. Лерины… Гибель Лериных родителей он простить не мог. Он не сказал матери ни слова упрёка, но их общение с тех пор стало невозможным для него. Глеб отдалился от семьи и пустился во все тяжкие.

…Он шёл по длинной аллее, усыпанной красно-жёлтыми кленовыми листьями, в расстёгнутом пальто, небритый, пропахший виски, сигаретами и «Шанелью». Человек с противоречивым отношением к людям, раздираемый возвышенным и низменным. Сейчас ему хотелось спать и тошнило.

Не хотелось вспоминать прошлые подвиги.

Он достаточно уже наследил в институтской группе, пытаясь выдавить Гордеева из больницы, отомстить Лере и одновременно привлечь её внимание, давая выход своим злости и обиде на успешность «сестрёнки». История с Латухиным, история с Упырём, история с Шостко, история с Березняковой… Глеб помнил всё. Как же, забудешь тут, когда группа объявила тебе бойкот. Глеб, хотя и не показывал виду, переживал свою изоляцию от группы.

До бойкота Глеб мало дорожил отношениями с одногруппниками, они не интересовали его, казались заурядными. Однако только после бойкота Глеб понял, каково это, когда от тебя отворачиваются, сторонятся, как проказы. А он и был проказой своей группы. Все ребята — и Фрол, и Толик, и Пинцет — хулиганили и порой по недомыслию жестоко шутили друг над другом, но только Глеб в своем экзальтированном любовном ослеплении зашёл так далеко, что ради устранения соперника Гордеева чуть не отправил на тот свет несчастную Березнякову. Поступки Глеба не были хулиганистыми и спонтанными, они были злы и тщательно спланированы.

Именно поэтому после ранения никто из группы, кроме спасённой им Леры, не навещал его. Конечно, товарищи переживали за его жизнь и даже сдали кровь, однако наедине с Глебом им всем было как-то неловко, неуютно. Он пугал их отчаянным хладнокровием и жестокой самоуверенностью. Он пугал их даже своим геройским поступком — оказалось, Глеб мог запросто лишить жизни человека, но также запросто и отдать свою. Поэтому никто не позвонил и не предложил Глебу приехать на дачу Куратова, чтобы отметить студенческий «экватор».


* * *


В институте Глеб узнал, что его группа, согласно экспериментальной программе, снова отправлена на практику в центральную больницу, и опять — в хирургический центр. Теперь студенты одновременно проходили практику в стационаре в первой половине дня и посещали лекции в институте во второй. Выходя из деканата, Глеб вспомнил, что отец вчера говорил об этом, но тогда Глеб был пьян и потому не запомнил.

Было девять утра, занятия в хирургии должны были начаться с минуты на минуту. «Гори оно всё синим пламенем. Не пойду», — мелькнула в голове трусливая мысль, но он отогнал её — не хотелось новых объяснений с отцом и вздохов матери.

Глеб поплёлся в больницу. Он мог поймать машину и добраться до больницы быстрее, но он намеренно затягивал время. Не хотелось учиться, не хотелось встречаться с товарищами по институту, не хотелось видеть Леру и Гордеева вместе.

Не хотелось вспоминать…

— О, Глеб! — радостно рванулся ему навстречу в раздевалке вечно лохматый небритый Пинцет. — А мы уже думали, ты отчислился.

— Приветствую, — равнодушно ответил Глеб. — Приветствую, — механически говорил он, по очереди пожимая руки сокурсников.

— Так, и почему сидим?! Встали, встали! Занятие начнётся через несколько минут! — скомандовала запыхавшаяся от быстрого шага неизменная и самая лучшая староста всех институтских времён Валя Шостко. — Лобов! Глеб! Что ты там копаешься?! Ну-ка, живо переодевайся! Явился! Показатели портить! — бросила она на бегу так, словно это не Глеб пропустил полтора месяца занятий и словно они виделись только вчера.

А ничего не изменилось... Шостка на привычном месте, усмехнулся про себя Глеб, — на броневике. Командовать — это была Валина стихия. К её резкому голосу в шестой группе давно уже привыкли и не обижались.

Накинув наспех халат, с равнодушным видом Глеб пошёл за всеми.

Ещё час назад он думал, что ему будет совестно смотреть в глаза институтских товарищей, но сейчас было всё равно.

Он зашёл в учебную комнату, не поднимая головы, и сел в последнем ряду. Он боялся увидеть ЕЁ. Теперь чужую жену, он не видел Леру уже несколько месяцев и намеренно избегал любой информации о состоявшейся чете Гордеевых. Он пытался отпустить Леру — хотя бы в сознании, уважая её выбор. Да и устал он от постоянной ревности, пустых мечтаний, в общем, от мук безответной любви, изматывающей и уничтожающей его вот уже семь лет. Устал от отчаяния, толкающего на безумную подлость.

За эти семь лет, хотя они и жили под одной крышей, они не сблизились ни на миллиметр. Лера неизменно держала дистанцию. Даже какой-то несуразный Пинцет, тоже безнадёжно влюблённый в неё, был к ней ближе — он гордо занимал почётное место рядом и громко именовался «другом»…

Отношение Леры к Глебу поменялось после того рокового вечера, когда Глеб, спасая её от подельников его бывшей ревнивой подружки Инны, был тяжело ранен ножом под ребро. Теперь Лера неизменно обращалась к Глебу с ласковой улыбкой. Но, увы, это была лишь благодарность. А ещё — неловкость от его любовного признания в кажущейся тогда предсмертной агонии.

Но Глеб выжил, а Лера не знала, как отказать, не обидев. И Глеб помог ей: он сделал вид, что не помнит про признание, и даже весьма оригинально, втиснувшись в шкуру старшего брата, подталкивал Гордеева сделать Лере предложение — наконец-то перестать «тянуть кота за хвост». Именно тогда Глеб решил раз и навсегда уйти в сторону, не навязываться, не мешать, раз любимая девушка сделала судьбоносный выбор.

Стать для Леры настоящим братом — это было одновременно и сложно, и нет. Его безумная любовь к ней — до бешенства, до одержимости, продиктованная его максималистским «всё или ничего», — столкнулась тогда с любовью вселенской. Оказавшись во время остановки сердца ТАМ, Глеб увидел жизнь в ином свете. За несколько минут «отключки» пережитое перевернуло его сознание. Вернувшись, он уже больше не мог оценивать жизнь в прежних категориях.

Медленно, очень медленно, и тяжело шла перестройка сознания, благо в больнице в одиночной палате тягучее время располагало к глубоким размышлениям. Именно тогда Глеб пожалел юность Инны, нанявшей насильников для Леры, и не выдал её следователю, именно тогда он попросил Нину больше не мешать Гордееву и Лере, именно тогда своим молчанием освободил Леру от необходимости что-то делать с его признанием. Наступив на горло собственной песне, он отказался от притязаний на Лерино сердце. Хотя можно было бы ещё побороться. Можно было бы...

Выйдя из больницы, Глеб полностью поменял образ жизни — перестал шататься по клубам и резко сблизился со сводным братом Дениской. Он даже начал читать Шопенгауэра, но вскоре откинул его, не увлёкшись. В поисках чего-то нового, что могло бы помочь переосмыслить познанное во время клинической смерти, Глеб наткнулся на труды Златоуста — это было то, что он искал. Он чувствовал, что на верном пути, потому что постепенно приходило успокоение. Глеб полюбил тогда тишину. Он много читал и много думал.

По этому пути обретения себя он сделал ещё слишком мало шагов, поэтому стремительно упал вниз, в бездну, на самое дно со всем этим вонючим, отупляющим сознание алкогольным смрадом, когда узнал, что его мать причастна к смерти Лериных родителей. Операцию Дениса, аварию матери, Лерину свадьбу он ещё переживал стоически. Но с известием об участии матери в убийстве последние события разом навалились на него и столкнули в пропасть. Забываясь в алкоголе в барах, в клубах — днями и неделями — он начал программу самоуничтожения.

Придя сейчас в больницу, Глеб находился в той же точке внутреннего самоощущения, что и до ранения. Им владели озлобленность, равнодушие ко всему и всем и страх снова попасть на крючок любви к НЕЙ. Он боялся, что чувства нахлынут вновь, что не справится с собой.

Не хотел ворошить прошлого…


* * *


Ждали Гордеева, он задерживался.

— Здравствуй, Глеб, — Лера ласково взяла его под руку. — Как ты?.. Я рада, что ты решил вернуться к учёбе, — не дождавшись ответа, сказала она.

«Лера», — промелькнуло нежное в сознании. Глеб не мог, боялся смотреть на Леру. От этой близости и запаха знакомых духов его сердце уже бешено колотилось, а лицо покрылось пятнами. Но Глеб не имел права... Не имел права выставлять напоказ чувства. Не имел права чувствовать.

Сделав над собой огромное усилие, он собрал волю в кулак, поднял голову и, насколько смог, небрежно и с улыбкой ответил:

— Здравствуй, сестрёнка.

Улыбка, правда, получилась вымученной и натянутой, но Лера, кажется, этого не заметила. Зато её неприятно поразили перегар и небритое лицо всегда чистого брата.

Между ними повисло неловкое молчание.

— Как жизнь… семейная? — чтобы заполнить паузу, тихо спросил Глеб, осторожно высвобождая свою руку из Лериной.

Он не ошибся — прошлая любовь при одном появлении Леры мгновенно навалилась на него, схватила в свои удушающие тиски, и теперь он, как мог, боролся с этой страшной силой. Зачем он спросил Леру про семейную жизнь? Глеб был недоволен собой, но это единственное, что его интересовало в данный момент.

Хватит, остановись, довольно, стучало в висках.

— Ты… счастлива? — его язык не повиновался ему.

— Д-да, да, к-конечно.

Даже воспалённым сознанием он сумел понять, насколько неуверенно прозвучали Лерины слова.

Лера ещё что-то хотела добавить, но в эту минуту в учебную комнату вошёл Гордеев, и Лера быстро отсела на другой ряд. «Родственник», — промелькнуло в сознании ироничное и злое. Было неприятно смотреть на Гордеева, и он хотел спрятаться за спину Смертина, но не в правилах Глеба было прятаться от трудностей, и он решительно выпрямился.

Что говорил Гордеев, Глеб не слышал, потому что не слушал.

Гордеев же, в свою очередь, не приставал к Глебу с язвительными замечаниями и как будто даже не заметил появления нерадивого студента. А он бы мог — устроить прилюдную порку развращённому отцовской властью юнцу. Но Гордеев берёг чувства жены. После геройского поступка Лобова отношение Леры к «брату» изменилось. Лера часто заговаривала о Глебе, о том, что он оказался «другим», но никогда она особо не делилась своими переживаниями. По обрывкам высказываний жены Гордеев понял, что всё это время Лера переосмысляет свои представления о личности «брата» и даже романтизирует его. Надо признаться, и сам Гордеев в некоторой степени зауважал Глеба после случая со спасением его будущей жены.

…Мутило. Тошнота то подкатывала к горлу, то отступала. В висках настойчиво пульсировала боль. Болевой точкой сверлило в животе, где-то глубоко, в кишках. Это было тяжёлое похмелье и жёсткое отрезвление. Хотелось свалиться и спать, и потому, чтобы не упасть, уверенно выпрямившись, он сквозь пелену рассматривал товарищей.

Взгляд его остановился на Кате из седьмой группы. Он не знал её фамилии — зачем? Глеб запомнил девушку ещё на лекциях в институте. Катя была красивая, эффектная шатенка, и, помнится, за ней увивались и сокурсники, и студенты постарше. И даже сейчас, в хирургическом костюме, она выделялась из всей этой похожей белой массы благородством горделивой осанки и точёным профилем. «Нефертити», — промелькнуло в сознании.

Он скользнул взглядом дальше — Капустина. Всё такая же — смешная, рыжая. Новиков... Неудавшийся профессор... Некоторое подобие усмешки тронуло губы Глеба. Погода… Стоп… А что она здесь делает? Какое-то время совершенно бездумно Глеб рассматривал затылок и левое ухо девушки и её руку, придерживающую папку с конспектом.

Сквозь смутно доносившиеся до сознания слова куратора Глеб вспомнил институтские лекции и Альку Погоду.

Первый курс, лекция.

У Глеба ужасно болит голова, потому что накануне он с друзьями что-то отмечал в баре. Что отмечал? Глеб силится вспомнить, но не получается. Да какая разница? Долгая лекция закончилась. Дремавший последние полчаса (благо, сидел он в середине аудитории — за чужими спинами), Глеб поднимает голову. Взбодриться бы... Самому идти ему неохота, поэтому он оглядывается по сторонам и позади себя, через два пустых ряда, видит праздно сидящую девчонку. Они встречаются взглядами. «Эй, ты, как там тебя, — обращается он к ней. — Как тебя зовут?» Девчонка оглядывается по сторонам, явно не доверяя своему слуху и ища глазами того, к кому обращается Глеб. «Да я тебя спрашиваю, тебя, — раздражённо говорит Глеб. — Тебя как зовут?» «Меня?» — переспрашивает девчонка и тычет пальцем себе в грудь. От такой непонятливости Глеб начинает терять терпение. «Слушай, да какая разница? Иди, найди кофе покрепче», — Глеб бросает ей через пустые ряды смятую денежную купюру. Он снова кладёт голову на парту и погружается в похмельную дремоту. Очнувшись посреди очередной лекции, Глеб видит стаканчик с кофе и скромно свёрнутую, трубочкой, сдачу… Уже выходя из аудитории, Глеб небрежно бросает девушке: «Благодарю, мадмуазель». Что она ответила и ответила ли, он не услышал, потому что бежал за Лерой.

Лера… Лера… Не поворачивая головы, Глеб глазами поискал её. Всё та же — любимая, всё такая же — красивая, всё такая же — недоступная. И чистая… Особым светом озаряет всё вокруг её улыбка. Жаль, что ему, Глебу, Лера улыбалась нечасто.

Глеб попробовал представить улыбающееся лицо Леры и даже улыбнулся ей в ответ краешком губ, но тут же одёрнул себя. Нельзя думать о ней, разжигая страсть. Нельзя.

О чём же он думал-то до Леры? Глеб силился вспомнить. О Погодиной, точно. О Погодиной можно. И Глеб усилием воли заставил себя думать об Альке.

Интересно, сколько раз за три курса Алька бегала для него за кофе и пирожками? Сколько раз писала для него конспекты? Сколько раз собирала его вещи, когда он внезапно срывался и исчезал с лекций? «Мой верный оруженосец» — так он прозвал её, тихую, безгласную, ненадоедливую Альку. «Падай рядом. Будешь писать за меня конспект, — сказал ей однажды Глеб. — Давай, пересаживайся». И Глеб демонстративно похлопал рукой рядом с собой. Посомневавшись, Алевтина сгребла в охапку своё бумажное имущество и перенесла за стол рядом с Глебом. С тех пор она была всегда под рукой. Глеба вполне устраивало Алькиного присутствие: она выполняла мелкие поручения и не навязывалась с кокетливыми разговорами, как иные девушки.

Другими девушками Глеб не интересовался, так как был полностью поглощён чувствами к Лере. Лера сидела через три ряда, впереди Глеба. Конечно же, рядом с ней всегда обитал этот нелепый, неряшливый Пинцет. Лера неизменно садилась на одно и то же место. А Глеб садился позади, и ревниво наблюдал за её перешёптываниями с Вовкой-Пинцетом. Глеб знал, что Рудаковский ему не соперник, что Лера не воспринимает его всерьёз, но каждый раз умирал от ревности, когда эти двое, склонив головы, о чём-то тихо, доверительно беседовали. Презирая Пинцета, в эти минуты Глеб страстно мечтал оказаться на его месте, хотя бы в роли тайного обожателя-недотёпы. Иногда эти двое смеялись, и Глеб нервно крутил пальцами шариковую ручку. С ним, с Глебом, Лера не смеялась...

Сколько ручек сломал он за эти три года? Сколько своих ручек отдала ему Алька? Вернее, сколько ручек Глеб забрал у неё, не спрашивая? Глебу не нужно было Алькино согласие, он распоряжался ею, как офицер денщиком…

Рудаковский угощал Леру шоколадками, и это настойчивое ухаживание Вовки безмерно раздражало. Он тоже иногда в перерывах небрежно окликал Леру и так же небрежно, жонглируя угощением, предлагал свои «шоколадочку» или «апельсинчик», но Лера всегда с какой-то скромной демонстративностью отказывалась, одаряя его серьёзно-осуждающим взглядом. Глеб злился и в ответ отпускал колкости, граничащие с хамством. Один раз, отпустив очередную колкость в адрес Леры, Глеб наткнулся на внимательный взгляд своего «оруженосца». Девушка испуганно опустила глаза, но Глеб понял, что та знает про его тайну всё. Это было ещё на первом курсе.

«Как зовут-то тебя?» — спросил её однажды Глеб. Сегодня он был в хорошем расположении духа и явно желал поговорить. Откинувшись на сидении, он впервые за несколько месяцев их знакомства внимательно посмотрел на девушку. Девушка показалась ему невзрачной, хотя всё было вроде бы при ней. Небольшого роста, чуть выше Капустиной, худая, с вьющимися неопределённой длины тёмно-каштановыми волосами без чёлки, собранными в небрежный хвост, одетая в свой неизменный белый джемпер и синие джинсы, на ногах — лаковые ботинки. Это всё, что запомнил тогда Глеб. «Алевтина. Моё имя Алевтина», — ответила девушка тихо, не поднимая головы от синей тетради. «Алевтина? Это что-то из рабоче-крестьянского репертуара советского кино? — благодушно заметил Глеб. — Алевтина… Нет, так не пойдёт. А коротко как звучит имя?» «Аля», — всё так же, не поднимая головы и с застывшей в руке в нетерпении писать ручкой, только что стремительно выводившей строку за строкой в синей тетради, ответила Алевтина. «Меня зовут Аля Погодина, я из седьмой группы», — сказала она, оторвавшись, наконец, от своего увлекательного занятия. «Алька, говоришь? — улыбнулся Глеб. — Погодина, значит». «Будешь моим оруженосцем», — с деланой решительностью заключил он.

Сидевший перед ними и наблюдавший эту сцену, развернувшись вполоборота, Новиков саркастически заметил: «Ну и шутки у тебя, Глеб. Просто блещешь остроумием». «Сиди смирно, профессор недоделанный», — небрежно парировал Глеб, и Новиков тогда отвернулся с выражением крайнего презрения на лице.

«Что там у тебя за писанина?» — Глеб бесцеремонно взял загадочную Алькину тетрадь. Он собрался было читать, но Алька положила ладонь на листы: «Пожалуйста». Это было сказано умоляющим, даже заискивающим тоном, таким, словно она не верила, что Глеб отдаст тетрадь обратно. Если бы Алька стала требовать, вырывать тетрадь, Глеб ни за что не отдал бы. А тут… Ну, тихое, забитое существо. Как его обидишь? Глеб молча разжал пальцы. Алька быстро схватила тетрадь и сунула её в пакет. Потом долго ещё Глеб не замечал на парте этой тетради. Боялась, наверное, что он отберёт когда-нибудь.

Было неприятно вспоминать тот случай с тетрадью. Мелочь, а всё же... Даже Погодина не доверяла ему.


* * *


— А на сегодня достаточно, доктора. Согласно назначениям все по своим больным. Заполняем истории болезней и завтра сдаём на проверку, — командный голос Гордеева вернул Глеба к реальности.

Пересмеиваясь и обсуждая текущие проблемы, студенты потихоньку расходились. Неподвижный Глеб оставался сидеть. Он знал, что сегодня Гордеев не допустит его к работе с больными. И, без всяких сомнений, протянет и выставит из отделения.

Учебная комната наконец опустела.

— Итак, доктор Лобов, судя по всему, мне несказанно повезло: вы решили вернуться. Я правильно вас понимаю? — Гордеев стоял перед Глебом, скрестив руки. — Поздравляю со столь мудрым решением! Вот интересно, вас батюшка заставил или сами додумались?

Гордеев насмешливо смотрел на Глеба.

— Сам, — с вызовом ответил Глеб, начиная внутренне раздражаться, как всегда бывало, когда ему тыкали отцом.

— Ну-ну, — хирург окинул взглядом жалкую фигуру Глеба. — В таком состоянии я вас должен госпитализировать и отправить на очистку крови от этанола, а заодно и на промывание мозгов, если не возражаете. Вам нарколога не вызвать? Или лучше дать пивком подлечиться?

Гордеев явно издевался, но это было предсказуемо и привычно. Сегодня у Глеба не было сил и желания меряться силами со светоносным хирургом. Он молчал.

— Ну вот что, — голос Гордеева звучал уже мягче, — сегодня я тебя отпускаю домой проспаться и привести себя в порядок. А завтра — милости прошу.

— Потрясающее великодушие, — буркнул Глеб и, сорвавшись с места, вышел, не прощаясь.

— Глеб! Глеб! Подожди! — в коридоре его догнала Лера.

Она снова взяла его за руку.

— Не пропадай надолго, — говорила она прерывистым от быстрого бега голосом. — Обещай мне, Глеб. Обещаешь?

Лера заглянула брату в лицо.

— Обещаю, честное пионерское, — делано-покровительственно кивнул Глеб.

— Я волнуюсь… ты пропадал, — быстро заговорила Лера.

— Всё хорошо, сестрёнка, — перебил он, желая освободить Леру от наигранной заботы.

Он порывисто развернулся и быстро пошёл по коридору.

На лестнице он встретил Нину Старкову, но, погружённый в свои переживания, не заметил её.

— Здравствуй, Глеб, — окликнула его Нина.

— Ааа, Нина Алексеевна! Рад вас видеть, — спускаясь по лестнице, ответил Глеб.

— Я тоже рада тебя видеть, — Нина догнала его и пошла рядом. — Пойдём ко мне, поговорим.

Глеб не ответил, но развернулся и пошёл обратно вверх по лестнице вслед за Ниной. Этажом выше хирургии они свернули в кабинет завотделением терапии.

Первое, что Глеб увидел в кабинете, был диван. Он поспешно прошёл пару шагов и в бессилии рухнул на белую поролоновую его поверхность. Облокотившись на рабочий стол Нины, он молча слушал, как решительно закипает вода в электрическом чайнике, и безучастно наблюдал, как суетится у холодильника Нина.

— Я смотрю, ты сегодня не в форме. Кофе или чай? — и Нина, не дожидаясь ответа, взялась деловито наливать чай в огромную сувенирную кружку, которой, видимо, давно никто не пользовался ввиду её размера.

— Вот, — Нина поставила перед Глебом кружку и тарелку с колбасой, — чем богаты…

Глеб молча ел колбасу, запивая её сладким чаем. Обжигающее тепло лилось по телу, заполняло каждую его клеточку. Глеб вдруг почувствовал, что он до крайности замёрз, хотя в помещении было тепло. С каждым глотком становилось всё теплее и теплее. Не стесняясь Нины, он молча снял ботинки и лёг на диван.

— А ты изменился. Тебе, я смотрю, тоже несладко, — Нина склонилась над Глебом, подкладывая ему подушку под голову. — Тоже страдаешь, как я.

Она что-то ещё говорила. И говорила слишком быстро и невыносимо много. Но голос её становился всё тише.

Сознание Глеба резко отключилось. Он заснул.


* * *


Он открыл глаза в полной темноте и не сразу понял, где находится. Некоторое время он лежал без движения, пытаясь понять, что с ним. Было тепло под пледом, которым он оказался накрыт по самые глаза. Потом Глеб вспомнил, что он всё ещё в больнице, в кабинете Старковой. Кажется, он проспал до вечера.

Дверь отворилась, и, заставляя зажмуриться, свет из коридора ударил в глаза.

— Ты уже проснулся, — Старкова щёлкнула кнопкой включателя.

— Простите, Нина Алексеевна, — Глеб резко сел. Спасаясь от яркого слепящего света лампы, он прикрыл глаза рукой. В висках по-прежнему пульсировала боль. — Неудобно как-то получилось. Перебрал вчера, — добавил он, извиняясь.

— Ничего, ничего, — успокоительно ответила Нина, раскладывая истории болезней.

Она деловито ходила по кабинету, наполняя его пространство стуком каблуков. Глеб болезненно морщился — производимый каблуками Нининых туфель, этот стук всегда казался Глебу деликатным, но сейчас он буквально впивался остриём в больной мозг.

— Со всеми бывает. Как ты? Страдаешь? — говорила тем временем Нина.

Рассчитывает поговорить о Гордееве и Лере...

Глеб снова поморщился — не хотелось ворошить старого. Устал.

— Досталось же и тебе, смотрю, — Старкова сочувственно взглянула на него. — Как думаешь...

— Нина Алексеевна, — перебил Глеб, — перестаньте думать о них… о нём.

Вероятно, голос его прозвучал слишком резко, потому что Нина как-то разом обмякла и опустилась на стул. Она закрыла лицо рукой.

— Не могу, — тихо произнесла она.

Стало неловко от собственной грубости. Глеб обулся и подошёл к Нине.

— Давайте я отвезу вас домой.

Уткнувшись лицом в ладонь, Старкова молчала.

— Нина Алексеевна…

И что с ней делать? Никакой реакции. Застыла в скорбной позе...

— Нина Алексеевна… — Глеб тронул Нину за плечо.

Старкова подняла на него глаза.

— Как думаешь, ещё есть шанс? — Нина с надеждой всматривалась в лицо Глеба. — Ну придумай же что-нибудь, придумай.

Её голос звучал умоляюще. Но он ещё не привык к собственной боли, поэтому не мог жалеть кого-то ещё.

— Нет, я больше не участвую в этой истории. Их выбор. Я уже говорил, — Глеб вернулся на диван. — И вам не советую, — устало добавил он и, вяло ухватив шнурок, согнулся над ботинками. — Собирайтесь, я отвезу вас домой.


* * *


Они попрощались у подъезда дома Старковой. Глеб поставил Нинину машину на стоянку и, подняв воротник и втянув голову в плечи, пошёл без цели.

Он сел на ближайшую лавку и закурил. Вызывая болезненную дрожь в теле, холод пробирал до костей, в воздухе висела ночная колючая сырость, но Глебу нужно было подумать — одному, в тишине. Нужно было подумать о том, как возвращаться домой, как ему, трезвому, смотреть в глаза матери.

…Это случилось весной, в тот вечер, когда Лера, отчего-то взвинченная, зашла к Лобовым за вещами. Мать уже перевели из стационара долечиваться дома. Лера недолго копалась в шкафу. Почти сразу же она показалась на пороге своей комнаты с полной сумкой в руках.

— Лера, — ожидавший её в гостиной Глеб отбросил книгу и, не обращая внимания на боль под ребром, быстро поднялся навстречу. — Лер, зайди к маме. Она будет рада, — попросил Глеб как можно мягче, — я прошу тебя.

Лера стояла молча, кусая губы и рассматривая сумку в своих руках.

— Лера, давай сумку, — Глеб протянул руку, но Лера отступила на шаг. — Лер, маме нужна наша поддержка. Чтобы быстрее поправится. Забудь ваши с ней разногласия, сейчас мы нужны ей как никогда. Мы её семья, а ты совсем не заходишь.

Лера оторвала взгляд от сумки и подняла голову.

— Она не моя семья, — чётко произнося каждое слово, медленно и тихо ответила Лера.

— Лер, не по-людски это как-то, — Глеб не понимал, откуда такое ожесточение. — Она наша мать. Давай сумку.

— У меня есть своя мать! — неожиданно громко крикнула Лера, и Глеб вздрогнул — Лера никогда не кричала. — И твоя мать отняла у меня мою! А я семь лет жила с убийцей, даже мучилась от того, что не могу назвать её мамой!

— Лера, опомнись, — Глеб схватил Леру за руки, но она вырвала их, ударив сумкой по его ногам, и крикнула снова:

— Не по-людски, говоришь? А по-людски было лишить меня и Дениса родителей? Ты знаешь, каково это остаться одним? Ты знаешь, каково это жить с чужой женщиной, которую ты раздражаешь?! Да ничего ты не знаешь… Она… отняла у меня всё, — Лера задыхалась. — Если бы они были живы… если бы они были живы…

— Это ложь, ложь! Это клевета, Лера. Кто тебе это внушил? Гордеев? — изумлённый, Глеб отказывался верить услышанному.

Он пытался обнять её за плечи, успокоить, но Лера скинула его руки. Обычно немногословная и сдержанная, Лера уже выплеснула боль и пришла в себя. Она поставила сумку на пол. Выпрямилась.

— Это сказала мне она, — жёстко и с улыбкой произнесла Лера, глядя «брату» прямо в глаза.

— Кто она? Мама? Лера, бред какой-то, — повторял в недоумении Глеб.

— Это я! — ворвался в их диалог слабый голос матери. — Это я, Глебушка. Я сделала... Я больше не могу носить это в себе… Ты всё равно узнаешь, — сдавленно прозвучало у него за спиной.

Как во сне Глеб медленно повернулся. Худая, бледная, его мать стояла, согнувшись, на лестнице.

— Но зачем? — механически, без эмоций спросил он.

Издав едва слышный стон, мать присела на ступеньку.

— В бизнесе были серьёзные проблемы, много долгов... Они предложили спасти фирму от разорения, сказали: или бизнес, или Чехов, — Алла устало прижалась к лестничным перилам.

— Кто? — сухо спросил Глеб.

Мать поняла его.

— Емельянов... Он был фармацевтическим бароном, испытывал несертифицированные препараты на детях… На Денисе тоже испытывали… Его кавернома — это следствие… А Петр, Лерин отец… он был журналистом… Он что-то там узнал, разоблачил их… Они решили убрать его… Мне трудно говорить, я пойду, Глебушка, — просительно сказала мать и, подтянувшись за перила, с усилием поднялась со ступеньки.

— Нет, говори! — требовательно остановил её сын.

Алла Евгеньевна поморщилась как от боли. Она боялась смотреть на сына. Он стоял внизу весь какой-то чужой, высохший в одну минуту, только глаза его горели лихорадочным огнём. Этот лихорадочный взгляд пугал Аллу. Она понимала, что в эту страшную минуту признания она может потерять сына навсегда.

— Глебушка, прости меня, прости… Все эти годы я так мучилась… Лера и Дениска были постоянным напоминанием о том дне… Если бы я тогда приняла другое решение… если бы… Но тогда я думала, что у нас семья, что наше благополучие важнее всего. Твой отец… Сколько он от государства получает-то… Он честный у нас и бедный поэтому. Прости, прости, — повторяла она в надежде оправдаться и вымолить прощение сына. — Прости...

— Возвращайся в комнату, — перебил Глеб.

Он уже пришёл в себя — Лерка! Оглянулся — Леры не было в гостиной. Превозмогая боль, Глеб выбежал на улицу и сел в машину. Он догнал Леру у остановки.

— Садись, — предвидя сопротивление, резко, почти грубо, толкнул сестру на переднее сидение автомобиля.

До дома Гордеева они ехали молча. Сжимая руль, Глеб подыскивал слова, но не мог подобрать слов. Слова казались фальшивыми, пустыми, наигранными. Открывшаяся правда душила. Трудно было думать.

Он остановил машину у подъезда нового дома замужней сестры.

— Лера, — начал он, совершенно не представляя, что сейчас скажет.

— Не надо, Глеб, — Лера раздражённо взялась за ручку двери.

— Прости нас… меня.

— Тебе не в чем извиняться. Если что и было, то ты всё уже искупил. Спасибо, что подвёз.

Не прощаясь, Лера ушла, хлопнув машинной дверью.

Глеб должен был вернуться — его мать, едва живая после страшной аварии, осталась дома одна. Пока ехал, он обдумывал, что скажет матери и как её назовёт. Мамой? Матерью? Или… никак? Всё рухнуло в один момент. Его вселенная оказалась пустышкой, видимостью. Он уже ненавидел мать. За Леру.

Алла Евгеньевна ждала его в своей комнате. Она быстро подняла голову с подушки.

— Что теперь будет, Глебушка?

И всё — ненависть мгновенно отступила. Родное лицо, родные руки, родной голос... Это его мать. Его.

— Всё будет хорошо... мама, — он пожалел её, потому что любил.

— Эй, где все? Почему меня никто не встречает?

Это вернулся Олег Викторович из больницы.

— Аллочка! Глеб! Денис! — Олег Викторович снимал ботинки в прихожей.

— Не говори ему, — хрипло сказал Глеб матери. — Иначе нас больше не будет.

Глеб вышел из комнаты.

— Привет, пап, — сказал он как можно более беззаботно, сбегая с лестницы, — мама у себя, Дэн гуляет, и я тоже понёсся.

— Ну-ну, даже не остановился... Смотри там, допоздна не загуливайся! — добродушно крикнул вслед ему отец.

— И всё-таки хороший у нас сын, надо сказать... Вот за ум взялся. На пользу ему видно это его ранение пошло. Понял, что к чему в жизни. И выпивать перестал, — говорил в тот вечер Лобов-старший жене.

Изменения, произошедшие в сыне за последнее время, его погружение в чтение и долгая задумчивость, радовали Олега Викторовича. Отец Лобов надеялся, что из Глеба-таки получится хороший человек и толковый врач.

Всю тяжесть злодеяния матери Глеб взвалил на себя. Он страдал за преступницу-мать, за больного Дениса, за сироту Леру, за обманутого отца. Глеб так любил мать, что не мог позволить ей стать одной виновной во всём.

В тот вечер Глеб напился до беспамятства.

..............

Сейчас, сидя в холодной, промозглой темноте, Глеб вспоминал, сколько гнусных подлостей он совершил, чтобы унизить равнодушную к нему Леру. Тогда он думал, что чувства к ней — это главное в жизни. Но если бы он знал, если бы понимал… «Это твоя благодарность за то, что мои родители сделали для тебя и твоего братца», — как цинично звучали эти слова, брошенные им когда-то Лере. Было стыдно вспоминать, жгло. Помнит ли она это? Конечно, помнит. Ведь и мать неоднократно напоминала ей об этом, а ещё каждый раз при этом подчёркивала, что «мы одна семья». Какая семья? Семья — это доверие. По крайней мере, мать сумела внушить ему эти высокие идеалы. Но в действительности у них не получилось настоящей семьи.

Чем больше Глеб думал, тем больше он осознавал, что между ним и Лерой никогда ничего не могло быть и быть не может. Не всё сделанное можно простить. Не всё сказанное можно забыть. Шрамы от человеческой подлости никуда не денутся. Все они, Лобовы, безмерно виноваты перед Лерой. И он, Глеб Лобов, виноват больше всех. Потому только — что любил. Он должен был её понять. Понять её боль, защитить от унижений.

А любил ли? Глеб вдруг начал думать, что не любовь это была вовсе, а простой и наимерзейший его эгоизм. Это была война — до победного, до взаимного уничтожения. Война за её сердце — без выбора средств, ведь, как известно, победителей не судят. Кстати, кто придумал эту глупость? Почему она так понравилась миру, что стала крылатой? Глеб с минуту размышлял об этом, а потом вернулся к анализу природы своих чувств к Лере. Вот в книжках пишут, и мать всегда внушала ему это же, что любовь — жертва. Но ему, Глебу, до жертвенности так далеко. Хотя… быть может, это и была любовь. Только корявая, извращённая эгоизмом, собственническая.

Ещё вспомнилось, как во время трусливого бегства Гордеева, одновременно жалея Леру и радуясь её одиночеству, он добивал её, поникшую, безжизненную, колкими суждениями о том, как поступают настоящие мужчины. Это он себя, что ли, имел ввиду, говоря о настоящих мужчинах? Глеб усмехнулся.

Он снова и снова вспоминал, как поддерживал и тут же добивал Леру в те дни бесславного бегства Гордеева. Да… «Падающего — подтолкни». Меньше нужно было читать циничного Ницше.

Остро захотелось сказать Лере что-нибудь хорошее, и Глеб достал телефон. Не думая, он написал: «Лера». В ответ тут же пришло: «?» Вполне закономерный вопрос. К чему он написал ей? После всего, что было...

Но нужно было что-то ответить теперь. Глеб пытался подобрать слова и не мог, и неожиданно для себя написал: «Спокойной ночи». «Возвращайся», — ответила Лера. Это «возвращайся» Глеб долго разглядывал на экране телефона.

Было уже поздно. Глеб зашёл в клуб, чтобы пропустить стопку-другую чего-нибудь покрепче. Трезвым возвращаться в дом он не мог — боялся неловкой встречи с матерью. Он избегал матери. Впрочем, за последние месяцы Глеба никто трезвым и не видел. Это освобождало его от необходимости общения с матерью в те редкие моменты, когда он, едва живой от пьянок, всё же появлялся в родительском доме.

Вопреки обыкновению, он сел не за стойкой бара, а в укромном уголке, за колонной. Отсюда хорошо просматривался зал, и Глеб вдруг увидел институтских товарищей — Новикова, Капустину, Смертина, Вику и Вовку с Валей. И «Нефертити». Все в сборе. И даже Погодина пристроилась с краю стола. Все... Нет, Фролов отсутствует. Фрол семейный, и по дежурствам катается. Не до клубов ему, замотанному семейными проблемами, безденежьем и работой.

Вовка с Валей… Глеб не поверил своим глазам. Они вместе, что ли? Да, всё кончается. Закончилась и Вовкина любовь к Лере...

Было тоскливо.

Глядя на весёлого, счастливого Рудаковского, Глеб даже позавидовал его освобождению от безнадёжных чувств к их общей пассии. А ведь, действительно, Рудаковский и Шостко два сапога пара. Как это он раньше не замечал?

Взгляд его остановился на Кате. Быть может, она не случайно появилась в группе? Глеб заметил, что Катя положила глаз на Смертина. Она не смела ухаживать за ним в открытую, так как всем было известно, что Толик и Вика — официальная пара. Однако Катя немного жеманилась и преувеличенно восторженно воспринимала шутки Смертина. Ещё Глеб заметил, что Алькович нервничала.

Опасаясь, как бы одногруппники не наткнулись на него, Глеб ушёл, так и не притронувшись к виски.


* * *


Дома уже спали. Раздевшись, Глеб проскользнул в комнату Дениски. Он соскучился по брату. Глеб присел на краешек дивана. Погладил по вихрам спящего мальчишку.

— Глеб? — Денис тут же проснулся и сел, сонно щуря глаза. — Ты? Глеб… Что за телячьи нежности?

— Я соскучился, — прошептал Глеб.

— И я…

— Как ты?

— Лучше некуда… Я всё один и один. И ты... Срулил куда-то, и Лера срулила, — укоризненно и торопливо зашептал Денис. — И ты всё время… — он осёкся.

— Пьяный, что ли? — устало улыбнулся Глеб.

— Занят, — стараясь быть деликатным, шепнул мальчик.

Вспомнилось, как Дениска навещал его в больнице и делился новостями о Лере. Он, Дениска, знал о чувствах Глеба. Сам догадался и из негласной мужской солидарности поддерживал отвергнутого брата.

— Ну, что ты молчишь? — донеслось до Глеба.

Глеб сгрёб Дениску в охапку.

— Я больше не уйду, никогда. Обещаю.

Они сидели молча, и Глебу казалось, что нет роднее человека на земле. Он вдруг подумал, как искренне любит его брат и как много недодал он этому одинокому мальчишке. И это было невыносимо — думать. Он больше не мог думать.

— Ну, рассказывай, что тут было без меня, — сказал он, чтобы не думать.

Они ещё долго не ложились спать. С неожиданным интересом Глеб слушал про школьную жизнь брата, про его проказы и прогулы. Ещё он узнал от Дениса, что мать поправилась и снова работает.

Братья расстались за полночь. Глеб ушёл к себе и, не раздеваясь, лёг. Впервые за последние месяцы он что-то чувствовал. На душе было одновременно и радостно, и тяжело. Тяжело — оттого что мать по-прежнему оставалась причастной к смерти Чеховых, оттого что надо было принять это и простить, но он не мог. От воспоминаний о собственных подвигах.

И в то же время на душе было радостно. Он лежал с открытыми глазами и, втягивая ноздрями мучительно знакомый запах родного дома, вспоминал Леру, товарищей, Дениску. Он соскучился по их лицам. По людям.

Мысли мелькали одна быстрее другой. Сегодня он много думал. Взбудораженный, Глеб, наконец, уснул.

Глава опубликована: 29.05.2021

ДЕНЬ ВТОРОЙ. КАТЯ.

Окна ещё чернели темнотой, когда Глеб открыл глаза. По стёклам барабанил дождь, и от этого в комнате было тепло и уютно. Впитывая это тепло, всем телом, каждой клеточкой, Глеб лежал неподвижно.

Как, оказывается, прекрасна жизнь, когда ты просыпаешься в своей постели. Когда у тебя не кружится голова от похмелья, когда не болят все внутренности, когда ты, полупьяный, не обнаруживаешь себя на полу в чужой квартире бок о бок с малознакомыми людьми, ещё вчера после часового знакомства казавшимися такими близкими, а сегодня отвратительно-чужими. Как, оказывается, хорошо просыпаться в родных стенах...

Вбирая в себя дом, прошлую жизнь, Глеб глубоко вдохнул тёплый воздух комнаты и вдруг вспомнил, что сейчас, за завтраком, ему, трезвому, придётся встретиться с матерью. И это невыносимо. Глеб не был готов смотреть ей в глаза, делать вид, что ничего не изменилось, и потому, умывшись и наспех приведя себя в порядок, он тихо выскользнул из дома.

До начала занятий Глеб коротал время в случайно выбранной кофейне с весьма уютным названием «Кофейный домик». Он выбрал столик у камина и теперь грелся, сидя спиной к огню. Он смотрел в мутное от воды окно, слушал шум дождя и курил.

Он ошибся — голова всё-таки болела, подташнивало, а телом владела похмельная слабость. Хотелось снова в постель и — спать, спать.

К семи в кофейню потянулся народ. Стало шумно. Кофейня наполнилась ароматами всё того же кофе и яичницы.

У барной стойки он разглядел знакомую фигуру. Нефертити... Уж её фигуру он не забудет никогда, как-никак три года был вынужден смотреть на лекциях в эту горделивую, прямую спину. Катя уже расплатилась и повернулась в полупустой зал с подносом в руке, выбирая, где бы присесть. Их взгляды встретились. Глеб жестом показал девушке на свой столик.

— Фууу, как тут у тебя дымно, — непринужденно сказала она, устраиваясь за столиком Глеба.

— Прости, — Глеб затушил недокуренную сигарету.

— Давно сидишь тут? — спросила Катя, с удовольствием разворачивая гамбургер, и Глеб мгновенно оценил её чувство удовольствия — не от гамбургера, а от жизни в целом.

А он и забыл об удовольствиях. Последние месяцы слились для него в одну сплошную боль.

Глеб кивнул и снова отвернулся к окну.

Между ними повисло молчание.

— А ты разговорчивый, — нарушила молчание Катя.

— Почему я должен быть разговорчивым? — Глеб улыбнулся для приличия.

Катя улыбнулась в ответ.

— Ну, во-первых, потому что это ты пригласил меня за столик. Во-вторых, потому что мы ещё официально не знакомы, а учимся в одной группе. В-третьих, потому что ты мужчина и это твоя обязанность — развлекать меня. В-четвёртых, потому что сейчас рано, на улице холодно и сыро, а мы сидим в уютном местечке, пропахшем кофе. И в-пятых, потому что мы, видимо, оба любим кофе! — весело заключила Катя.

Глебу нравились эта непринуждённость и лёгкость в общении, открытость, не имеющая ничего общего с навязчивостью. Но ему не хотелось говорить.

— А ты оригинальна. И с тобой... хорошо, — всё-таки ответил Глеб.

Никому другому из числа институтских товарищей Глеб не смог бы так сказать — слишком вжился он в группе в роль желчного и пошловатого «сына главврача». Но Катя — другое дело. Новая одногруппница не знала его прежним.

Довольная, Катя рассмеялась.

— Но мне не до разговоров, — откровенно сказал Глеб. — Давай по-дружески помолчим. Дождь, что ли, послушаем...

— Весьма необычное у нас знакомство, — удивилась Катя и снова принялась за гамбургер.

Некоторое время они сидели молча, пили кофе и смотрели в окно.

— Всё, всё! Я больше не могу играть в молчанку, — не выдержав, Катя нарушила тишину. В отличие от Глеба, у неё было приподнятое настроение. — Ты сын главврача нашей больницы?

— Да, — односложно ответил Глеб, теребя край скатерти.

— И тебя зовут Глеб, — Катя весело смотрела на него.

— К вашим услугам... А ты у нас луч света в тёмном царстве. Примерная студентка. Сидела на лекциях в первом ряду все три курса.

— Да я и сейчас там сижу, — рассмеялась девушка, — только вот тебя на лекциях не наблюдаю. Отлыниваешь?

— Находился на длительном санаторно-курортном лечении, — усмехнулся Глеб. — Расскажи о себе.

— А я и не знаю, что рассказывать. Я люблю смотреть футбол, люблю гонки, конный спорт, балет и дискотеки, — Катя засмеялась. — А ты? Что ты любишь? Что?

— Я, что ли? — Глеб замялся. Он вдруг подумал, что, кроме бутылки, он ничего не любит. Не любил. И кроме, Леры, конечно. — А я не люблю футбол, гонки, балет и дискотеки.

Глеб помолчал и добавил:

— Я книги люблю... В последнее время читаю.

Глеб сказал это и внутренне напрягся. Это в какое такое последнее время он читает? Всё сказанное им этой милой девушке было откровенной ложью. В последнее время он напивался до животного состояния, и это было его единственным занятием — пьяная философия с такими же обиженными жизнью приспособленцами. Книги он, видите ли, читает. Глеб усмехнулся.

— А что читаешь? — доброжелательно поинтересовалась Катя и приняла позу внимательного слушателя.

Было совершенно не понятно, интересны ли ей разговоры о книгах или её вопрос лишь способ поддержать беседу.

— Да… — тут Глеб замялся.

Он вспомнил, что последняя книга, которую он держал в руках, была православной, «Лествица» Иоанна Златоуста. Но Глебу не хотелось говорить о сокровенном хотя и приятному, но всё же чужому собеседнику. Пережитое при прочтении этой книги было слишком личным.

— Так что? — Катя ожидающе смотрела на Глеба.

— Не думаю, что тебе это интересно, — уклончиво ответил он.

— И почему же? Мне интересно, — настойчиво отозвалась девушка. — Ну, так что читаешь? Фантастику? Детективы? А может, дамские романы? — Катя игриво подняла брови.

— Философствую, — нехотя поделился Глеб, ощупывая небритое лицо.

А побриться-таки стоило...

— И как, познал смысл жизни? — на лице Кати появилась недоверчивая улыбка.

Глеб снова почувствовал напряжение. На мгновение показалось, что Катя видит его насквозь.

— Не успел, — с нарочитой непринужденностью ответил Глеб и заставил себя улыбнуться в ответ.

— Да что тут сложного? — Катя пожала плечами. — Я вообще не понимаю этих философов. Изводят тонны бумаги и литры чернил в поисках смысла жизни! А смысл понятен и очевиден! — искря взглядом, Катя смотрела на Глеба, ожидая от него логичного вопроса.

— Вот как... И в чём же, по-твоему, столь очевидный и понятный смысл жизни? — усмехнулся Глеб.

— А вот в чём! Жить так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы! — задорно воскликнула девушка.

А барышня-то недурна собой... Вон как раскраснелась, глаза горят. И неглупа...

— Знакомо. Это Островский. Мы в школе проходили. «Как закалялась сталь» называется. Ты, видимо, прилежной ученицей была, — в его голосе звучала шутливая ирония.

— Да какая разница, кто это сказал? Главное, что это пра-виль-но, — со смешной авторитетностью в голосе заявила Катя.

— А знаешь продолжение этой фразы? — спросил Глеб. — Чтобы не жёг позор за подленькое и мелочное прошлое, — не дожидаясь ответа, процитировал он писателя.

Глеб был счастливым обладателем фотографически цепкой памяти.

— И тот же Островский дал потомкам ценный совет — «надо спешить жить», — задумчиво сказал Глеб.

— Вот видишь, умный был твой Островский. А я всегда спешу, особенно жить, — Катя подняла кружку с кофе, дотянулась до кружки в руках Глеба и чокнулась.

— Это как? — Глеб никак не отреагировал на звон посуды. Он испытующе смотрел на Катю.

— Спешить жить? Элементарно! Хочу всё узнать. Ну, то, что мне интересно. Много путешествую, — Катя на мгновение задумалась. — И вообще я не делаю в жизни ничего того, что мне не хочется. Просто не трачу своё время — на ненужные беседы, ненужное образование, на идиотов тоже, кстати, — и Катя рассмеялась.

— А, так, значит, я не идиот, — усмехнулся Глеб. — Спасибо.

— Ну, это мы ещё посмотрим, — Катя кокетливо повела плечами. — Так ты согласен со мной насчёт смысла жизни?

— Нет, котёнок, нет, — Глеб вдруг расслабился. С новой знакомой оказалось неожиданно легко. Она отличалась от девушек из группы. — Смысл жизни в другом. Я пока ещё не понял до конца, в чём. Но это явно не то, о чём ты сейчас сказала... Тут всё намного глубже, сложнее, — задумчиво ответил Глеб после непродолжительной паузы. — Пригласишь меня в мир своих увлечений? — пора было поменять тему на менее болезненную.

А почему бы и нет? Надо же как-то жить...

— Приглашу! Отчего не пригласить? — Катя, кажется, обрадовалась его предложению.

И они начали обсуждать, куда бы им пойти после практики. Естественно, пропуск лекций в институте подразумевался сам собой. В итоге сошлись на том, что пойдут на Катино дополнительное занятие в балетной студии.

Катя заинтересовала Глеба. Красивая девушка, умная и с отличным чувством юмора. С ней было легко. И потом, и это, пожалуй, было главным, Катя оказалась единственным человеком из группы, кто не знал о его «подвигах». Нет, ещё Погодина.

Если их, конечно, не просветили отдельные гуманисты вроде Шостко и Новикова.


* * *


Они встретились в больничном коридоре.

Отныне, Лобов, это будет частью твоих будней. Встречи с ней. И с глаз долой не получится. Каждодневная пытка...

— Ну вот, совсем другое дело, — Лера ласково заглянула ему в глаза. — Сегодня ты выглядишь повеселей. Осталось привести себя в порядок. И вот увидишь, всё наладится.

Лера ещё что-то говорила, но Глеб не слышал её слов. Лера стояла невыносимо близко...

Кровь стучала молотком в висках, а сердце готово было выпрыгнуть из груди. Его, казалось, бессильное сердце... Оно теперь так бешено колотилось, что заглушало своим стуком все звуки вокруг — и Лерины слова, и грубоватые покрикивания медсестёр, и звяканье обрабатываемых в процедурной инструментов.

— Спасибо, сестрёнка, — Глеб, кажется, перебил. — Мне идти надо. Я пойду.

Он быстро пошёл к раздевалке.

— Глеб! Глеб, подожди, — Лера догнала его. — Да подожди же!

Она схватила брата за рукав и заставила остановиться.

Ну, сейчас начнётся... Личные разговоры, от которых он полный болван...

— Ну? — произнёс Глеб резко.

— Т-ты... избегаешь, — Лера растерялась от его тона.

— Это вопрос или утверждение? — он начал привычно ёрничать.

Излюбленный способ защиты. Самый надёжный. Решающий все проблемы.

— Не надо так, — тихо попросила Лера.

— Как? — едко спросил Глеб.

— Г-глеб, я хочу поговорить. Хочу всё про тебя знать. Или ты обижаешься за тот случай с Аллой… с Аллой Евгеньевной?

С мамой... с его мамой...

Глеб опустил голову. Он нервно крутил пальцами очередную жертвенную ручку.

— Посмотри на меня.

С мамой, которая...

— Посмотри на меня, Глеб, — уже требовательно произнесла Лера.

Он поднял голову — их взгляды встретились. Глеб стремительно покрывался пятнами. Так случалось всегда. Эти ненавистные предательские пятна были неподвластны никакому волевому усилию.

— Давай поговорим, — настойчиво предложила Лера.

— Зачем, Лера? — с тихим отчаянием Глеб подался вперёд. Внутри его всё кричало. — Зачем? Мне тяжело… тяжело видеть… видеть, как ты… — Глеб хотел сказать «с другим», но слова застряли в горле. — Нам пока не нужно...

Он не смог договорить. Но достаточно было и этого.

Лера не поняла, расстроилась.

— Очень жаль, — вздохнула она и разочарованно повернулась к стенке, — потому что мне надо поговорить, посоветоваться, а ты мой брат. А у меня больше никого нет.

— Вот те раз! — Лера отвернулась, и Глеб сразу же пришёл в своё обычное состояние. — А Дениска? Забыла?

— Дениска — мой младший брат, а ты... ты — старший. Ты же...

Спас... она хотела сказать «спас»... Одна сплошная ложь...

— Спасибо, Лерка, за доверие, — с покровительственной тяжестью в ладони Глеб похлопал «сестру» по плечу.

В этой когда-то выбранной для себя грубовато-хамской манере было легче владеть собой и скрывать чувства.

— Мы обязательно поговорим, но не сейчас... Кстати, о Дениске, — Глеб ухватился за возможность закончить разговор о личном. — Я должен ему позвонить, — он принялся размашисто ощупывать себя. — Гаджет, — пояснил он. — Теряется... А вот, нашёл, — Глеб извлёк смартфон из внутреннего кармана. — Увидимся, — он подмигнул Лере и решительно зашагал по коридору прочь.

Растерянная, Лера осталась стоять на месте. Она вдруг подумала, что Глеб вовсе не изменился и что он всегда был так неприятен и груб, как сейчас, но она из благодарности за своё спасение пыталась не замечать в нём неприглядного.

Лера смотрела в спину удаляющегося Глеба. Что она себе навоображала? Родные люди, брат и сестра... Связанные кровью... Фантазии, и не более. По коридору шёл совсем чужой ей человек.

Но этот его взгляд... Может быть, рано делать выводы. Лера медленно повернулась, и, прижимая к груди учебную карту, с улыбкой пошла в ординаторскую.


* * *


— Привет, Дениска! Ты как? Дома? Голова? Нет? Значит, опять прогуливаешь? — нарочито сердито спрашивал он мальчика, идя по коридору. — Смотри там у меня, не наглей. А то влетит тебе от старшего брата, будешь знать.

— Глебчик, только первый урок, — показательно виновато отвечал по телефону Денис. — Понимаешь, химия, а формулы... — мальчик хотел соврать, но передумал — брат всё-таки, не абы кто. — Короче, забил я на формулы, — со вздохом признался он.

— Чтоб в последний раз! Смотри там у меня! — ещё раз строго предупредил Глеб. — Люблю! — и отключил телефон.

Люблю... Он так сказал...

Денис долго сидел на постели, улыбаясь в пустоту затихшего дома. Он был счастлив, и это счастье словно парализовало его. Надо же, Глеб нарисовался, вспомнил.... Глебчик...

С тех пор, как Лера переехала к Гордееву, Денис остался совсем один. Лере он почти не звонил, не хотел нарушать семейную идиллию новобрачных. С опекуном, Олегом Викторовичем, общение редко удавалось. Отец, как называл его мальчик, поздно возвращался с работы, задавал пару дежурных вопросов про учёбу, про здоровье, одарял деньгами на карманные расходы. Уставший, он после плотного ужина садился читать газету. Денис старался не мешать отцу. С Аллой Евгеньевной (мамой её Денис не называл и вообще никак не называл) отношения не складывались. Алла не интересовалась мальчиком. Их общение сводилось в основном к хозяйственным мелочам — выдаче чистой одежды, обсуждению обедов-ужинов и проверке порядка в комнате. Денис избегал Аллы.

Но Глеб — совсем другое дело. Он старший брат. Ну и что, что не родной. Зато герой. Глеб же Лерку спас, ножа не побоялся. И вообще, с ним интересно. Можно в компьютерные игры резаться или о жизни потрепаться.

Денис тянулся к Глебу с самого первого дня своего появления в доме Лобовых. К великому огорчению мальчика, сводный брат не проявлял к вынужденному родственнику ответных чувств. Глеб был поглощён любовью к его, Денискиной, сестре и все свои силы отдавал ухлёстыванию за ней. Денис принимал это как должное, молча наблюдая за развитием их отношений. Он видел, как Глеб мучается от безответной любви, понимал его грубость и яд в отношении Леры и совсем не обижался на Глеба ни за себя, ни за сестру. Иногда, до замужества сестры, Дениска мечтал, что Лера ответит взаимностью Глебу.

Когда после операции Глеб лежал в реанимационном отделении, Денис не мог спать, есть, учиться. Отчаянно прогуливая уроки, мальчишка нескольку раз в день приходил к старшему брату сначала в реанимацию, а потом и в палату. В первые дни Глеб лежал на больничной каталке бледный, осунувшийся, совсем беззащитный. Денис сидел рядом и, держа высохшую, с огромными пугающе иссиня-чёрными венами руку Глеба, с сжимающей сердце тоской думал о той ночи, когда брата могло не стать, вспоминал мучительные часы ожидания перед операционной и переполох, когда остановилось сердца брата. В эти минуты Глеб казался Денису самым дорогим на свете. Может быть, тогда, у каталки полуживого брата, юный Денис впервые думал о том, как зыбко человеческое существование, как хрупка жизнь. Как в одночасье можно потерять всё.

После ранения Глеб изменился, стал серьёзнее.

Именно тогда они и сошлись. В те дни Глеб был в беде, и самыми близкими — внимательными и заботливыми — людьми оказались родители, Лера и Денис. Больше никто не навещал брата.

После выписки из больницы у Глеба оказалось много свободного времени. Врачи запретили ему выходить из дома и посещать людные места. Нужно было соблюдать постельный режим. И не зря — повреждённая печень, высокая смертность. Глебу даже делали «гемотрансфузию» донорской крови. Дениска слышал эти сложные слова в разговорах сестры и Гордеева, догадался, что они означают, и даже обиделся, что его, самого верного брата, не позвали сдать кровь для родного человека.

Не одну тревожную ночь Денис мысленно ловил бандитов, покусившихся на жизни его брата и сестры.

А потом на медицинском «экваторе» Дениска внезапно потерял сознание. Он очнулся уже в больничной палате и узнал, что его прооперировал Гордеев и что изматывающие головные боли оставили его навсегда. Также он узнал, что его мачеха Алла попала в аварию. Вскоре Дениса перевели на домашнюю реабилитацию.

Эти дни вынужденной изоляции братьев стали для мальчика настоящим счастьем. Они много времени проводили вдвоём. И, несмотря на то что Глеб в те дни был сам не свой из-за матери, по вечерам они играли в шахматы, смотрели фильмы, и главное — много разговаривали. В те дни Глеб был необыкновенно ласков с мальчиком.

Впервые дом Лобовых потеплел для Дениски.

А потом всё закончилось.

Глеб вдруг пропал из дома на несколько дней. Вернулся пьяный, на Денискины расспросы не отвечал, пропал снова. И опять и опять возвращался домой пьяным, потом вообще перестал приходить. И Леры не было рядом. Она не звонила и не заходила к Лобовым из-за напряжённых отношений с Аллой.

В эти месяцы запоя брата Денис чувствовал себя в доме Лобовых как никогда одиноко.

И вот Глеб вернулся. Брат снова с ним и позвонил, чтобы узнать, как у него, Дениса Чехова, дела. Счастливый Дениска тихо засмеялся…


* * *


Этот день дался тяжело.

За время праздного, во хмелю, существования он отвык жить по расписанию, отвык мало-мальски трудиться, отвык от ответственности.

Его по-прежнему подташнивало, а в висках слабо, но назойливо пульсировала тупая боль. Мучила жажда. Его отравленный алкоголем организм боролся за жизнь и требовал элементарного — спасительной воды.

Глеб бесцельно бродил по узким коридорам, оттягивая тот момент, когда придётся зайти к своему подопечному больному с холециститом. Больной поступил ещё вчера и, по словам Гордеева, «с нетерпением ждал, когда же доктор Лобов соизволит почтить его своим визитом».

Раздражало. Раздражало всё.

И в первую очередь больные — неопрятные и ненакрашенные женщины в банных халатах, небритые мужчины в линялых футболках и тренировочных штанах с вытянутыми коленками. Раздражали запахи больничной еды и хлора. Раздражали глупые шутки медсестёр и суетливая деловитость одногруппников.

Конечно, всё было не так, как виделось Глебу. Просто он не любил будущую работу и чувствовал себя здесь, как чувствует заключённый, отбывающий в тюрьме неопределённый срок. Глеб вернулся в медицину, чтобы угодить родителям. Он давно смирился с тем, что родители, пренебрегая интересом сына к экономике, заставили его учиться в медицинском. В конце концов, всегда думал Глеб, эти годы не пройдут даром и полученные знания пригодятся ему в фармацевтическом бизнесе. Теперь он не хотел быть бизнесменом. Не мог. Бизнес для него теперь имел лицо Емельянова.

Глеб вообще не видел своего будущего.

В одном из больничных переходов Глеб столкнулся с Алевтиной. Она улыбнулась ему краешком губ и прошла мимо, думая о своём.

— Погодина! — Глеб остановился, засунув руки в карман халата. От раздражения хотелось ёрничать. — Алё! Я к кому обращаюсь? — крикнул он ей в спину.

Алька, наконец, услышала его и вернулась:

— Извини, не слышала.

Насмешливо и с наигранной патетикой он процитировал:

Я помню чудное мгновенье,

Передо мной явилась ты

Как мимолетное виденье,

Как гений чистой красоты.

— Куда держит путь мой верный оруженосец? — поинтересовался Глеб.

В хирургическом костюме Алька казалась ещё меньше ростом. Ещё бледнее. Ей не шёл длинный белый халат, и она совсем не была похожа на «гения чистой красоты».

— Иду к больному в двадцать вторую, — покраснела Алевтина.

Она стояла, не решаясь смотреть на Глеба. Она явно понимала, что Глеб над ней насмехается. Конечно, за три институтских года Алька привыкла к такому обращению со стороны сокурсника. И даже не привыкла, — точнее сказать, никогда не обращала на это внимания. А сейчас — царапнуло. Крошечная обида, совсем крошечная, размером с горошинку, заставила Альку сжаться внутри. Алька чуть подняла голову и попыталась незаметно разглядеть себя в стекле пожарного шкафа. В этот момент ей хотелось хоть на минуточку стать такой же красивой и уверенной, как «его» Лера.

Глеб заметил Алькино замешательство. Он был вполне удовлетворён.

— Ладно, забудь, — и Глеб, подойдя вплотную, снисходительно похлопал Альку по плечу. — Успеешь ты к своему больному. Иди-ка, сообрази кофейку по старой дружбе. Только смотри, наш автомат не работает. Дуй на первый этаж.

Денег на кофе он не дал, потому что они были в его шкафчике в раздевалке, да и подобные мелочи его не волновали. Алька и в институте не раз покупала ему кофе и пирожки за свои, кровные, и Глеб принимал это как должное.

Он направился под лестницу, чтобы побыть одному. Этот скрытый от посторонних глаз закуток был излюбленным у студентов шестой, потому что он оказался самым тихим местом во всей беспокойной хирургии. Конечно, по лестнице вверх и вниз сновали врачи и визитёры, но они редко наклонялись и заглядывали в этот укромный уголок. Здесь, под лестницей, стояли короткий продавленный диван, ненужная сломанная каталка, стул и кофейный аппарат, тоже сломанный. Сюда постоянно забегали студенты, чтобы отдохнуть от больных и с некоторых пор свирепствующего Гордеева, а заодно перекинуться парой слов между собой.

Сейчас под лестницей никого не было, и это радовало. Глеб сел на диван, и, закинув руки за голову, закрыл глаза. «Что я здесь делаю? Зачем так бездарно трачу жизнь? Как раздражают все эти люди. Зачем я вернулся? — один за другим возникали тягостные вопросы. — А что я могу? Я ведь ничего не умею. И прав был Гордеев: ничего-то не получается... ни с учёбой, ни с друзьями».

Глеб открыл глаза, с досадой кусая губы изнутри.

Остро чувствовалось одиночество в этом чужом ему больничном мире.

Под лестницу вошёл рыжеволосый Новиков, устроился напротив.

Профессор, ухмыльнулся себе под нос Глеб. Сощурил глаза, наблюдая за сокурсником.

«Профессор» бросил на каталку очередную медицинскую книгу, коих он прочёл за свою жизнь великое множество, и сквозь очки, придающие его лицу чрезвычайно умный вид, серьёзно-осуждающе посмотрел на Глеба:

— Глеб, скажи, зачем ты вернулся? Ты же всё равно не будешь врачом.

— И я даже не сомневаюсь, что ты был очень огорчён фактом моего возвращения, — лениво ответил Глеб.

— Скорее, удивлён, ведь в медицине ты, Глеб, сама бездарность, несмотря на то что твой отец потомственный хирург, — неприязненно припечатал Рудик.

— А, вот как ты заговорил. А ты, значит, сам талант — талантище! — несмотря на то что твой отчим-профессор преподаёт в местах не столь отдалённых, — едко проронил Глеб.

Новиков вспыхнул. Все знали, что Рудольф долгое время вводил в заблуждение сокурсников, а попросту врал, что он сын профессора и матери-врача. При этом выглядел Рудик всегда безупречно — как профессорский сын он носил костюм и галстук. На деле же его мать оказалась пьющей женщиной, хотя и очень душевной, а отчим вообще отбывал наказание в тюрьме. Когда ложь Новикова случайно раскрылась, одногруппники отнеслись к его легенде с пониманием. Но не все. Глеб не сочувствовал Рудику.

— Ах, ты… — Рудик явно хотел добавить нечто непечатное, но сдержался, потому что в эту минуту появилась Алька и молча протянула Глебу стакан с кофе и пирожок.

Глеб лениво принял из Алькиных рук еду и снова откинулся на спинку дивана.

— Спасибо, Алевтина. Оперативно, — похвалил он добродушно и откусил половину пирожка. — Садись, поддержи нашу приятную беседу о медицине.

— Я пойду… — полубоком Алевтина развернулась к выходу. — Пойду я.

Она покраснела.

— Да что там, садись! — Глеб дёрнул девушку за руку, принуждая сесть.

Алька растерялась. Она сидела вся красная и буквально вперилась взглядом в пол. Глеб заметил Алькиного смущение. Впрочем, ничего нового. Просто чуть сильнее обычного её это смятение. Наверное, от его недавней бесцеремонности с Пушкиным... Решив исправить ситуацию, Глеб протянул Альке пирожок:

— Да не расстраивайся. На вот пирожок. Вкусный, с яблоками.

Алька отрицательно мотнула головой.

— Давай, давай! Сама выбирала.

Алька молча взяла пирожок, но есть не стала. Принялась крутить меж пальцев.

— Лобов, ты клоун циничный, — с ненавистью уронил наблюдавший эту сцену Новиков, — в тебе же нет ничего... — Рудольф сжал зубы и, казалось, скрежетнул, — ничего человеческого! Унизить — для тебя самое обычное дело. И именно поэтому ты, Лобов, никогда не станешь врачом, несмотря на своего могущественного папашу.

— И именно ты, Новиков, тоже никогда не станешь мало-мальски сносным врачом! — в тон ему ответил Глеб. — А знаешь почему? — Глеб положил ногу на ногу. — Потому что ты книжный червь. Не потому ли, мой друг, Гордеев тебя, такого гениального, ни разу не взял ассистировать на операции, а? — спросил он с торжеством. — А что касается унизить... О, двуликий Янус, освежи память. Вспомни Капустину! — Глеб сунул пустой стакан в Алькины руки. — Не завидуй, Новиков! — хлопнув Новикова по голове толстым учебным блокнотом, он вышел в коридор и отправился к своему больному с холециститом.

Новиков было рванулся за Глебом, но потом передумал и вернулся под лестницу.

— Да брось ты уже эти объедки, — раздражённо сказал Рудик, усаживаясь обратно на каталку.

Алевтина посмотрела на обкусанный пирожок:

— Потом выброшу.

— Слушай, Погодина, я вас с Лобовым наблюдал три года на лекциях, — Новиков поправил очки и сквозь них, слегка щурясь, внимательно взглянул на Альку, чем заставил её лицо из красного сделаться просто пылающим. — Ты что, совсем себя не ценишь? На побегушках у Лобова. Выслуживаешься, что ли? Или втюхалась в этого мажора? — Рудольф осуждающе смотрел на Альку.

— Рудик, да ты что! — ахнула Алевтина и, поспешно вскочив с дивана, выбежала в коридор.

Выбросив пустой стаканчик в мусорный бак, Алька аккуратно завернула пирожок в салфетку и отнесла его в свой шкафчик в раздевалку.


* * *


На послеобеденные лекции в институте они не пошли. В то время, как их уставшие от больничной практики одногруппники уныло раскладывали тетради в мрачной институтской аудитории, готовясь к монотонным лекциям не менее утомлённых и отяжелевших после сытного обеда профессоров, потихоньку ругавших экспериментальную программу, Глеб и Катя, взявшись за руки, весело бежали по дорогам, не обходя луж.

— А знаешь, как я назвал тебя давно, ещё на первом курсе?

— Как? — смеясь, спрашивала Катя.

— Нефертити.

— Нефертити? Я слышала. А кто она? Вроде кто-то очень красивый, — с весёлым кокетством спрашивала Катя, хотя знала ответ.

— Это царица такая. Она, и правда, очень красивая была. Как ты, — и Глеб на бегу притянул Катю к себе.

Смеясь, она шутливо оттолкнула его.

Они бежали на занятия по балету, на которые Глеб напросился ещё с утра.

Разумеется, в сам балетный класс его не пустили. Строгая преподавательница лет шестидесяти, седовласая, в крупных зелёных бусах, с фигурой девочки-подростка, оценивающе оглядела Глеба.

— Екатерина идёт в класс, а вы, молодой человек, можете посмотреть отсюда, — изящной, по всей видимости ручной работы, тростью, инкрустированной портретами русских императриц в малахитовых рамах, она дотронулась до стеклянной витрины.

Глеб прошёл и встал за витриной. Далековато, но ничего, обзор сносный. А ничего девчонки-то... Цветничок... Или отвык он от нормальных лиц, так что теперь любая мало-мальски приятная мордашка будет казаться верхом совершенства. Столько жизненного времени потеряно, а срок пребывания на земле короток... Глеб вздохнул.

Он смотрел на грациозную Катю в балетном костюме и на других девушек, которые, в свою очередь, тоже заинтересованно поглядывали на него, весело перешёптываясь. Статный жгучий брюнет с красиво очерченным ртом и выразительными бровями, Глеб произвёл в их изящных рядах заметное оживление. Несколько месяцев запоя не смогли значительно подпортить юношескую наружность Глеба. Правда, девушки из студенческой группы, несмотря на его привлекательную внешность, сторонились Глеба, потому что на лице он обычно носил маску клоуна или пошляка, а с языка его слетали фразы одна язвительнее другой.

Сейчас же не нужно было играть роль. Он стоял с полуулыбкой на лице, добродушно-снисходительно разглядывая девушек. И девушки сегодня выполняли упражнения у станка особенно добросовестно, невольно стараясь понравиться молодому человеку, откровенно разглядывающему их.

Боковым зрением Катя тоже наблюдала за Глебом. Ей было приятно от того, что она пришла на занятия с таким красивым кавалером, и от того что подружки завидовали ей. Глеб определённо нравился Кате — самоуверенным равнодушием, снисходительно-покровительственным, даже высокомерным, тоном общения, независимостью. Казалось, его совершенно не волновало чужое мнение. Сегодня Катя не единожды видела, что Глеб не стремится поддерживать отношения с товарищами, и эта независимость импонировала ей. Однако утренний разговор немного озадачил Катю серьёзностью и глубиной. В Глебе чувствовалась какая-то напряжённость. До этой встречи у Кати не было знакомых, интересующихся глубокими темами, да и сама Катя смотрела на жизнь проще. Но утреннее смущение исчезло, как только они взялись за руки и побежали по лужам. Кате стало легко и весело, а сам Глеб из угнетённого философа превратился в совершенно раскованного галантного юношу.

Быть может, это судьба, думала девушка, старательно повторяя упражнения.

Не прерываясь, она слегка повернула голову в сторону нового друга и, сверкнув стразами в затейливом пучке на голове, улыбнулась ему. В ответ Глеб одарил её широкой улыбкой. Он умел быть обаятельным и даже искренним.

Глеб впервые увидел балет. До этого он интересовался только хип-хопом и ходил на дискотеки в ночной клуб. Танцующие грациозные девушки отличались от клубных лёгкостью и изяществом движений.

Ещё он любил классику, более всего — Рахманинова. Но Рахманинов не в счёт — Глеб слушал его в основном для «перезагрузки мозга» после неприятностей. А так, конечно, классика включалась им как напоминание о Лере. Лера слушала классику.

Музыка и танец, которые он предпочитал раньше, были динамичными, а балетные движения и ритмы — плавные, гармоничные, не будоражат психику. Интересно, если бы он, Глеб, любил балет, он был бы другим? Ну, например, не таким резким и агрессивным? Музыка влияет на характер? Или характер влияет на выбор музыки? Вот о чём размышлял Глеб, наблюдая за обворожительными, невесомыми девушками в одинаковых гимнастических купальниках.

Они подходили к подъезду Катиного дома.

— Тебе понравилось?

— Что?

— Как что? Балет!

— Мне понравилась ты.

Катя засмеялась.

— Разве?! Вральман! А какая ещё из моих подружек приглянулась тебе?

— Только ты, — Глеб обнял Катю за талию. — И теперь я понял, откуда столько благородства в нашей институтской барышне с именем Катерина. Из института благородных девиц.

— Ах ты, ах ты! Посмотрите, как он хорошо изучил меня! А почему же не подошёл за эти три года, не познакомился? — Катя кокетливо заглянула Глебу в глаза. — А я, может быть, подумала бы...

— А я другую любил, — нахально ответил Глеб.

— А она что, предпочла не вас, молодой человек? — Катя игриво подняла брови.

— С чего такие выводы? — внутренне он начал раздражаться.

Зачем только ляпнул?..

— С того, — Катя щёлкнула Глеба по носу, — что ты один! Ты всё ещё любишь её? — Катя обняла Глеба за шею и заглянула в глаза. — Так любишь?

Вспомнилась Лера. Её лицо — там, тогда, когда он признался...

— С чего взяла? — отбивался Глеб, притворяясь весёлым.

— Ты один... А такие парни на дороге не валяются, — Катя мечтательно прикрыла глаза. — Значит, сам ни с кем не хочешь?

— Угадала. Сам. Хочу быть один, — Глеб грубо разомкнул Катины руки.

Весёлое настроение улетучилось. Катя была разочарована.

— Зайдёшь? — спросила она упавшим голосом. — Я одна. Кофе, чай, шампанское обещаю.

Глеб хотел уже согласиться, так как чувствовал себя виноватым перед этой милой девушкой, которая, похоже, рассчитывала на дружбу, а может, и на что-то большее. К тому же, идти домой было рановато — родители ещё не улеглись на боковую, а для встречи с матерью не было никаких моральных и душевных сил.

Но тут Глеб вспомнил про Дениса и про своё обещание впредь никогда не исчезать. Вспомнил оживлённый голос брата во время их утреннего разговора. Всё-таки приятно, когда тебя ждут и любят. И ещё приятно быть волшебником (волшебником?! — вот как ты заговорил, Лобов!), преображающим чью-то жизнь.

Неожиданно для себя он крепко поцеловал Катю в одну щёку, потом в другую.

— Ты само обаяние, солнце моё, но не в этот раз. Мне пора, — Глеб стремительно зашагал прочь.

С выражением крайнего удивления на лице Катя смотрела ему вслед. Всё-таки непонятный этот её новый сокурсник. Непонятный и непредсказуемый. И это-то как раз пугает и одновременно притягивает. Ну что ж, решила Катя, в конце концов, Лобов не хуже Смертина, и к тому же свободен. А как хорош! И Катя расцвела мечтательной улыбкой.


* * *


По дороге домой Глеб созвонился с хозяином автомастерской и забрал машину. Было ещё не поздно, но по-осеннему темно, когда он подъехал к коттеджному посёлку. Машину Глеб предусмотрительно оставил за углом дома, чтобы родители не услышали шума колёс и не обнаружили его. Он заглушил мотор и закурил, представляя их прежние семейные вечера. Сейчас родители наверняка сидят в гостиной. Отец, как водится, читает газету и вполуха слушает маму. А та, в свою очередь, щебечет обо всём подряд: о своей фирме, о проблемах с налоговой, спрашивает отца о чём-нибудь и тут же сама отвечает за него.

От воспоминаний об этих сценах заныло внутри.

Мама, мама, зачем? Зачем ты сказала? Всё рухнуло, нас больше нет.

Осторожно ступая по мокрой земле и стараясь не наткнуться на предательски хрусткую ветку, Глеб бесшумно пробрался через сад к окну Денискиной комнаты, которая располагалась на первом этаже двухэтажного дома Лобовых. Прижавшись к мокрой стене, Глеб набрал номер Дениса.

— Привет, Глебчик, — Денис ответил сразу же. — Ты где?

— Я тут, за окном, — прошептал в трубку Глеб.

Как и следовало ожидать, мальчишка не расслышал шёпота Глеба.

— Где, где? Глеб, ты где? — громко переспрашивал ничего не понимавший мальчик.

— Да тут я, тут, за твоим окном. Давай потише. Просто открой окно, — Глеб опасался, что родители из гостиной услышат Дениса. — Очень тихо, Диня, очень тихо, — предупредил он.

Мальчик, как мог, осторожно открыл окно, но рама предательски звякнула. Недолго думая, Глеб рывком подтянулся за карниз и, перемахнув через отливной подоконник, ввалился в комнату брата. Он не знал, что за время его отсутствия родители решили переставить письменный стол мальчика к окну, и рассчитывал приземлиться на пол, но вместо этого ударился об угол стола и смахнул ногой настольную лампу. Сначала раздался глухой звук тяжёлого тела, а затем грохот лампы и ещё чего-то, что звучно и в большом количестве покатилось в разные стороны по полу.

— Ой, больно же, — Глеб оказался на полу. — Диня, этот вечный твой бардак... Ой...

Предвидя, что кто-нибудь из родителей, а скорее всего мать, услышав шум, заглянет к Денису поинтересоваться, что стряслось, он ринулся под диван.

Глеб не ошибся — спустя пару секунд в комнате появилась встревоженная мать. Увидев открытое окно, валяющиеся на полу лампу и диски, разбросанные по столу учебники, Алла кинулась к растерянному Денису.

— Дениска, ты что это? Почему окно открыто? Что произошло? Ты упал? — спрашивала она, ощупывая голову Дениса, чтобы убедиться, что с мальчиком всё в порядке.

— Всё нормально. Окно решил открыть, проветрить. Душняк, — врал на всякий случай Дениска.

— Дениска, что? Снова заболела голова? — суетилась Алла. — Тошнота есть?

С некоторых пор Алла пристально следила за состоянием приёмного сына. Перспектива возврата болезни или возникновения послеоперационного осложнения тревожили её совесть, ведь это она, Алла Лобова, косвенно помогала Емельянову проводить бесчеловечные опыты над такими же детьми, как Денис.

— Да не, всё в порядке. Я это... окно открыл неудачно, чесслово, — снова врал Денис.

— Ой, окно... Что это я, холодно, — запричитала Алла и кинулась закрывать окно.

— Да всё хорошо, правда. Я уже спать собирался, — Денис, желая, чтобы Алла поскорее удалилась, кинулся поднимать лампу и собирать книги и диски с пола.

Наконец Алла успокоилась и ушла. «Что стряслось у нашего кровососа? (1)» — расслышал Глеб из-за закрытой двери отцовский озабоченный вопрос, прерываемый шелестом переворачиваемой газетной страницы. «Ничего страшного. Решил проверить комнату, задел лампу», — ответила мама и, понизив голос, начала снова что-то втолковывать отцу.

В комнате воцарилось молчание.

— Ну, и что это было? — Денис стоял, скрестив руки и глядя на пол.

Но под диваном было тихо.

— Эй, Глебчик, ты что там уснул?

Из-под дивана раздался смех, и Глеб вылез наружу.

— Ну и пылища у тебя в конуре, — со смехом шептал он, отряхивая пальто.

— Да брось, тёть Маша только вчера тут шваброй шуршала, — иронично, тоже шёпотом, отбивался мальчик.

А в прежние стабильные времена в его комнате шустрил щётками робот-пылесос...

— «Терминатора» бы сюда.

— «Терминатора»... — проворчал вполголоса Дениска. — «Терминатор» загнулся ещё в прошлом месяце. Дома надо жить, чтоб знать...

— Тихо, братец, — прошептал Глеб. — Отправляйся-ка на кухню, принеси что сможешь. Я зверски голоден.

Денис ушёл, а Глеб, скинув мокрое пальто и грязные ботинки, устроился на большом диване брата, предварительно соорудив «стену» из одеяла и пледа между собой и входной дверью, чтобы в случае неожиданного вторжения родителей благополучно скрыться под одеялом.

Денис вернулся с жареной куриной ножкой и листьями салата, завёрнутыми в пакет и извлечёнными из-за пазухи.

— Вот, что смог, — он показал свёрток. — Знаешь, каково это идти беспалевно через гостиную, когда у тебя из-под рубашки курица предательские ароматы распускает? — шептал Денис, деловито разворачивая пакет.

— Давай сюда, диверсант, — и Глеб жадно набросился на съестные припасы.

— Можешь объяснить, что это был за цирк? — спросил Денис, подсаживаясь к брату.

Но Глеб не отвечал, активно поглощая курицу и салат. Денис терпеливо ждал, пока Глеб насытится.

— Ну и троглодит ты, оказывается, Глебчик, — сказал он, любуясь братом.

— Спасибо, братан, — Глеб уже расправился с содержимым пакета. — Ты спас меня от голодной смерти, — он бросил салфетку в пакет и, двумя руками подтянув к себе мальчика, обнял его.

Денис положил голову на плечо Глеба. Стало светло на душе. Глебчик вернулся, не кинул... Ради этого стоило ждать целый день.

— Так это... что шарахаешься от предков? Расскажи, Глебчик, — попросил он.

— Всё нормально, — отмахнулся Глеб. Поцеловал мальчика в макушку.

— Вот и у Лерки всегда всё нормально, — обиделся Денис. — А я хочу, чтоб по-настоящему, чтоб с доверием. Чтоб брат так брат, а не прохожий с улицы.

— Ну хорошо, брат так брат, — согласился Глеб. — Расскажу.

— Смотри, чтоб без обмана, как Лерка. Та всё боялась расстроить и обманывала, а мне от этого только хуже становилось. Я хочу, чтоб ты не врал мне, — торопливо шептал Денис в ухо Глеба. — Ведь вместе мы сила!

— Сила, говоришь? — Глеб внимательно посмотрел на Дениску. — Ну, раз сила, обещаю не врать.

Щемило в груди. Чувство вины навалилось с новой силой. Он корил себя за равнодушие к этому ребёнку, за эгоизм. А ещё — за фразу, которой когда-то уличал сводную сестру в неблагодарности за то добро, что его, Глебова семья, сделала Лере и её «братцу». Её братцу, не Глебову.

Хорош ты, Глебчик, хорош…

А добро-то оказалось дутым. Эта так называемая семья сделала сиротой вот этого Дениску, который доверчиво прижался к надёжному (надёжней некуда!) братскому плечу. И не дала взамен другой, любящей семьи. Да, и эта семья, семья Лобовых, отобрала у мальчишки возможность жить в любви и заботе. Когда и кто в последний раз обнимал Дениску? Это была твоя мать, а, Лобов? Нет. И это был не ты. Дружеское похлопывание по плечу от отца, пара дежурных вопросов, и всего-то…

Жгло изнутри. Болело сердце. Болела душа. Всё болело.

— Ну, что ты там всё думаешь, думаешь? — сквозь вихрь тяжёлых, жгучих мыслей донёсся до Глеба нетерпеливый шёпот. — Колись давай, чего это ты в окно вздумал ломиться? И от предков очкуешься. Натворил чего? — Денис отстранился и заглянул Глебу в лицо. — Только честно говори! — строго предупредил он.

Глеб помолчал немного. Он не привык быть откровенным ни с кем, но в этот раз ему не хотелось в очередной раз обкрадывать Дениса — теперь уже доверием.

— Я с мамой не хочу видеться, — прошептал Глеб и неуверенно добавил: — это на время, не навсегда. Я, понимаешь... поссорился я с ней.

— Глебчик, ты только скажи, может, я чем подсоблю, — торопливо зашептал Денис. — Хочешь, помирю вас? Дело-то плёвое, — и Денис даже выпрямился от осознания собственной важности.

— Да если б знал, что у меня такой мирильщик есть, я б уже давно к тебе обратился, — Глеб ласково взлохматил волосы брата.

— Так ты это... из-за этой ссоры из дома ушёл, что ли, и употреблять начал? — осенило Дениса.

— Из-за неё, проклятой, — честно прошептал Глеб.

— А что за проблема, что вы так стрёмно поругались? — допытывался Денис.

— Этого я не скажу тебе, брат. Не моя это тайна, и лучше не спрашивай.

Денис вздохнул и сильнее прижался к брату, вбирая его тепло и силу. Обнявшись, они молчали.

— А знаешь, Алка... — Денис спохватился (и это «Алка» резануло слух как явное подтверждение того, что его мать так и не стала матерью Дениске), но быстро нашёлся, — мамка твоя... Короче, каждый день слёзы проливала. Когда ты там… с друзьяками своими… тусил. А когда ты бухой вваливался, она всю ночь ходила, проверяла и всё говорила отцу: «Как бы он там не захлебнулся», — торопливо шептал мальчик. — Ты, может, зря бросил-то её после самой операции? Сто раз застукал её в твоей комнате. Знаешь, что делала?

— Что?

— Сидит, ревёт... А если не ревёт, то вздыхает... Тошно слушать, как вздыхает... Сын всё-таки, — со вздохом заключил Дениска, жалея Аллу.

Глеб молчал. Хотелось сменить тему, но Денис продолжал защищать его мать.

— А вечерами она всё отца спрашивает: «Где наш Глебушка? Почему ему так плохо с нами?» Ну, ясное дело, потом в ход идут трогательные воспоминания о Глебушкином детстве. Наслушался я про тебя, Глебчик. На всю оставшуюся жизнь хватит мне.... И всё ревёт. Сейчас реже... Даже тарелку тебе на ужин ставит.... Каждый день... Лерке не ставит, а тебе ставит. Сын всё-таки, — рассуждал шёпотом Денис.

— А отец, конечно, отвечает, мол, балбес у нас сын и лоботряс, — с горечью добавил Глеб.

Денис опустил голову.

— Ну да, что-то в этом роде, — со вздохом признался он и добавил поспешно: — но я всегда знал, что ты хороший, Глебчик.

— Спасибо за доверие. Оно дорогого стоит, — скрывая накатившие чувства, Глеб быстро поцеловал мальчика в макушку.

…Они опять проговорили до глубокой ночи. Крадучись Глеб пробрался в свою комнату и так же, как в прошлый раз, лёг, не раздеваясь. Тут он только заметил, что кровать тщательно заправлена, а брошенные в угол минувшим утром грязные вещи исчезли. «Мама была здесь», — отчего-то подумал Глеб, хотя это могла быть вполне и домработница Мария Сергеевна.

На душе потеплело. Он попытался уснуть. Но что-то мешало, не давало спать. Несколько раз он брал в руки сотовый и несколько раз откладывал его обратно на стол. Наконец он набрал сообщение: «Лера, спокойной ночи». Её «пока» принеслось в ответ почти в ту же минуту. Неужели ждёт? Да не может быть. Наверное, опять проблемы со сном, и вообще, она замужем, вернул себя с небес на землю Глеб и, совершенно счастливый от этого «пока», мгновенно уснул.

Примечания.

1 — кровососом назывался танк из Денискиной компьютерной игры.

Глава опубликована: 29.05.2021

ДЕНЬ ТРЕТИЙ. РЕБЁНОК.

Так же как и накануне, ранним утром, ещё до пробуждения родителей, Глеб ушёл из дома.

Он сидел в той круглосуточной кофейне, что и вчера, и ждал Катю. Глеб был уверен, что она придёт, хотя они не договаривались, и Катя пришла. При виде Глеба Катя не удивилась. Как это ни странно, она тоже знала, что он придёт.

— Привет, — Катя устроилась напротив.

— Доброе утро, доктор Хмелина. Как спалось? — Глеб сделал знак официанту. — Кофе и завтрак, пожалуйста, — заказал он для девушки.

— Глеб, — Катя серьёзно посмотрела на Глеба, — какие обстоятельства так рано выгоняют тебя из дома? Что за проблемы?

— Ух ты, какой мощный аналитический ум! Но я разочарую тебя: никаких проблем, — Глеб откинулся на спинку стула, заложил руки за голову. Что за допрос? Настроение резко поменялось. — Люблю рано вставать. Выполняю заветы предков.

— Это какие ещё заветы?

— Не знаешь? Как гласит народная мудрость, кто рано встаёт, тому жизнь все блага даёт.

— Но всё-таки сыр достаётся той мышке, которая прибежала к мышеловке второй! — засмеялась Катя. — И где же мой сыр? — она постучала вилкой по столу и сразу же сделалась серьёзной. — Нет, что-то тут не так, — Катя снова внимательно взглянула на Глеба. Не верила, сомневалась. — Если хочешь, ночуй у меня, — предложила она. — Нет, я серьёзно, — оправдалась Катя в ответ на двусмысленную улыбку собеседника. — У меня три комнаты в пустой квартире, можешь занять любую. Я как друг предлагаю. Как друг, — добавила она, стараясь подчеркнуть свою незаинтересованность.

— Спасибо, Катя, я оценил. Если мне некуда будет податься, я явлюсь к тебе жить, — Глеб в упор смотрел на Катю.

Он сам не знал, почему сейчас раздражался. Может быть, от того что — Лера.

Девушка отвела взгляд к окну.

— Я вовсе ничего такого не имела ввиду.

— Я тоже, — сказал Глеб, наблюдая, как официант, ставит перед Катей тарелки и старательно поправляет кольцо на красной салфетке.

Сегодня с ним было неуютно. Катя чувствовала себя как на раскалённых углях. Язвительная, издевательская улыбка и холодный взгляд... Почему он так смотрит, в то время как ничего плохого не было сказано? Любой принял бы её приглашение, да ещё примчался бы в тот же вечер. А Глеб… в нём чувствовалось какое-то ожесточение. Сложный человек, противоречивый, говорила себе Катя. Сегодня он был неприятен.

Стараясь не смотреть на Глеба, Катя молча ела. Напряжение сделало движения неловкими, и Катя разлила кофе на белоснежную льняную скатерть.

Идиот... Опять всё испортил... Он не любил себя желчным.

— Ну, прости, — Глеб положил свою руку на Катину.

Катя молчала. Смотрела, как суетился расторопный официант, меняя скатерть.

— Прости, я не хотел, — уже мягче повторил Глеб и за подбородок поднял голову девушки. — Доктор Хмелина...

Катя удивилась. Ещё минуту назад ожесточённый, взгляд Лобова теперь был человеческим. Почти нежным. Глаза… Красивые у него глаза, отметила Катя. Этому бархатному взгляду невозможно было сопротивляться, и обида разом улетучилась.

— Мир? — предложил Глеб.

— Мир! — отозвалась Катя.

Они, как дети, хлопнули ладонью о ладонь и рассмеялись. Вдруг снова стало легко, потому что Глеб в одну секунду стал прежним, таким, как вчера — весёлым, нежным и обаятельным.

Они появились в больнице, когда занятие уже началось. Предвидя реакцию Гордеева, пересмеиваясь, они толклись у двери учебной комнаты.

— Лобов, Хмелина! Хватит топтаться под дверями! Идите на занятия! — в привычной грубоватой манере резко бросила на ходу Тертель.

— Так точно, Галина Алексеевна! — Глеб шутливо поднёс руку к виску, отдавая честь.

Решившись, он рывком открыл дверь и вошёл в учебную комнату. Катя с показной скромностью следовала за Глебом, прячась за его спину.

— Доброе утро, доктор Лобов. Доброе утро, доктор Хмелина, — с язвительной улыбкой прервал свою лекцию Гордеев.

— Доброе утро, Александр Николаич, — шутовски раскланялся Глеб.

— А вы, я вижу, сегодня в добром здравии, доктор Лобов, — иронично заметил Гордеев.

— И принёс свет в эти мрачные больничные коридоры, — Глеб картинно поднял руки. — Буквально явление народу.

Лобов, ты хоть понял, что сказал-то? Это ты себя с кем сравнил-то, а? Язык укороти, шут гороховый...

Не спрашивая разрешения, он сел, увлекая за собой спутницу.

Я понял, Господи... Прости, Господи, прости за шутовство...

— Н-да, — Гордеев осуждающе оглядел Катю, — с кем поведёшься... Наглядный пример народной мудрости в действии. Опаздывать, как выяснилось, заразно. Не правда ли, доктор Хмелина?

Катя ответила глуповатой полуулыбкой на лице.

— Н-да, — пробормотал Гордеев и склонился над бумагами, которые он во время занятий всегда держал на столе, но никогда не пользовался ими. — Так о чём я говорил вам, уважаемые доктора, минуту назад? Доктор Рудаковский, потрудитесь напомнить.

Пинцет был занят бурным выяснением отношений со второй половиной и слушал Гордеева вполуха, поэтому он совсем не ожидал, что произнесут его фамилию. В замешательстве он медленно встал. Почесал взлохмаченный затылок.

— Нуу, в-вы-ы говорили, — затянул он своё привычное, заунывное, — в-вы говорили...

— А вот интересно, чем же это Глеб с Катериной с утра занимались? — с наслаждением потягиваясь на стуле, перебил Смертин.

Он спасал Вовку от насмешливого, с прищуром, гордеевского взгляда.

Кто-то из студентов засмеялся.

— Ясен пень, в рейтинге жизненно необходимых дел практика у некоторых на последнем месте, — сквозь смех сокурсников, как всегда язвительно, вставил Новиков.

— Ты прав, друг, — Глеб похлопал Новикова по плечу, и Рудольфа передёрнуло. — Мы пили утренний кофе и беседовали, — Глеб мечтательно закатил глаза к потолку. — О жизни, о любви, о грёзах.

— И вы, полагаю, считаете это уважительной причиной для опоздания, доктор Лобов, и весьма довольны собой, — нетерпеливо прервал заигравшегося студента Гордеев. — Встаньте, доктор Лобов! — Гордеев молча наблюдал, как Глеб нехотя поднимается с места. — Смею вам напомнить, — продолжил он, давя взглядом зарвавшегося студента, — что двумя этажами выше ведёт приём замечательный врач, небезызвестный вам психиатр Филюрин. Так вот, этот единственный в своём роде врач с превеликим удовольствием возьмётся за диагностику и лечение у вас, доктор Лобов, некоего таинственного синдрома, характеризующегося высоким уровнем демонстративности, в частности негативным самопредъявлением обществу. Настойчиво советую вам, Лобов! Не пожалеете, — с нажимом закончил Гордеев.

Кто-то присвистнул. В учебной комнате засмеялись, зашевелились, принялись оглядываться.

Глеб на мгновение оцепенел, но тут же взял себя в руки.

— Спасибо за совет, Александр Николаич, — а что оставалось, когда светило ударил по больному? Только делать хорошую мину при плохой игре. — Учту, исправлюсь, — Глеб упал на стул и с шутовской готовностью взялся за ручку. — Что писать?

Он хотел ещё что-нибудь этакое ввернуть, острое, чтобы взять реванш, но натолкнулся на внимательный и серьёзный взгляд Леры...

Изучали что-то там про виды анестезии. Глебу было всё равно что, но он старательно конспектировал слова Гордеева, боковым зрением наблюдая за Лерой. Она записывала или делала вид? Глеб заметил, что, закрывшись густой чёлкой, Лера тоже наблюдает за ним. Ещё вчера у Глеба уже кружилась бы голова и стучала кровь в висках. Ещё вчера. Но сегодня Глеб был спокойнее. Знакомство с Катей и ночное приключение с Денисом наполнили его жизнь новыми переживаниями, так что яростное отчаяние безответной любви отступило. Ему даже не приходилось сопротивляться чувствам. Он просто тихо любовался Лерой.

После занятий Глеб не пошёл к своему больному и снова слонялся по больничным коридорам, выбирая малолюдные переходы, где располагался хозяйственный блок: санитарная комната, помещение для временного хранения и сортировки грязного белья, комната сестры-хозяйки и множество кладовых без табличек. Он бесцельно ходил, засунув руки в карманы, погружённый в воспоминания утренних непринуждённых разговоров с Катей.


* * *


— Глеб!

Лера! Лерочка! — мгновенно отозвалось в нём. Мгновенно — от одного только её голоса — закружилась голова.

Он остановился и прижался лбом к стене.

Держи себя в руках, Лобов...

— Глеб! Я искала тебя у твоего Мосина, а ты вот где, — переводя дыхание, Лера осторожно тронула Глеба за рукав. — Тебе плохо? Что? Скажи?

— Мальчики и девочки! Хватит языками чесать! — мимо пронеслась маленькая Валя Шостко. — Работаем, работаем! — на ходу скомандовала она.

— Глеб, ну что ты? — ласково спросила Лера.

Стало неловко от того, что он заставляет Леру бегать за ним с расспросами. Головокружение прошло, и Глеб повернулся к Лере.

— Нормально, сестричка, — как можно более непринуждённо ответил он и уже покровительственно добавил: — Ты мне лучше объясни, почему по ночам не спишь, — Глеб шутливо ткнул Леру в живот. — Проблемы какие-нибудь? — спросил он уже серьёзно.

Лера улыбнулась: неподдельная забота в голосе Глеба была приятна ей и подкупала.

— Лекции учила... Кстати, тебя после обеда не было в институте. Почему? Глеб, я...

— Лера! — перебил Глеб. — Я большой! Вырос, если ты не заметила. Я сам разберусь... Ты когда Денису звонила последний раз? — перевёл он разговор на другую тему, занимавшую его всё утро.

— Позавчера, кажется. А что такое?

— Почаще звони ему.

В голосе брата Лере послышался упрёк.

— Может, заберёшь Дэна на выходные к себе? Гордеев не против будет, я думаю, — Глеб уже говорил естественно.

О личном он не мог, а вот о других вещах говорить с Лерой непринуждённо у него вполне получалось.

— Хорошо, я возьму Дениску, — кивнула Лера. — В воскресенье мы с Сашей едем на дачу к Куратовым. У друзей Вадима из неврологии юбилей.

— Вот и договорились. Я сам соберу его. А ты … ты приезжай к нам… домой, — Глебу с трудом далось это отдающее фальшью «домой». — И Гордеева бери с собой. Тебе так проще будет, — добавил он, покрываясь пятнами, как всегда, когда нервничал и ревновал.

Лера кивнула. Они оба понимали, почему Лере будет проще, если она приедет в родительский дом с мужем.

— Сколько времени? — спохватился Глеб. — Я ж Дине обещал! Ну вот, а он ждёт, литератор юный, — Глеб начал торопливо читать уже пятое по счёту тревожное сообщение от Дениса.

— Что ты обещал ему, Глеб? — насторожилась Лера.

— Понимаешь, в чём дело, у Дэна сегодня классное сочинение по русскому. Обещал помочь, — ответил Глеб, не отрываясь от телефона. — Я же в школе неплохо вроде учился, да?

— Да, — подтвердила Лера.

Она хорошо помнила, что Глеб был способным учеником, но ленивым и безответственным. Однако, несмотря на прогулы и дерзкие проделки на уроках, учителя отчего-то уважали Глеба. Часто они не ставили ему двойки исключительно из уважения к его способностям.

Глеб любил спорить с учителями, особенно на уроках литературы. Он яростно спорил, если приходил в школу в плохом настроении, и так же яростно спорил от благодушия. Сочинения его всегда были нестандартны, и учительница ставила за них отметку «пять», но всегда со словами сожаления: «Стиль хорош, аргументы подобраны, хотя и чудовищны. А потому формальных оснований снизить оценку за твоё сочинение у меня нет, Глеб».

Ещё Лера помнила постоянные споры Глеба с нетерпимым к инакомыслию историком Михал Михалычем. Спорили обо всём — о личности Ивана Грозного, Екатерины Великой, последнего русского царя... Обо всём. Глеб как будто нарывался... Несмотря на активное, даже агрессивное, неприятие и месть в виде троек со стороны учителя, он каждый раз демонстративно выражал своё мнение, и всегда отличное от учительского. Тогда это казалось Лере позёрством, глупостью, дерзостью, невоспитанностью. Да и какое у Глеба может быть своё мнение, негодовала она. Разве может он знать больше учителя, объездившего полмира?

Они учились в одном классе, и Лере часто приходилось внутренне краснеть за сводного брата. Сейчас, вспоминая те уроки, Лера уже другими глазами смотрела на Глеба — его поведение теперь виделось ей смелостью, независимостью. И разве не за эти истинно мужские качества она полюбила Сашу?

— Саврасов… «Осень» (1). О, как раз по твоей части, сестричка... Ну-ка, посмотрим, что за шедерв русской кисти, — Глеб открыл изображение картины в интернете. — Ух, ты, какой бородатый, — говорил он, рассматривая портрет художника.

— Глеб, что ты задумал? — Лера тревожилась.

Как всегда, Глеб задумал какую-то авантюру, и добром это не кончится.

— Как что? Буду помогать твоему брату, — Глеб осёкся — «твоему»… — Своему брату, —поправился он с нажимом на первое слово.

— Глеб!

Лера начала внутренне раздражаться. Ладно сам, но впутывать сюда Дениску!

— Денис должен сам писать! — в попытке переубедить брата-авантюриста, Лера дёрнула его за рукав. — И тебе пора к больному.

— Валерия Чехова, взялась за старое? — Глеб осторожно отодвинул Леру. Он был уже в предвкушении работы и, рассматривая картину, будил в себе графомана. — Вот и иди к своему больному, а я буду творить!

— Глеб! Ну так же нельзя! Это медвежья услуга! — с укоряющим отчаянием переспорить упёртого брата взывала к его разуму Лера.

— Согласен, а я тот самый медведь. Иди, Лерка, не мешай мыслить, — не отрываясь от картины, Глеб аккуратно развернул Леру и осторожно подтолкнул её по направлению к другому концу коридора. — Давай иди!

Лера прошла несколько шагов. Всё её существо бунтовало против этой аферы. Но одновременно такое участие в жизни её брата импонировало Лере. Лера не узнавала себя. Неправильный Глеб казался ей сейчас понимающим, заботливым человеком. «А тебе, Лерочка, в новой «семье» никто не помогал, всё сама», — промелькнуло грустное у Леры.

Лера прошла ещё несколько шагов по коридору и оглянулась. Её недавно принятый в братья брат, согнувшись, сидел на стуле и сосредоточенно писал одно сообщение за другим, беззвучно шевеля губами. Нет, нет, это нехорошо, одёрнула она себя, но тут же, поддавшись порыву, быстро вернулась.

— Саврасов — великий художник, — Лера остановилась над Глебом. — Ты знаешь, что Левитан был учеником Саврасова?

Склонённая над телефоном голова брата едва заметно утвердительно качнулась, и нечто трудно различимое, напоминающее «угу» донеслось до неё.

— У Алексея Кондратьевича была бабушка, — Лера присела рядом с Глебом. — Она побиралась, и молодой художник стеснялся её, — Лера краем глаза взглянула на неподвижного Глеба. Не отпустит никакой остроты? — А перед смертью бабушка оставила ему икону Сергия Радонежского и сказала: «Учись, внучек, так писать, чтобы плакала душа от небесной и земной красоты», — незаметным движением Лера стёрла солёную пелену. Её глаза всегда увлажнялись, когда она встречалась с прекрасным, будь то картина, музыка или закат. От невыразимых чувств сжималось сердце. — А на иконе были изображены травы и цветы. Самые простые цветы, неприметные, вроде тех, что растут на вашей... — Лера быстро взглянула на Глеба, — на даче. И вот с тех пор Саврасов стал писать русские пейзажи... А под конец жизни у художника дрожали руки, а он всё равно писал шедевры. Писал и продавал за трёшку...

Лера замолчала. Безразличие Глеба гасило желание участвовать в совершающейся авантюре.

Лера взглянула на пальцы Глеба. Нависшие над экраном телефона, они ходили ходуном. Тонкие пальцы с красными костяшками, изрезанными трещинами... Они писали о прекрасном. Должны были — о прекрасном. Картины — искусство, по-иному нельзя. Лера перевела взгляд на экран телефона. «Осенняя умиротворённость», «вьётся дымок», «одиночество мастера»... Лера скосила глаза на брата. На его шепчущие губы. Какие ещё открытия в этом противоречивом и удивительно самоотверженном человеке ждут её?

— Давай помогу, — неуверенно предложила Лера.

На удивление, Глеб опять не ответил — не брызгал сомнительным остроумием, даже не съязвил.

— Глеб, давай помогу...

— Это правильно, Лерочка, — указательный палец Глеба оторвался от экрана, взметнулся вверх, выше склонённой макушки. — Людям, особенно братьям, надо помогать.

Привычное шутовство, ожидаемое... Лера улыбнулась.

— Пойдём куда-нибудь, где нас никто не заметит, — удивляясь себе, сказала она и встала.

— Дельное предложение, сестричка, — Глеб поднял голову и подмигнул. — Хотим прекрасное в полёте удержать, ненаречённому хотим названье дать, и обессиленно безмолвствует искусство! — помпезно процитировал он Жуковского. — Попробуем вместе выразить невыразимое? — Глеб нервическим движением сунул телефон в карман халата, вскочил и принялся дёргать ручки дверей.

Наконец ему повезло — дверь кладовки оказалась незапертой.

— Иди сюда! Иди, иди!.. Ныряй давай, — Глеб втолкнул Леру в подсобку.

Он вёл себя в высшей мере странно, отметила Лера.

...Уже больше получаса они сидели на каких-то мешках, плечом к плечу, склонив головы над новым смартфоном, купленным взамен потерянной во время очередного алкогольного забега сотовой «раскладушки», и придумывали описание к «Осени» Саврасова.

Лера посматривала на часы Глеба — время поджимало.

— Урок подходит к концу, — наконец предупредила она.

— Лера, набирай в интернете картину и пиши про закат, — сказал Глеб, не отрываясь от работы. — Чего время терять? Потом части склеим.

— У меня нет интернета, — напомнила Лера.

— Нет? — Глеб оторвался от работы и несколько секунд удивлённо исследовал взглядом Лерин кнопочный телефон, словно видел его впервые.

— Да, древний аппарат, офигенный, — наконец, небрежно изрёк он. — Но есть ещё круче. Я подарю, обещаю, — он усмехнулся. — Тогда диктуй, а я буду печатать.

Лера, Лера... Одна мысль тягостнее другой сверлили в мозгу тончайшей дрелью, пока он механически набирал текст. Как же они её обкрадывали-то. Они все. Все Лобовы. И он, влюблённый эгоист Глеб Лобов. Катался на машинке (сиденье с подогревом, кондиционер, музыка, прохладительное — полный комфорт), а Лерка тряслась в холодном автобусе, да ещё и стоя, наверняка. И гаджет у него солидный, последней модели, между прочим (это за какие заслуги-то, спрашивается?), а у неё допотопная железка. И шмоток, как у барышни, а Лерка вот уже и гордеевская жена, а всё в своём коричневом пальтишке бегает. Так до пенсии и пробегает...

«Отбой», — написал Денис.

— Ну, Лерка, мы с тобой заслужили по большому чупа-чупсу. Осталось только дождаться того славного момента, как Дэну, читай — нам, выставят пять, — весело говорил Глеб, открывая дверь кладовки и с хулиганистым видом осторожно выглядывая в коридор.

— И всё же так нельзя, — заметила Лера.

— Можно, Лера, — Глеб остановился в дверях и повернулся к Лере. — Нужно.

— Но…

— Денис не лентяй, — он снова перебил. — Ему тяжело было, поэтому он забил на учёбу. Неужели не понятно? У него просто долго болела голова, а мы, семья врачей, — Глеб усмехнулся, — ничего не предпринимали. Он не говорил нам, а сам… он таблетки пил горстями… все эти годы. А мы принимали озабоченный вид и...

Он говорил, не смея глядеть на Леру, и говорил с усилием, потому что слова застревали и становились комом в горле. Но он должен был сказать. Пора начать говорить правду о Лобовых. О себе.

— Ты знаешь, кто в этом виноват, — так же тихо, но с ожесточением ответила Лера.

— Я виноват, — с нажимом на первое слово произнёс Глеб.

— Она… Она, потому что...

— Я виноват, — перебил он.

— Но почему ты? — Лера начала раздражаться.

«Потому что любил!» — всё кричало внутри его.

— Я, — Глеб, наконец, взглянул Лере в глаза. — Но я всё исправлю.

И он, не прощаясь, пошёл по коридору к служебной лестнице.

Лера вышла из кладовой и смотрела вслед удаляющемуся брату. Это был другой человек. Или нет? Или он всегда таким был, а она не замечала этого?.. Взял всю вину на себя. За мать. И как он любит свою мать. Даже такую... Человек, способный на сильные чувства, не может быть мерзавцем. А ведь все эти годы она, Лера, именно так и думала про Глеба — мерзавец. Как же повезло Алле Евгеньевне... Почему жизнь не наказала её?

Как же горько...

Лера тихо опустилась на стоящие рядом стулья.

Неясными, размытыми картинками всплывали в памяти счастливые моменты того времени, когда её любимая мама была жива. Изрядно потёртые временем, эти воспоминания всё же заставили улыбнуться.

Вот они с мамой едут на большом велосипеде через бескрайнее поле навстречу тёплому ветру. А вот уже лежат в золотом стогу пахучего колкого сена, смотрят в серо-голубое небо и слушают карканье ворон. Это было на их даче. А вот они с мамой кашеварят на кухне своей скромной городской квартирки, а папа с крошечным Дениской на руках топчется в дверях кухни и нетерпеливо вопрошает, когда же его накормят обедом.

Хорошие времена, и как будто из сказки. Из старой доброй сказки. Из детства. А детство прошло, ты уже выросла, и знаешь, что это были сказки, но почему-то продолжаешь настойчиво верить в них...

Больно. И хочется кричать от горечи. Но она сильная. Папа всегда говорил, что характером она в него. Значит, сильная.

Лера смахнула слезинку и пошла работать.


* * *


Больничный день, казалось, не кончится никогда. Глеб уже посетил подопечного Мосина с недавно прооперированным холециститом, заполнил учебную историю болезни. Пожилой мужчина много спал, и это обстоятельство освобождало Глеба от длительного пребывания у постели больного.

Хотелось тишины, думать, и Глеб пошёл под лестницу, но ещё издали понял, что там собралась почти вся шестая. Не желая встречаться с товарищами, он хотел было свернуть в коридор, но заметил Катю в кокетливой позе рядом с Толиком. Грациозная и ослепительная в своей красоте, Катя сидела почти вплотную к Смертину. Алькович рядом не было. «Пантера готовится к прыжку», — промелькнуло в сознании вырванное из какого-то фильма, и Глеб, резко свернув, вошёл под лестницу.

Задержавшись на несколько секунд у колонны, он кинул взглядом сидящих — Леры, как и Алькович, тоже не было. Наверное, вместе где-нибудь бродят, шушукаются — подруги, как-никак.

Вику, как Леркину подругу, он обязан был защищать. Он обязан был защищать всё, что было связано с Лерой. И всех.

Глеб подошёл к дивану.

— Осторожно, Толян, это моя девушка, — бросил он небрежно, намеренно грубо задев ногу Толика своей ногой. — Ну-ка, подвиньтесь, — разрушая гармонию этой зарождающейся порочной интрижки, Глеб с усилием втиснулся между Катей и Толиком.

— Глеб, тебе места мало? — Толик запротестовал от такого бесцеремонного вторжения, а Катя отодвинулась и, досадливо отвернувшись, лениво взялась за журнал.

— Толик, когда ты женишься наконец? — вопросом на вопрос ответил Глеб. — На Виктории, разумеется, — добавил он, шутовски подняв брови, и подтолкнул Катю локтем.

Катя, едва взглянув на него, недовольная, уставилась в «Вопросы хирургии». Делала вид, что усиленно читает.

— Вот у тебя только разрешения спрошу и тут же женюсь, — раздражённо ответил Смертин.

— Можешь не спрашивать, — лениво проронил Глеб, — я разрешаю.

— Лобов! Хватит молоть чепуху! Ты достал уже! — ворвался в их диалог резкий голос Вали Шостко. — Ты у своего больного был? А то меня Гордеев спрашивал!

— Шосточка, как же я без тебя жил все эти месяцы-то, а? — Глеб закинул руки за голову, насмешливо оглядел маленькую Валю. — А у больного я был, можешь доложить своему Гордееву.

— Вот! Что я вам говорила, — Валя возмущённо оглядела присутствующих, — стоило Лобову появиться, как сразу склоки начались. Почему у тебя такой скверный характер, а? — повернулась она к Глебу. — Глеб, ответь, что ты ко всем цепляешься?

— Ко всем это, разумеется, к тебе? Я понял, Валя, не старайся, — проронил Глеб. — Он порча, он чума, он язва здешних мест! (2) — с патетикой процитировал он.

— Каких мест? — не поняла Валя. Озадаченная, она остановилась и почесала в затылке, как делала каждый раз, когда услышанное оказывалось непосильным для осмысления ею.

Глеб не ответил — появилась Погодина.

— Алевтина, несись за кофе, — распорядился он.

Алька развернулась и молча пошла по лестнице вниз. Никто из присутствующих не заинтересовался этой сценой, но, когда спустя несколько минут Алька вручила Глебу пластиковый стаканчик и пирожок, под лестницей повисло молчание.

Шостко, Хмелина, Пинцет, Смертин, Капустина... Ох, какие лица! Только портреты живописать с них...

Глеб испытывал мрачное удовлетворение, наблюдая на лицах товарищей смесь растерянности, презрения и осуждения. Он ненавидел больничные стены, больничный дух, и оттого — хотелось играть на нервах. Получилось.

— Лобов! Глеб! Не стыдно? Разве можно так с людьми обходиться? Как будто ты барин какой-то, — Валя опомнилась от потрясения, включила электропилу и начала отчитывать.

— Мне? — Глеб откусил пирожок.

— Тебе, тебе! Не стыдно, а? — Валя даже покраснела от возмущения.

— Мне — не стыдно, Валечка, — подчёркнуто смачно жуя пирожок, ответил Глеб.

— А ты, Погода, ходишь, молчишь! Себя не уважаешь! — набросилась Валя на Альку, пристроившуюся у окна за спиной Новикова. — Если так любишь всем угождать, иди лучше из учебной комнаты плакаты отнеси в ординаторскую. Гордееву всё легче будет, — Валя достала из кармана халата ключ. — Вот ключ!

Но Глеб, быстро встав с дивана, отвёл протянутую руку старосты.

— Отстань от неё, Шостко. Она — мой оруженосец, — и, желая позлить товарищей, Глеб отправил Алевтину за своей сумкой, которая на самом деле ему была ему без надобности.

Всё раздражало. Хотелось язвить, оттого что он не мог ослушаться родителей и бросить эти бессмысленные для него игры в становление настоящего врача.

— Да, ты совсем испортился, старик, — подал сонный голос пробудившийся во время этой сцены вечно спящий Фролов.

Он опять отработал ночную смену на «Скорой». Что сказать? Семейный человек, беззаботно жить не получится.

— А ему нравится людей унижать, — язвительно заметил Новиков, оторвавшись от очередной статьи из валявшихся тут же ненужных практикующим докторам «Вопросов хирургии». — Я, конечно, Погодину не оправдываю, — Новиков слегка повернулся и одарил воображаемую Альку, которая минуту назад стояла у него за спиной, неодобрительным взглядом, — и вообще не понимаю, как она с её развитием умудрилась в медицинский попасть, но ты, Глеб…

— Молчи уже, Рудольф. Особенно про развитие, — не менее язвительно перебил Глеб. — Ты его сейчас всем продемонстрировал, это своё превосходное развитие. В частности, культуру, а также умение пускать пыль в глаза коллегам, притворяясь профессорским наследником.

— Да когда это было?! — вмешалась Маша.

— Вот именно, Глеб, не стоит это больше вспоминать, — примирительно добавил Пинцет и обнял Валю за талию. — Как гласит латинская мудрость, вэритас одиум парит. (3)

Глеб расхохотался.

— Отвечу тебе, друг мой. И тоже на латыни, — он заложил руки за голову. — Супер омниа вэритас. (4)

— Поумничали?! — Валя оттолкнула Вовку. — А ну-ка хватит оба!

— А по-русски добавлю: надо быть добрее к людям, Глеб, — Вовка сделал вид, что не заметил яростного выпада Вали. Суженая, невеста... Да, такая.

— Ишь, какие все добренькие, — Глеб усмехнулся и встал. Он никак не мог простить товарищей за прошлогодний бойкот. — Про Рудольфа нельзя вспоминать, а развитие Погодиной у вас не вызывает сомнения. Все с Новиковым согласны? — Глеб вызывающе оглядел товарищей.

— Да ты сам, Глеб, унизил сейчас Погодину! — припечатала Валя.

— Я? Ни в коем случае. Или вынесем этот вопрос на комсомольское собрание? — Глеб вопросительно склонился над маленькой Валей. — Подвергнем обсуждению широкой общественностью, так сказать, — он раздражённо щёлкнул старосту по носу.

Валя толкнула его в ответ.

— Замечательный день сегодня. То ли чаю пойти выпить, то ли повеситься, — обращаясь ко всем, мрачно процитировал Глеб какого-то классика (5) и, бросив тетрадь на диван между Смертиным и Хмелиной, вышел в коридор.

— Чего это он? — Пинцет обвёл присутствующих растерянным взглядом. — Глеба как подменили.

— Ясен пень, не удалось отмазаться. Предки заставили учиться, вот и бесится, — Новиков поправил очки и с выражением крайнего презрения на лице углубился в чтение научного журнала.

— Ну и шутки у нашего Глеба, аж мороз по коже, — поёжилась Маша.

Он был зол.

Его раздражали увлечённые учёбой и практикой сокурсники, особенно Новиков. Рядом с ними он чувствовал себя ущербным — он действительно отбывал срок в ненавистной медицине. И если раньше он ещё успокаивал себя, что, получив диплом врача, уйдёт в фармацевтический бизнес, то теперь он также ненавидел и бизнес. Бизнес теперь имел для него лицо Емельянова. И матери.

Раздражало ещё и то, что никто не заступился за Погодину, за её «мозги». Мозги её, и правда, были никудышные, но не обязательно разглагольствовать об этом всякий раз за спиной безответной тихони.

И он совсем не собирался отказываться от погодинских мелких услуг.

Алька шла навстречу по коридору. Жалкая, бесцветная, самоотречённо беззубая. Что за дурь — позволять топтать себя?

Увидев Глеба, Алька молча протянула сумку.

— Давай, — Глеб вырвал сумку из её рук.

Срывая с себя халат, он ворвался в пустую раздевалку. Быстро переодевшись, недовольный собой, он пошёл прочь из удушающих больничных стен.

Уже на выходе, в дверях, он встретил отца.

— Глеб, эээ... куда ты так рано собрался? — окликнул Олег Викторович сына. — Вернись и зайди ко мне в кабинет. Нужно поговорить, — распорядился он.

— Потом, пап, потом! — бросил Глеб, не останавливаясь.


* * *


А под лестницей ещё больше часа шли разговоры, отчего Глеб так изменился. Потом переключились на Погодину. Конечно, основную информацию к размышлению студенты получили от Новикова. Рассуждая о том, почему Алька отдала себя в добровольное рабство Глебу, они решили, что та влипла по полной программе, потому что, судя по клинической картине, фатально заболела Лобовым.

Катя в обсуждениях не принимала участия. Она молчала, разочарованная Глебом. Только сегодня утром они болтали о самых невинных вещах, и вот на тебе — Глеб предстал перед Катей надменным, желчным, мелочным человеком. Слушая разговоры, Катя с удивлением открыла для себя, что в группе никто не любит Глеба. А ведь он казался душой компании.

Катя заметила особую, взаимную неприязнь Новикова и Лобова. Справедливости ради надо сказать, что и Кате Новиков не нравился, и прежде всего своей вычурной, показной начитанностью. И Капустина, его подруга, тоже не нравилась Кате — слишком уж суетливо она обихаживала своего Рудика, незаслуженно вознося его до профессорского уровня.

Начальственная позиция Глеба в отношении к Погодиной была непонятна и тем более неприятна Кате. Не важно, что забитая Алька позволяет пользоваться собой, размышляла Катя, важно, что Глеб себе это позволяет и, похоже, не видит в этом ничего отвратительного. А он был сегодня отвратителен.

Но где-то в глубине души Катя была довольна Глебом. Из этой бессмысленной словесной дуэли с товарищами Глеб вышел победителем, хотя и был неправ. Самоуверенный нахал, он никого не боялся, и это обстоятельство делало его необычайно привлекательным в глазах Кати. Нет, надо держать Лобова про запас, рядом, решила Катя. И вообще, Толик занят и не известно, сможет ли Катя отвоевать его у Алькович.

Алькович... Катя усмехнулась. Коробило, что Лобов защищал Алькович от неё, от Кати. В душе шевелилась ревнивая неприязнь к Виктории. Любой ценой — решила она. Любой ценой отобрать Смертина.

Толик понравился Кате с первого взгляда. Он пришёл в шестую группу в первый день прошлогодней практики, в то время как Катя в составе седьмой группы проходила практику во второй городской больнице. Поэтому Катя раньше не знала Толика. Освоившись в шестой группе, Катя основательно рассмотрела весь немногочисленный мужской её состав и выделила Толика: красив и галантен, мягок характером и с хорошим чувством юмора. К тому же, Толик, выражаясь словами известной песни, «не пил, не курил и цветы всегда дарил». Правда, не ей, не Кате, а Алькович.

Алькович! Внезапная догадка заставила Катю вздрогнуть. Так это её безответно любил Глеб... Ах, вот оно в чём дело... Поэтому Глеб так ревностно бросился защищать от посягательств территорию Алькович. Всё понятно. Катя даже привстала, поражённая своим открытием. Ну что ж, тогда всё сложится. Удовлетворённая, Катя снова опустилась на диван и взялась за пилочку. Возможно, всё будет так, как хочется ей, Кате.

Из них двоих — Толика и Глеба — Катя, не сомневаясь, выбрала бы Смертина. Дальновидная девушка, она всех достойных молодых людей рассматривала в первую очередь как кандидатов в мужья. Катя не признавала легкомысленных отношений. Именно поэтому она, не размениваясь на случайные связи, до сих пор ни с кем долго не встречалась.

А Глеба Катя решила держать при себе как запасной вариант. Катя была очарована Глебом, однако смутно чувствовала, что это не её человек. Глеб казался слишком отстранённым, слишком сложным. Он не мог или не хотел вознести её на пьедестал, а Катя нуждалась в поклоннике. Привыкшая к сцене, пусть даже и в местном провинциальном любительском театре, балерина Катя Хмелина видела себя в роли музы для спутника жизни.

Глеб имел все важные для неё качества — ум, статус, лоск, кроме одного — умения поклоняться женщине. И сегодня он явно продемонстрировал это своё потребительское отношение к забитой Альке. Но дело не только в Альке, рассуждала Катя. Посмотри, как человек обращается с людьми, находящимися на более низкой социальной ступени, и ты узнаешь сущность этого человека, какими бы красивыми словами он ни прикрывался. Посмотри, как человек поступает с другим, — завтра он так же поступит и с тобой. Это прописные истины.

Однако, несмотря на столь неприятное открытие в личности Глеба, Катя решила всё же продолжать общение с Лобовым. Тем более, что он не предпринимал никаких попыток ухаживать за ней. Что ж, дружба — это прекрасная возможность поддерживать отношения на нужном градусе интереса и потом, в случае необходимости, повысить этот градус до уровня влюблённости. А ещё у Кати не было подруг. К сожалению, ни с кем не сложилось. Алька не в счёт, слишком странная она, зажатая, никакая. Так же как и к любви, Катя предъявляла к дружбе самые высокие требования. В некотором смысле она была идеалисткой.

...Катя вошла в раздевалку.

За ширмой кто-то переодевался, и по тяжёлому дыханию Катя поняла, что это вечно сонный, опухший от бесконечных ночных дежурств Коля Фролов.

У шкафчика Лобова возилась Погодина. Наводила порядок.

— Домой собираешься? — спросила Катя.

Алька кивнула.

Катя переодевалась и наблюдала, как Алька вынимает смятые конфетные фантики из карманов лобовского халата, а затем сосредоточенно устраивает этот халат на вешалку-плечики.

— Аль, — Катя вышла из-за ширмы и теперь подошла к Альке, — ты в эту группу со мной согласилась перевестись из-за Глеба? — тихо, чтобы не услышал Фролов, доверительно спросила она.

— Ты что, Катя, — так же тихо ответила Алька. — Нет, конечно. Ты предложила... — Алька бросила короткий испуганный взгляд на Катю. — А почему бы и нет?

Алька стремительно краснела, движения её стали суетливыми, и это не укрылось от Кати.

— Тогда что тебя связывает с Лобовым, а? — Катя брезгливо наблюдала, как Алька складывает чужие ношеные, а значит, уже несвежие вещи.

— Да ничего... Сидели рядом на лекциях, с самого первого курса. Так случайно получилось, — ответила Алька и взялась ровнять в стопу бумаги Лобова.

— Ничего особенного, говоришь? Случайно? — Катя пытливо всматривалась в Алькино лицо. — Тогда почему ты его грязные носки убираешь?

Как раз в это время Алька, бросив бумаги, взяла носки Глеба, торчащие из ботинок, и принялась расправлять их.

Алька не ответила, продолжая делать своё дело.

— Аль, я тебя спросила, кажется, — брезгливая Катя старалась не смотреть на Алькины руки.

Алька оторвалась от работы и повернулась к Хмелиной. Краснота с лица её уже спала и сменилась непроницаемостью.

— Мне не сложно, — вполголоса ответила она.

— Ага, а ему приятно! — с иронией закончила Алькину мысль Катя. — Аль, ты круглая дура? Надо себя хоть немного уважать, — Катя пыталась вразумить Альку.

— Я просто помогаю, — без каких-либо эмоций ответила Алька. — Мне нравится помогать.

— Аля, Аля, — наставительно прошептала Катя, — ну разве так помогают? Ой, ну что мне с тобой делать? — преодолевая брезгливость, Катя обняла Альку за плечи. — Ты себя не ценишь, потому и тебя никто не ценит. Но Лобова ты не высидишь, не трать время. Хочешь, я тебя с парнем хорошим познакомлю? Скромный, как ты. А какой лапочка... И, между прочим, нейрохирург. Дима Шурыгин. Может, слышала? Ой, какой же он лапочка...

Катя мечтательно подняла глаза к потолку.

— Не надо, Катя, — Алька уже закончила работу и закрыла шкафчик, оставив в руках конспекты Глеба.

— А я всё равно познакомлю, — весело прошептала Катя. — Что там у тебя? Лобовские конспекты? Брось, Алька! Я за тебя возьмусь. Мы тебя приоденем, накрасим и всему научим. Ты заслуживаешь большего, чем быть девочкой на побегушках! — Катя поцеловала Альку в щёку. — Пойдём пообедаем? — уже громко спросила она.

— Нет, мне не хочется, Катюша, иди одна, — ответила Алька тоже громко.

— Куда вы там собираетесь? Обедать? Возьмите меня, — Фролов уже переоделся и стоял на выходе из раздевалки с сумкой через плечо.

— Пойдём, Коля, Аля не хочет с нами, — накинув куртку, Катя подхватила Фролова под руку.

Оставшись одна, Алька сунула в свой пакет тетрадь Глеба, рассчитывая, что тот всё же появится на лекциях и тогда уж точно спросит с неё за отсутствие тетради. Если же Глеб не придёт на лекции, Альке опять придётся записывать для него под копирку. А это значит, что сегодня нужно будет стараться писать разборчиво и без сокращений, чтобы потом Глеб не ворчал по поводу её «изощрённых каракуль», хотя Алькин почерк трудно было назвать каракулями. У неё был правильный, округлый почерк, — как у отличницы.

Алька ещё постояла у окна, посмотрела в него. Потом она оглянулась и достала из кармана своей куртки вчерашний наполовину съеденный Глебом пирожок. Аккуратно вынув пирожок из салфетки, Алька подозрительно понюхала его и съела.


* * *


Вырвавшись из ненавистных больничных стен и вдохнув бодрящей свободы, Глеб первым делом направился в любимый студентами суши-бар. Он находился рядом с больницей, в центре города, поэтому никогда не пустовал. Вот и сейчас в баре царила оживлённая атмосфера, и это было на руку Глебу. Хотелось затеряться среди людей.

Нужно было расслабиться и снять напряжение, и потому он пропустил подряд пару стаканов виски. Приятное тепло потекло по венам. Глеб закурил. Постепенно он успокоился.

— Привет студентам! Глядите, уже с обеда накидался! А как же скальпель держать будешь, Пирогов? — раздался за спиной громкий голос, и не успел Глеб обернуться, как рядом с ним устроился Вадик Левицкий, его одноклассник. Фрилансер, как он себя называл, а по сути, такой же бездельник, как и Глеб.

Оба они ничем не занимались в этой жизни. Разница между ними была лишь в том, что один с утра сидел в кабаке, а другой, ненавидя себя за слабоволие, отбывал срок на учёбе. Только Вадика такая жизнь, кажется, устраивала, а Глеба нет.

— Здорово, друг, — Глеб подал Вадику руку. — Угостить?

— Угости, не откажусь, — небрежно разрешил Вадик.

— Что-то ты поздно сегодня появился, — показав бармену взглядом на Вадика, Глеб опустил глаза в стол.

Общаться с Вадиком не хотелось.

— Допоздна заказ выполнял, потом уснуть не мог. Вот только глаза продрал, — Вадик залпом опустошил бокал с виски.

Глеб сделал знак бармену, и тот налил Вадику ещё. Вадик также залпом выпил и сразу захмелел. Он начал жаловаться на жизнь. Глеб не слушал одноклассника, просто молча сидел, ощупывая пальцем трещины в лакированной поверхности столешницы.

Он заметил Гордеева с Куратовым. Те усиленно работали вилками и что-то оживлённо обсуждали в укромном месте, за колонной. Гордеев смеялся. Открыто, без издёвки, как обычно. Глеб даже залюбовался — светило. Потом спохватился — заметят чего доброго. А не хотелось, чтобы заметили. Он раздражался на весь целеустремлённый, успешный, довольный собою мир, и, чтобы скрыться от этого мира, он с готовностью стал бы человеком-невидимкой.

Глеб заказал для Вадика ещё два шота и, попрощавшись, незаметно выскользнул из бара через запасный выход.

Идти ему было некуда. Он отправился в кофейню, ставшую за последние два дня излюбленным местом для размышлений. Наступил полдень. В это время дня здесь собралось приличное число посетителей, что совершенно не волновало Глеба. Риск встретить «своих» был минимальным.

Уже совершенно избавившись от недавнего раздражения, Глеб курил и пил американо. Он опять занял облюбованное место у окна. Собственно, это было не обычное окно, а панорамное, от потолка до пола, поэтому и обзор открывался замечательный. Глеб как будто сидел на улице, но в то же время в тепле, защищённый от холодного ветра и согреваемый огнём из камина прямо у него за спиной. Камин, кстати, оказался настоящим. С дровами, создающими внутри кофейни устойчиво-приятный аромат дерева.

Сначала он наблюдал за метущим крыльцо кофейни колоритным бородатым дворником внушительных размеров в полинялом старомодном коричневом пальто. Потом переключился на храм, расположенный через дорогу. Это оказался кафедральный собор, главный собор города, как он узнал позже. Белый, с золотыми куполами, устремлёнными в небо, он был огорожен чёрным кованым забором, через распахнутые ворота которого отлично просматривался вход.

От нечего делать Глеб взялся рассматривать людей, входящих в храм, — пожилую с отёкшими от водянки ногами женщину, ещё одну, тоже пожилую. Да, на старости лет, ничего не остаётся-то, как о душе заботиться... Ещё одна непрезентабельного вида женщина лет тридцати пяти с ребёнком остановилась недалеко от входа и три раза, низко поклонившись, перекрестилась. Вероятно, на икону Спасителя над входом в храм. Глеб тоже мысленно перекрестился.

Глеб всегда считал себя верующим человеком. На шее он носил крест на цепочке и икону Богородицы на чёрном толстом шнурке. В понимании Глеба ношение этих святынь (о том, что крест и икона — это святыни и требуют они бережного, благоговейного отношения, Глеб узнал позже, а пока Глеб по незнанию небрежно называл их «вещицами») гарантировало защиту от «дурного глаза» и прочих бед. В общем, его сознанию было присуще стандартное отношение многих людей к иконам, кресту, восковым свечам, крещенской воде, которое рассматривает их как оберег и «на всякий случай».

Однако помимо получения практической выгоды было ещё что-то в отношении Глеба к кресту. Он никогда не снимал крест. Не мог снять. Не мог спокойно ходить по земле без креста, как будто, снимая крест, он терял что-то важное, то, без чего невозможно дышать.

Остановка сердца той ночью, когда Глеб получил ножевое ранение, перевернула его жизнь.

О том, что он был за гранью, Глеб сказал только Старковой, сразу как пришёл в себя, и потому только что, впечатлённый, телом и сознанием он всё ещё присутствовал там. Что именно он видел в те критические минуты, — это никому не было известно. Глеб берёг дарованное ему откровение и ни с кем не делился. Он чувствовал, что никто и не понял бы, принимая его рассказы за воспоминание галлюцинаций. А он знал, и знал со всей уверенностью, что был в другой реальности, ещё более реальной, чем земной мир. Даже месяцы спустя он всё помнил — кожей ощущал иную атмосферу, иной цвет, иной запах, иные звуки.

Иногда он всё же сомневался, было ли это по-настоящему, не было ли увиденное и пережитое им всего лишь результатом воздействия наркотических веществ, например, кетамина, дающего диссоциативную анестезию — состояние, при котором одни участки головного мозга возбуждаются, а другие угнетаются.

Он сомневался и настойчиво доказывал себе, что познанное было реальностью. Ему хотелось, чтобы оно было реальностью.

Да, наркотики дают видения, рассуждал он, но эти видения, как бы безумны они ни были, основаны всё же на имеющемся интеллектуальном багаже. Откуда тогда он в одну ночь, будучи без сознания, выучил молитву? До той роковой ночи Глеб не знал ни одной молитвы и, конечно же, «Помилуй меня, Боже…» А они, эти слова, звучали там, за гранью. Они заполняли всё пространство и наполняли каждую клеточку его, Глебова существа.

Когда Глеба перевели из палаты интенсивной терапии в обычную, он сразу же набрал и интернете эти слова. Это оказался пятидесятый псалом из «Псалтыри». Глеб знал его наизусть, слово в слово. Он проверил себя по тексту. Это ли не подтверждение того, что полученный им в ту ночь опыт был реальностью, а не галлюцинациями?

Именно тогда он поменял отношение к миру. Жизнь его преобразилась и обрела смысл.

Раньше Глеб жил по принципу «Бери от жизни всё». И он брал — развлекался, бездельничал, добивался Леры. Без выбора средств.

Раньше он думал, что критерием нравственности человека является его личная совесть, а она, эта совесть, как известно, у всех разной чувствительности. Он думал, что человек сам определяет для себя границы дозволенного. И это было удобно — границы его совести были обширны.

Раньше Глеб верил, что в этой жизни кто силён, тот и прав.

Но теперь всё изменилось.

Главное, что усвоил Глеб, — критерием истины, критерием всего, что дозволено человеку, является Бог. И что жизнь, направленная только на получение личных благ — денег, домов, курортов, положения, тряпок, — есть хапужническое, узколобое, почти животное существование, как бы презентабельно оно ни выглядело.

Он тогда начал читать про православных святых и поразился, какие это были бессеребреники. Почти безумцы, отними у них веру. Но именно вера и придавала их жизни настоящий смысл: освободившись от всего земного, суетного, от ложек-поварёшек, эти будущие святые бескорыстно служили людям. Всем, без исключения. И порой скверным людям. Они, эти святые, в силу чистоты собственных душ, видели в плохоньких по человеческим меркам людях образ Божий, только исковерканный грехами. Как говорится, чистому всё чисто, а грязному всё грязно…

Смысл жизни — в служении Богу через служение человеку, понял тогда Глеб. Иными словами, смысл жизни — в любви ко всему живому. И да, — земная жизнь отпущена человеку для совершенствования в любви — в терпении, в прощении, в жертве, когда — себе на горло ради ближнего. Потому что в итоге, по исходе, Господь спросит устремившуюся к Нему душу только об одном: любила ли ближнего? Так просто. Но величайшие истины — просты.

Открытие обстоятельств гибели Лериных родителей сломало Глеба. Его новое мышление было ещё настолько не окрепшим, что не смогло противостоять старой привычке прятаться от проблем в алкогольном безумствовании, и он сорвался. Это было тяжёлое время — теперь ощущаемое им как пустое, холодное, чёрное и скользкое. В те редкие минуты просветления сознания, когда в череде бесконечных пьянок удавалось ненадолго прийти в себя, он с предельной ясностью ощущал всю полноту мерзости кажущейся свободы, и это было невыносимо осознавать, и оттого снова и снова он глушил совесть алкоголем.

Сейчас, сидя в тёплой уютной кофейне, Глеб снова вспоминал те запойные дни, оставшиеся в недалёком прошлом. Нет, он больше не вернётся туда — он выжил. Он снова живой. Озлобленный, но живой. И теперь он должен всё искупить. Жаль, поздно спохватился... К сожалению, нужные решения приходят лишь тогда, когда все мерзости уже сделаны.

Глядя на входящих в собор, Глеб думал о том, что никогда он не любил Леру по-настоящему, потому что не может любовь мучить и унижать. А в жизни всё правильно, Лобов, говорил он себе, и теперь Лера счастлива вопреки обстоятельствам. В лице Гордеева она нашла и мужа, и отца и сбежала от них, от Лобовых. И теперь любовь Гордеева — или любовь к Гордееву? — вылечит всё её раны. Но остался Денис — продолжение Леры, и Глеб сделает всё, чтобы мальчишка был счастлив. Глеб знал, чувствовал, что у него получится.

А Лера… Лера, Лера. Глеб порылся в телефоне. Извлёк групповое фото — первый курс, Лера на переднем плане. Улыбается. Делает вид, что жизнь прекрасна, на самом же деле — ад. Ещё утром того дня, когда было сделано это фото, прямо перед выходом из дома в институт мама сцепилась с Лерой из-за чего-то. Указывала на дверь, упрекала в неблагодарности. Он тоже вставил своё, веское... Хлёсткое.

Подавляя вздох, Глеб хлебнул из чашки. Обжёгся кофе, закашлялся...

Лера... Глеб провёл пальцем по её лицу. Лера... Потом он удалил фотографию.

Сколько раз он предавал Леру, оговаривая, и удовлетворённо наблюдал, как её незаслуженно терзают «праведники»? Трудно сосчитать все подножки, подставленные им беззащитной одинокой Лерке. И каждый раз она вставала и шла дальше. И понятно теперь-то, Кто ей помогал… А Глеб завидовал и бесился.

И на что он рассчитывал, добиваясь и одновременно добивая её? Когда тебя предали, да не единожды, это всё равно, что руки-ноги переломали. Простить-то можно, и она простила, но вот обнять уже не получится — нет этих ручек-ножек-то. Доверия нет. И он сам, собственными руками обрёк их отношения.

Размышления Глеба прервал телефонный звонок. Не глядя, кто звонит, Глеб принял вызов.

— Лобов, — коротко ответил он.

— Глебушка, сынок, — голос матери звучал заискивающе, — когда ты придёшь? Мы ждём тебя. Приходи, сыночек, я очень скучаю по тебе.

Мать ещё что-то говорила, и Глеб как в горячке слушал её. Чтобы унять тряску, он попытался зажечь сигарету, но руки его дрожали, и он обжёгся о пламя зажигалки.

— Мам, — в горле у него пересохло, он судорожно сглотнул и больше ничего не смог сказать.

— Что, Глебушка, что? Где ты? Скажи мне, я приеду. Где ты? — спрашивала мать.

— Не надо, мама, — он отключил телефон.

«Сколько ты ещё будешь прятаться?» — спрашивал он себя, доставая из пачки сигареты одну за другой и ломая их в пепельнице недокуренными. Да, он прятался, потому что так и не простил мать. И оттого было тяжело смотреть ей в глаза. И он сознавал, что ему всё же придётся простить. Только простить по-настоящему. Но он не мог. Сейчас он — не мог. Не хватало душевных сил. Или душевной щедрости. Глеб ненавидел в себе судью и не мог с ним справиться. А между тем он знал, знал, что не имеет права судить... И, чтобы не судить, он трусливо прятался. Не лучший способ решения проблем, но иного пока не было найдено.

Позже он узнал, что эта внутренняя готовность к судейству есть нравственная болезнь и называется она «гордыня».

И всё-таки было тепло. Тепло — оттого что мать позвонила. Решилась...

Мама, мама, мамочка, мысленно обращался он к матери, что же нам делать-то, как жить дальше? И, до тошноты затягиваясь, вдыхал сигаретный дым.

Снова зазвонил телефон. Глеб взглянул на экран — Катя.

— Алло, Глеб, ты где? — как ни в чём не бывало спросила она.

— Здравствуй, — голос Глеба прозвучал сухо.

— Глеб! — Катя продолжила говорить, стараясь не замечать этой отстранённости и убеждая себя, что изменчивое настроение её нового приятеля — или банально дурной характер, или побочный эффект депрессии, и она тут ни при чём. — Я прослушала одну лекцию. Я больше не могу тут сидеть. Давай куда-нибудь сходим, а?

— Я в кофейне, — нехотя ответил Глеб.


* * *


— Бегу! Бегу! — говорила Катя, поспешно собирая тетради в сумку.

Она хорошо училась и в школе, и в институте, но никогда не была особо старательной ученицей и студенткой. Катя была как раз из тех людей, которые спешили жить. Ей хотелось объять необъятное, она смотрела на мир с оптимизмом, и это так не вязалось с её внешним высокомерием и отчуждённостью от сокурсников.

Тратить жизнь на примерное прослушивание профессорской «болтовни» Катя не собиралась. Болтовнёй она называла отвлечённые воспоминания преподавателей, их пространные рассуждения по малозначимым поводам и обильные примеры из медицинской практики, словом, всё то, что обычно никто не записывал, но на что тратилось до половины лекционного времени. Зачем полдня сидеть на нудных лекциях и слушать, как преподаватели то кашляют, то сморкаются, то ведут по сотовому переговоры с внуками или консультируют знакомых или знакомых знакомых, то льют воду, говоря об одном и том же по нескольку раз, рассуждала она, если можно потом взять готовый конспект какого-нибудь старательного студента и откопировать его? Что ты присутствовал на лекциях, что не присутствовал, а к моменту экзамена из головы уже всё выветрится, говорила она студентам-ухажёрам, срываясь гулять посреди лекционного дня.

Память у Кати была отличной, поэтому, почитав чужие конспекты и покопавшись на медицинских сайтах перед сном, уже в постели, с чашечкой чая и цукатами, она хорошо сдавала любой экзамен. Катя рационально тратила своё жизненное время.

Вот и сейчас она бежала к такому же рационалисту Глебу и удивлялась, как они похожи.

— Привет, — Катя упала на стул.

— Угощайся, — Глеб указал на тарелку с горячими бутербродами. Возле тарелки парил ароматный эспрессо. — Замёрзла?

— Глеб, Глеб, — Катя укоризненно покачала головой, — я на диете. Ты больше меня так не балуй, а прежде спрашивай, — выговорив для порядку, потому что все девушки просто обязаны сидеть на диете и потому что она как-никак балерина, Катя взяла бутерброд и без сомнений начала есть. Она была голодна.

— Красиво ешь, — лениво заметил Глеб, с неожиданным удовольствием наблюдая за жующей Нефертити.

— Ты сегодня назвал меня своей девушкой, — Катя оторвалась от еды и выжидающе посмотрела на товарища.

— Неужели? — Глеб удивлённо поднял брови. — Да, было, — вспомнил он. — Понравилось?

— Не уверена, — Катя капризно повела плечами. — Я с Толиком, а ты…

— А я помешал. Сочувствую, — снисходительно ответил Глеб.

— Помешал — это громко, но я... — Катя хотела оборонить что-то броско-убедительное, чтобы поставить зарвавшегося Лобова на место, но Глеб предупредил её выпад.

— Видишь ли, Катя, — сказал он едко, — привычка брать всё, что плохо лежит, ведёт по кривой дорожке.

Под осуждающе-сверлящим взглядом приятеля Катя вдруг почувствовала себя как на раскалённых углях. Ей казалось, что он видит её насквозь — вместе с её вероломными, в духе учения Макиавелли, планами на Смертина.

— Ну, если это в духе инетовских сомнительных сентенций... Вроде как любопытная Варвара слышит краем уха, видит краем глаза и додумывает остатком мозга, то у меня нет слов, — Катя попыталась защищаться, но чувствовала — неубедительно.

— Я не советую тебе лезть туда, — Глеб крутил ложку, и Кате казалось, что в эту минуту он готов сломать её. — Не трогай Алькович, — строго добавил Глеб.

— Викусю? Так это она?! — Катя ухватилась за возможность перевести напряжённый разговор на более мирные рельсы. — Та жестокосердная, которая не отвечает взаимностью нашему принцу?!

Не готовый к таким выводам, Глеб искренне рассмеялся.

— Вот до чего доводит женская ревность! Алькович — подруга моей обожаемой сестрёнки, ныне счастливой гордеевской супруги, как ты знаешь, — подавшись вперёд, пояснил он, — поэтому я не дам в обиду Алькович... Да и зачем тебе Толька, будущий алиментщик? — весело спросил Глеб. — С таким-то обременением... Ребёнок от первого брака, жена бывшая, но, и это важно, некогда любимая... Что, своих проблем мало?

— Наслышана, — огорчённо вздохнула девушка. — Только нет у него никакой жены, — упрямо подняла голову. — Не жена она.

— Но любимая! — возразил Глеб. — Вот вздумает вернуться — будешь локти грызть у разбитого корыта. Прекрасная перспектива, прекрасная...

Они замолчали. Каждый думал о своём.

— Кать, — нарушил молчание Глеб, — каким ветром тебя занесло в нашу группу?

— А ты не в курсе? Странно, — удивилась Катя. — После летней сессии шестерых наших отчислили. Парни завалили экзамены.

Глеб этого не знал. Он тогда находился дома на послеоперационной реабилитации, ни с кем, кроме Дениски, не общался и пропустил все институтские новости.

— Лёня, Мишка, Макс, Веня и близнецы Строковы, — тем временем говорила Катя. — А раз наша группа седьмая, то есть последняя, или крайняя, как говорят военные и лётчики, её и расформировали. Нам разрешили выбрать новую группу. Я Альке предложила. Ну вот, мы теперь у вас. И я нисколько об этом не пожалела!

— И ты не ошиблась с группой, — поддержал её Глеб. — Адекватные люди. Одна Шостка чего стоит, — он улыбнулся, вспомнив митингующую Валю.

— Только я заметила… — начала Катя.

— Да, да, у меня с ними не складывается. Идейные разногласия у нас, — мгновенно раздражаясь, Глеб перебил Катю.

— Но, наверное, для разногласий есть веские основания? Может быть, ты нарушаешь чьи-то границы, а? Что это за барство с Алькой? — Катя с ходу задала вопрос, который мучил её с самого утра.

И эта про Погодину... Ой как цепляет их всех... Борцы-защитнички... Сейчас начнёт жизни учить...

Глеб усмехнулся.

— Ясно... Пока свободою горим, пока сердца для чести живы, мой друг, мы Альке посвятим души прекрасные порывы? — перефразировал он пушкинское в ироничное. — А тебе не приходит в голову, Катерина, лучик света в тёмном царстве, что это не твоё дело и что ты до неприличия... настойчива? — раздражённо спросил Глеб.

— Навязчива. Ты хотел сказать — навязчива, — Катя обиделась.

С Лобовым было трудно разговаривать по-человечески.

— Как знаешь, — Глеб стал смотреть в окно.

Он не был настроен обсуждать свою жизнь и свои отношения.

....— Короче, ему двадцать шесть, — палец Глеба проехался по изображению чернобрового, с модной растительностью на лице накачанного парня. — В пятнадцать создал группу, в двадцать один открыл клуб. В двадцать пять запустил линию модной одежды. Статус: певец, продюсер. Приоритеты: хорошая одежда, дорогие машины, красивые девицы. Всегда ТОП, никогда ниже. Доход — миллион долларов. Ему, — палец Глеба коснулся другой фотографии на экране смартфона, — ему тоже двадцать шесть. Правда, похож на нашего Фрола? В пятнадцать решил поступать в мед. В двадцать один работал на «Скорой». К двадцати пяти спас не одну жизнь. Статус: врач общего профиля. Приоритеты: платить ипотеку, устроить дочь в детский сад, чтение монографий, откладывать деньги на специализацию. Доход — тысяча долларов. В России есть золотая молодёжь. Ты всё ещё думаешь, что это этот бородатый с голой грудью в золотых цепях?

Пяти минут молчания хватило, чтобы Глеб успокоился и, как прежде, стал обходительным, отпускающим шутки приятным собеседником. Катя снова удивилась этой быстрой перемене его настроения, лишающей отношения стабильности. Даже как друг Глеб был невыносим. Но Катя не могла с ним расстаться, не разгадав его. Это был неординарный человек в её избранном окружении, и он вполне годился на роль запасного.

Они ещё немного поговорили о малозначительном и поехали в кинотеатр смотреть разрекламированную голливудскую мелодраму. Это был единственный сеанс в настоящий час, и другого ничего не показывали. В то время как Катя плакала над картинными перипетиями жизни героев, Глеб дремал.


* * *


Они вышли из кинотеатра в раннюю осеннюю темноту. Оставив машину, они брели по освещённой улице в сторону парка, хотели прогуляться по тёмным его дорожкам, и Глеб раздумывал, не поцеловать ли Катю, сделав этот поцелуй дружеской приятностью или началом долгосрочных отношений.

Но, обычно мрачный и безлюдный в осенне-зимнее время года, сейчас парк был наводнён множеством голосов. Какие-то люди с налобными фонариками сновали туда-сюда по пустым дорожкам, освещая их прожекторами.

Глеб и Катя зашли в открытые ворота парка.

— Сюда нельзя, — невысокий плотный мужчина преградил им дорогу.

Голос его показался Глебу знакомым. Он шагнул поближе, чтобы рассмотреть лицо этого человека.

— Костя! — одновременно воскликнули Глеб и Катя.

— Константин! Рыжов! Ты, что ли, дружище? — Глеб почему-то обрадовался встрече с одноклассником, с которым за все десять школьных лет и парой слов не перекинулся.

Молодой человек лет двадцати, их возраста, шагнул им навстречу и вышел из темноты.

— Катя? — удивлённо спросил он, мгновенно узнав Катю. — А это ты, Глеб? — он недоверчиво переводил взгляд на с Кати на Глеба. — Вы знакомы?

— Так мы в меде вместе учимся, — ответил Глеб. — Ты знаешь Костю? Откуда? — повернулся он к Кате.

— А мы вместе занимались в балетном классе, только Костя потом ушёл в балетное училище, — Глеб заметил, что Катя обрадовалась встрече. — Как твоё училище, Костя?

— Бросил, — улыбнулся Костя.

— Да уж вижу, — Катя отстранилась и оценивающе оглядела внушительную, совсем не балетного сложения, фигуру Рыжова.

— А что произошло? Что за суета? Убили кого-нибудь? — спросил Глеб у Рыжова.

Вопрос Глеба заставил Костю вспомнить о том, чем он занимался минуту назад.

— Может, и убийство, — Костя озабоченно оглянулся в глубь парка. — Женщина пропала, а её ребёнок ждёт, и судя по всему, давно. Дворник нашёл девочку на скамейке, он и вызвал нас. Жаль, поздно, время упущено. Придётся ночью район прочёсывать, — Костя с сожалением вздохнул. — Это в разы уменьшает шансы.

— Нас? Ты сказал: дворник вызвал нас. Кого это? — не понял Глеб.

— Поисковый отряд, — пояснил Костя, не отрывая заинтересованного взгляда от Катиного лица.

Глеб присмотрелся к снующим по парку людям. Они были одеты в одинаковые оранжевые жилеты со светоотражающей полосой. На жилетах виднелась надпись «Сокол».

— Ребёнок там, — Костя махнул рукой влево.

Следуя взглядом в направлении, куда указал Рыжов, Глеб рассмотрел на скамейке под фонарём неподвижную черноволосую девочку лет пяти, согнутую и жалкую, в накинутой на плечи большой мужской куртке. Она напоминала героиню сказки Андерсена, девочку со спичками, с рисунка Леры, который много лет, как и другие рисунки из художественного кружка, украшал коридор школьной пристройки.

— Рыжов, подойди-ка! — окликнули Костю.

— Ребята, я скоро вернусь. Вы только не путайтесь под ногами, а лучше идите отсюда, — заспешил на зов Костя.

— Давай подойдём к ней, — предложила Катя. — Думаешь, с матерью что-то случилось или бросила?

— Не знаю, — честно ответил Глеб.

Эта сторона жизни была ему незнакома.

Они подошли к скамейке.

— Родственники? — не глядя, спросил стоящий рядом мужчина.

— Нет, — Катя взяла в руки ладонь девочки: — Совсем холодная.

— Куда её теперь? — спросил Глеб у мужчины.

— «Скорая» подъедет, отвезут в детскую больницу, оттуда в приёмник-распределитель, потом в детдом, — на автомате ответил мужчина, заполняя какие-то бумаги.

— А тебя как зовут? — Катя опустилась на корточки, пытаясь заглянуть девочке в глаза, но та сидела, уставившись в одну точку.

— Она не говорит, — пояснил мужчина, не отрываясь от бумаг. — Или шок, или немая.

Глеб отвернулся. Его мутило. Откуда-то изнутри, из груди, волной острой боли прорывалась жалость к этому одинокому ребёнку, и он удивлялся своей внезапной участливости.

В какой детдом? Это же что-то из советского кино. Это там, где все одинаковые, стриженные под ноль? И почему её никто не возьмёт на руки? Сколько она тут уже сидит, продрогшая?

Глеб присел на скамейку и взял девочку на руки. Он закутал её в чужую, пахнущую кожей и одеколоном куртку, и прижал к себе. Девочка казалась деревянной и не проявляла никаких эмоций. На лице её не было ни страха, ни отчаяния — ничего. Просто застывшее какое-то лицо. От её стеклянного — насквозь, навылет — неподвижного взгляда было не по себе.

Глеб вдруг подумал, что Лера тоже находилась в таком же замороженном, шоковом состоянии, когда погибли её родители. Тоже ночами со стоическим хладнокровным отчаянием ждала свою мать в надежде, что её гибель окажется дурным сном. И у Леры тоже чёрные волосы… Какое глупое сравнение... Однако... Ей нельзя в детдом. Нельзя.

Предприимчивый ум Глеба начал лихорадочно искать выход из ситуации. Папа... Отец может помочь. В конце концов, он главврач. Гордеев, Старкова, Куратов — все они могут помочь. Главное — уговорить отца не отправлять девочку в детскую больницу, а разместить её в отцовской, центральной. Тут она будет на глазах, тут все свои, хорошие люди, хорошие врачи.

Как ни странно, Глебу в этот момент представлялось, что городская центральная, возглавляемая отцом, самая надёжная, а врачи в ней — лучшие в мире. Больница отца казалась ему единственным местом, где можно было спасти этого ребёнка от стен детдома.

Но как убедить отца? Учитывая их отношения, это будет сложно. Однако — впереди ночь. Глеб решил, что главное дожить до рассвета, а утром он пойдёт к отцу. Ну не может же отец не выполнить просьбу сына? Пока ещё сына, хотя и такого непутёвого. Дело-то хорошее... Отец не сможет отказать.

Хотя в этом Глеб не был уверен.

— А, вот вы где, — подошёл к ним Костя.

— «Скорую» уже вызвали? — спросил Глеб.

— Мишаня, «Скорую» вызвали? — переспросил Костя мужчину с бумагами.

— Вызвали, но машин в автопарке нет. Раз не срочно, сказали ждать, — ответил Мишаня.

— Не надо «Скорую». С ребёнком всё в порядке, — Глеб для убедительности пощупал на руке девочки пульс. — Я врач, я отвечаю за свои слова.

— Глеб!

Катя с выразительным удивлением повернулась к Глебу. Что он задумал? В любом случае, он слишком эксцентричен.

— Не надо «Скорую», — повторил Глеб, не обращая внимания на вопросительный Катин взгляд. — Я устрою её на ночь к отцу, в центральную, — Глеб встал с ребёнком на руках. — Девочку осмотрят лучшие врачи в городе, — он старался говорить уверенно. — Терапевт, хирург, невролог, психиатр, — начал он перечислять для большей убедительности. — Утром вас известят о результатах диагностики. Идёт?

Костя с сомнением смотрел на Глеба.

— Ну, вообще-то так не делается, — в размышлении он почесал затылок. — А «Скорая» теперь неизвестно когда будет.

— Именно! И я о том же. А девочке нужны согревающие мероприятия, еда и сон. Её нужно быстрее увозить отсюда. Это я как врач говорю, — Глеб удивлялся, как это он лихо называет себя врачом.

Костя ещё в нерешительности постоял секунд десять.

— Ладно, спрошу у главного, — махнул он рукой и отправился куда-то в темноту парка.

Катя молчала. Она тоже жалела этого несчастного ребёнка, но не до такой же степени, чтобы теперь возиться с ним, тем более что девочка не одна, а под присмотром специально обученных людей.

Крепко держа ребёнка одной рукой, другой Глеб набрал номер Старковой. Длинные холостые гудки казались вечностью. После убийственного «абонент не отвечает» Глеб снова набрал номер, потом ещё раз.

— Алло, — ответила наконец Старкова, и в эту минуту её голос показался Глебу до невозможного родным.

— Нина Алексеевна, это я, Лобов. Вы сейчас где? — спросил Глеб.

— Еду с работы, — удивлённо ответила Старкова. — Глеб, что у тебя случилось? Ты выпил?

— Я к вам сейчас приеду, — Глеб был как никогда трезв.

В трубке повисло долгое молчание.

— Зачем? — осторожно поинтересовалась Нина. — Ночь на дворе.

Видел бы Глеб брезгливую усмешку на её губах в эту минуту...

— Я приеду, — коротко ответил Глеб. — Номер квартиры скажите.

Командир отряда разрешил взять девочку на ночь. Конечно, Рыжов поручился за Глеба и Катю. Более за Катю, чем за Глеба. Но Глеб об этом не знал.

Командир приказал Мишане переписать паспортные данные студентов и «пробить» по базе сведения о них. Надо сказать, что поисковики даже обрадовались такому повороту событий — возиться с ребёнком не входило в задачи поисковой группы. Их целью была мать ребёнка — пропавшая по неизвестной причине прилично одетая молодая женщина. Однако Глеба тщательно проинструктировали и пригрозили уголовной ответственностью, если что-то случится с ребёнком. Глеб написал расписку и, поручив девочку Кате, побежал за машиной, благо кинотеатр находился рядом.

Через полчаса в квартире Нины Старковой раздался звонок.

Нина открыла дверь и онемела — с ребёнком на руках, завёрнутым в одеяло, перед ней стоял Глеб. Не спрашивая разрешения, он молча шагнул через порог квартиры, усадил ребёнка в миниатюрное кресло, стоящее тут же, в прихожей, и начал неумело разувать девочку.

За эти полчаса Нина перебрала много версий до неприличия позднего звонка юного Лобова и подозревала всякое, но чтобы так...

— Глеб, что ты натворил? — Нина растерянно стояла за спиной Глеба, в то время как тот, вдруг разом повзрослевший, сосредоточенно снимал ботинки. — Что это значит?

— Нина Алексеевна, — Глеб поднял голову, отрываясь от своего занятия, — ваша помощь нужна как никогда.

Он кратко рассказал Нине обо всём, что произошло в парке, убеждая Нину устроить ребёнка в больницу, в терапевтическое отделение, а сейчас оказать девочке первую медицинскую помощь.

— Глеб, это безумие, — твердила Нина, но профессионализм взял верх, и она начала помогать раздевать безучастного ребёнка, чтобы осмотреть.

— Гипотермия лёгкой степени, но надо проверить, — определила она на ощупь, приложив руку ко лбу девочки.

Пока Нина растирала безучастную девочку, мерила ей температуру, укутывала в тёплое одеяло, отпаивала чаем и даже проверила на педикулёз, Глеб курил на балконе. Ему казалось, что всё произошедшее за последние несколько часов случилось не с ним. Он не понимал, как он, Глеб Лобов, мог добровольно ввязаться в историю по спасению совершенно чужого ребёнка. Он был не он. В любом случае, в прошлом он никогда бы так не поступил.

— Всё, — Нина вышла на балкон и достала сигарету. — Всё, что могла, сделала.

— Я оставлю её до утра? — Глеб щёлкнул зажигалкой, дал Нине прикурить.

— Нет, нет, — поспешно ответила Нина, — ты же знаешь, у меня нет детей, нет опыта. А эта девочка… — Нина затянулась. — Я не знаю, что она может ночью выкинуть. Реакции детского организма непредсказуемы... Глеб, не забывай, я работаю со взрослыми людьми, — оправдываясь, закончила Нина и выпустила в холодный воздух кольца белого дыма.

— Хорошо, тогда я останусь, — решил Глеб.

Ему всё равно было некуда идти, а пробираться в родной дом тайком казалось унизительным.

— Оставайся, так будет даже лучше, — Нина обрадовалась и пошла готовить комнату для неожиданных гостей.

Глеб позвонил Денису:

— Брат...

— Глебчик! Ты уже на подходе?

Радостный голос Дениса и предстоящее сообщение о том, что он, Глеб, не придёт, заставили его усомниться в правильности своего решения остаться на ночь у Старковой.

— Нет, брат, сегодня не получится, — как можно мягче ответил он.

— Ну вот, — голос Дениса звучал разочарованно.

— Я тут в историю одну попал, — начал оправдываться Глеб.

— Да я понимаю. В клубе, оно-то прикольнее, — вздохнул мальчик. — Друзья, пивас...

— Нет, Дениска, на этот раз я сам по себе, — Глеб с тоской выдохнул сигаретный дым. — Я тебе завтра всё расскажу. Если решишь прогулять урок, дуй ко мне в больницу, — великодушно разрешил он. — Давай спать ложись. Пока.

— Пока, — грустно ответил Денис.

— Диня…

— Что?

— Люблю тебя, братишка, — Глеб быстро сбросил вызов.

Он ещё постоял немного, размышляя о событиях последнего часа, и отправил сообщение Лере: «До завтра, сестрёнка». Она тут же ответила: «До завтра, брат». Щемило в груди. Остро хотелось обнять её, согреть своим теплом и почувствовать её тепло. Сказать ей…

На балкон вышла Нина.

— Всё готово, пойдём, Глеб.

— Сейчас, ещё минуту, — очнулся Глеб.

Он ещё позвонил Кате, чтобы спросить, как она добралась до дома на такси, в которое Глеб посадил её, ничего не объяснив. Катя ответила обиженным голосом. Ей не нравилась затея Глеба, но она была уязвлена тем, что Глеб не взял её в помощницы и даже не сообщил, куда повезёт ребёнка.

Нина устроила Глеба и девочку на большом диване. Отогревшись, ребёнок уже начал реагировать на слова. Девочка по-прежнему была безэмоциональна, но пила и ела. Когда Глеб положил её на диван и сказал: «Спи», — она тут же закрыла глаза и уснула. Как робот, отметил Глеб. Хорошо хоть человеческую речь понимает. Было удивительно, что девочка, просидев на холоде в неподвижной позе столь длительное время, не замёрзла. Глеб лёг рядом, не раздеваясь. Почувствовав, что девочку бьёт мелкой дрожью, он обнял её и, опустошённый, мгновенно провалился в сон.


* * *


Нина сидела в уютной одинокой кухне с чашкой чая в руке. Она не могла уснуть и перебирала в голове возможные последствия переохлаждения и стресса у чужой, непонятной, бездомной девочки.

Нина не привыкла нарушать правила, крепко держалась за свою должность, и потому произошедшее казалось ей аферой, граничащей с преступлением. Если поступать по закону, по инструкции, то нужно было госпитализировать ребёнка в детский стационар и вызвать полицию. Но вместо этого она, опытный заведующий отделением терапии центральной больницы Нина Старкова, пошла на поводу у нерадивого студента, который едва осилил три курса института, и, конечно же, не без помощи влиятельного отца. Непрофессиональное поведение — Нина укоряла себя за привычную слабохарактерность.

Напряжённая, в растрёпанных чувствах, Нина встала и пошла проверить девочку. Она остановилась в проёме приоткрытой двери и смотрела на спящих.

Девочку било мелкой дрожью. Её ноги выделывали беспокойные суетливые движения под одеялом, а губы что-то шептали, как бывает у людей в лихорадке. Эта пугающая картина дополнялась зубовным скрежетом, от которого по спине Нины ползли мурашки.

Глеб спал рядом, обняв девочку. Его сон тоже был беспокоен и тяжёл. Он так же беззвучно шептал что-то пересохшими губами, и, когда девочка вздрагивала, ещё сильнее прижимал её рукой к дивану. Сейчас, во сне, Глеб показался Нине совсем мальчишкой. Странно, а ведь в обычной жизни Глеб выглядел взрослее сверстников.

Нина потрогала девочку и, убедившись, что никаких изменений в её состоянии не произошло, вернулась на кухню.

Нине Старковой исполнилось тридцать четыре года. Она была свободна и жила одна. Необыкновенной красоты женщина, утончённая, сохранившаяся в прекрасной физической форме, она так и не вышла замуж, потому что всё время кого-то ждала.

Сначала это была длиною в десять лет безответная любовь к однокласснику Павлу, потом — к начальнику, заведующему отделением терапии в этой же больнице Сергею Анатольевичу Игнатову. Сергей Анатольевич ходил по земле женатым человеком. Ему было удобно крутить роман с Ниной под носом у супруги, работающей тут же, только в лаборатории, но бросать семью он не собирался. Когда Игнатов пошёл на повышение в облздрав, он сделал Нину заведующей отделением. Это был прощальный подарок.

Покинутая Нина долго страдала от предательства, пока в одном из больничных переходов не встретила гениального хирурга Гордеева. Гордеев Александр Николаевич, ныне руководитель практики Глеба, Леры и всей шестой группы, был немного старше Нины, обаятелен и ловелас. С ним Нина встречалась два года, и все эти годы, как и предыдущие, надеялась на создание семьи. Гордеев был свободен, но жениться на Нине тоже не собирался. А зачем? Хорошая хозяйка, терпеливая и понимающая подруга, Нина много не требовала. Гордеев же не хотел нарушать устоявшееся течение своей холостяцкой жизни. Его устраивали свободные отношения.

А потом появилась студентка Валерия Чехова, молоденькая, хорошенькая и наглая, и Гордеев влюбился, как мальчишка. Преодолев все преграды, описание которых потянет на целую романтическую повесть, Гордеев и Чехова поженились минувшим летом.

Именно во время зарождающегося романа Гордеева со студенткой Чеховой Нина и сошлась Глебом. Она как опытная женщина чутьём поняла тогда, что беспринципный Глеб влюблён в Леру и решила использовать способности юного авантюриста, чтобы вернуть Гордеева.

Нина и Глеб пытались противостоять завязывающимся отношениям Гордеева и Чеховой, но безуспешно. Сейчас Нина думала, что зря они с Глебом мешали им — трудности сближают, а запретный плод сладок. Не будь стольких препятствий к обладанию глупенькой студенточкой, хотя бы и в лице Олега Викторовича, приёмного отца Чеховой, Гордеев, возможно, быстро бы остыл к этой пустышке, как когда-то остыл к ней, к Нине. Теперь Нина думала, что и Глеб, и старший Лобов, и она, Нина Старкова, невольно содействовали образованию этого союза. Да и весь персонал так активно осуждал Гордеева за связь со студенткой, что он как честный человек вынужден был поспешно жениться на Чеховой.

Со времени свадьбы Гордеевых прошло совсем немного времени, и Нина ещё надеялась, что Гордееву надоест играть роль примерного мужа. Она хорошо знала Сашу — за два года их встреч ей пришлось простить ему не один десяток интрижек с медсёстрами.

Нина Старкова была согласна на всё — даже на унизительную роль любовницы Гордеева.

Кроме Игнатова и Гордеева, в квартире Нины Старковой никто не бывал. Тем более казалось непривычным и нежелательным присутствие этих двух спящих детей. Хотя вечера и выходные Нины были наполнены одиночеством, она уже привыкла жить одна. Глеб и девочка мешали ей. Не спрашивая разрешения, Глеб бесцеремонно ворвался в её, Нинину, размеренную жизнь и разом свалил на неё кучу проблем. Нина чувствовала неприязнь к Глебу и тяготилась знакомством с ним.

Она чувствовала себя чужой в собственном доме и не знала, что со всем этим делать.

Гонимая всё тем же беспокойством, Нина снова встала проверить девочку. «Малышку», заставила она себя произнести несколько раз.

Ничего не изменилось — девочка по-прежнему металась во сне.

Нина поправила одеяло, погладила по щеке вздрагивающего ребёнка. Она не умела быть матерью, хотя ещё и надеялась на создание семьи. И сейчас Нина просто-напросто заставила себя прикоснуться к девочке — потому что так надо, потому что истинные женщины, как определено обществом, любят всех детей — и своих, и чужих.

Взгляд её снова упал на Глеба — совсем мальчишка. Как же она раньше этого не замечала? Тоже вот, нашла кого послушаться...

Нина прошла в гостиную и, порывшись в книгах, достала толстую, институтских времён, «Педиатрию».

В ту ночь Нина так и не уснула.

Примечания.

1 — https://muzei-mira.com/uploads/posts/2014-10/1412929216_osen-savrasov.jpg

2 — цитата из басни И. Крылова «Кот и повар».

3 — Veritas odium parit — правда порождает ненависть (Теренций).

4 — Super omnia veritas — истина превыше всего.

5 — речь идёт об А. П. Чехове.

Глава опубликована: 29.05.2021

ДЕНЬ ЧЕТВЁРТЫЙ. ОДНОКЛАССНИК.

Сила привычки, сложившейся за последние несколько дней, подняла в шесть утра. Глеб открыл глаза — было неприятно холодно. Он лежал на чём-то ледяном. Пощупал рукой под собой — мокро. Сунул руку под девочку — тоже мокро. Ну да... ребёнок. Ночные проблемы. Невротические, разумеется. Как это они с Ниной упустили из виду? А что теперь с этим делать? В раздумии Глеб потрогал на себе мокрые джинсы и нижний край футболки, тоже мокрый. Взглянул на часы — явный дефицит времени. Придётся как-то выкручиваться.

Заспанный, он вышел в кухню и вяло удивился при виде Нины.

— Уже встали? — спросил он равнодушно, не глядя на хозяйку дома, и сел на небольшой диванчик напротив.

— Ещё не ложилась, — ответила Нина.

— А у меня приятная новость, — Глеб стукнул пальцами по столу. — Энурез! — двумя пальцами он захватил мокрую футболку. Натянул, потом отпустил.

— У тебя?! — Нина даже привстала со стула. — Да ты мокрый! Глеб! — она перегнулась через стол и потрогала футболку Глеба. — Такие проблемы, — с сочувствием Нина взглянула на заспанного равнодушного Глеба.

Было неловко — взрослый парень, деликатная болезнь.

— Песню «Мне бы только забежать за поворот» представляет кафедра урологии, — мрачно изрёк Глеб старую студенческую шутку.

— Глебушка, — Нина вдруг смутилась и отвела глаза в сторону. Пытаясь быть вежливой и скрыть смущение, она схватила со стола салфетку и без всякой цели начала складывать её в треугольник. — Ну как же так? Не ожидала, что ты...

— Да не я, — усмехнулся Глеб. — Она.

Кивком головы он показал в сторону комнаты.

— Ааа, — облегчённо засмеялась Нина. — А я уже подумала...

— Да понятно, что вы подумали, — в былые времена он не упустил бы случая разыграть Нину, но сейчас его больной организм требовал только одного — сна. — Но есть одна проблема.

— Какая?

— Мне не в чем идти на практику.

— Да разве это проблема, Глебушка? — Нина ободряюще улыбнулась. — Машинка постирает и высушит. Сколько у нас времени? Час есть? — Нина оглянулась на часы. — Есть. Успеем. Иди мыться, — Нина подтолкнула Глеба к проходу. — Сейчас принесу полотенце.

.......

Глеб вышел из ванной в женском халате. Нашёл Нинин. Белый, шёлковый. А странный видок-то... Усмехнулся, сел за стол. А и всё равно... Плевать... Он не выспался. События прошлого дня и предстоящее объяснение с отцом держали в напряжении.

— Давай чайку налью, — не ожидая ответа, Нина принялась хлопотать у плиты.

Глеб взял со стола и молча листал учебник по педиатрии. Потом они молча пили чай, молча собирались в больницу. Говорить было не о чем, да и не хотелось.

— Да, не ожидала я от тебя такого, Глеб, — серьёзно сказала Нина, когда они, подняв и покормив девочку, выходили из квартиры.

— Не поверите, сам от себя не ожидал, — мрачно отозвался Глеб, сосредоточенно расправляя на себе высушенные в машинке, но не глаженые джинсы.

Ладно, в Америке джинсы вообще не гладят, вспомнил он, спускаясь по лестнице, и крепче прижал к себе безмолвного ребёнка, завёрнутого в одеяло.


* * *


Гордеев вернулся в ординаторскую с экстренной операции в семь утра. Больничные коридоры ещё хранили сонную тишину, хотя уже и началось движение. Отдельные пациенты, мягко шаркая войлочными подошвами больничных тапок, неслышно ходили по коридорам на сдачу крови и других биоматериалов, остальные спали. В надежде ещё подремать до прихода Семёна Степанюги Гордеев прилёг на неудобный белый диван, однако, утомлённый двухчасовой операцией, он даже не смог закрыть глаза.

Промучившись в попытке заснуть, Гордеев встал и от нечего делать подошёл к окну. Он отодвинул рукой белую шторку жалюзи и совершенно равнодушным взглядом окинул двор, постепенно оживающий от прибывающих автомобилей персонала больницы и редких пациентов с дорожными сумками, спешащих на госпитализацию.

Светало. Во двор въехала машина Старковой. «Одинокая баба, не спится ей», — где-то в глубине души шевельнулось чувство вины. Нина была хорошей подругой, но только подругой. Идеальная женщина, которую невозможно не любить. Почему он так и не смог полюбить Нину, Гордеев и сам не знал.

Скрестив руки на груди, Гордеев наблюдал, как Старкова припарковалась и вышла из машины. Она была бледна сегодня, хотя всё так же красива. Следом въехала другая машина и встала рядом. Гордеев не поверил своим глазам, когда увидел выходящего из этой машины младшего Лобова. Вместе? В такой час? Противная, подлая мысль шевельнулась в сознании. Но он тут же удивился, когда студент достал из машины ребёнка, кажется, девочку, и понёс его на руках в здание больницы. Едва поспевая, Нина стучала каблуками рядом.

Да, не то, не то, Гордеев. А ты подумал…

Но что бы это значило? Гордеев шумно выдохнул воздух из ноздрей и отправился вниз к автомату, чтобы выпить хорошего кофе вместо той пережжённой дешёвой бурды, что имелась в ординаторской абдоминальной хирургии.


* * *


Устроив ребёнка в одноместной палате, в тихом закутке, вдали от остальных палат, Нина занялась назначениями для обследования новой пациентки отделения, а Глеб остался наедине с ребёнком.

Девочка сидела, съёжившись, на кровати. Она по-прежнему безучастно смотрела прямо перед собой. Глеб украдкой рассматривал её. Навскидку лет пяти, с жидкими чёрными волосами, собранными в хвост Нининой рукой, до неприличия худая и согнутая в плечах, она казалась настолько жалкой, что было невыносимо тяжело смотреть на неё. Хотелось отвести взгляд, но он не мог. Как ни странно, было неудобно перед ребёнком.

— Как тебя зовут? — ещё раз спросил Глеб, но девочка не ответила.

Было неуютно наедине с этим странным больным ребёнком, но он не мог уйти.

— Ложись и поспи, — как можно более мягко сказал Глеб, но девочка не шевельнулась. Тогда Глеб сам положил её на кровать и накрыл одеялом. — Спи, — ещё раз сказал он, и девочка послушно закрыла глаза.

Стало легче. Глеб сел на стул у кровати и задремал.

Он ждал приезда отца и был напряжён. Встречи с отцом, как правило, ничем хорошим не заканчивались. Олег Викторович всегда находил повод, за что отчитать нерадивого сына.

Занимаясь привычными рабочими делами, раздражённая после пережитой тревожной ночи, Нина тоже волновалась, как пройдёт объяснение с главным. Не хотелось лезть на рожон и ссориться с начальством. Нина Алексеевна осторожничала с руководством и дорожила своим начальственным местечком. Она с радостью отправила бы ребёнка в детскую больницу, но теперь вынуждена была нести бремя опрометчивого обещания Глебу. Кто только дёрнул её за язык? Тоже, связалась с мальчишкой, ввязалась в незрелые игры в благородного спасителя, хотя никакой необходимости в этом не было, укоряла она себя.


* * *


— Что ты придумал?! Что за детские выходки? Глеб, сколько тебе лет?! — Олег Викторович был возмущён просьбой сына. Сына, который слоняется по ночам, не живёт дома, не учится, не работает. — Сейчас же звоню в «Скорую», и-и-и... п-пусть её забирают!

— Папа, ребёнок спит. Зачем таскать его туда-сюда? — вяло возражал Глеб. — Ты знаешь, что в стрессовой ситуации человеку нужен покой.

Он сидел за столом, уставившись в бронзовую лошадь, подаренную отцу кем-то из горздрава при вступлении в должность главного врача и с тех пор ставшую неизменным атрибутом интерьера кабинета главы Константиновской центральной городской больницы наряду с многочисленными кубками, коллекционными моделями автомобилей и горделивыми грамотами на стене.

— Ребёнок уже в палате, — без эмоций объяснял Глеб.

— В какой палате? — Олег Викторович сорвался на крик. — Кто разрешил?!

— Ребёнок в терапии, Старкова лечащий врач, — монотонно повторял Глеб.

— Старкова? Какая Старкова?! — не понял отец. — А, Нина Алексеевна?! Сниму с должности з-за такие проделки! — задохнулся от возмущения Олег Викторович. — Зоя! — главный успел крикнуть, прежде чем нажал на кнопку внутреннего телефона на столе. — Зоя! Немедленно вызовите Старкову из терапии! Н-немедленно! — прокричал главврач секретарше, лицо которой возникло в проёме двери спустя несколько секунд после первого произнесения имени «Зоя».

— Есть! — отозвалась испуганная Зоя и побежала звонить в терапию.

Олег Викторович с шумом опустился на стул. Он не мог успокоиться и сидел, нервно сложив руки на столе и обрываясь на первых же звуках в попытке сказать что-то дельное, внушительное, и тут же усмехаясь над всей этой возмутительной, с его точки зрения, ситуацией. Глеб в бессилии закрыл лицо руками и застыл на стуле.

Ничего другого он и не ожидал. На что он надеялся?

— Где ты ночуешь? — наконец раздражённо, но уже тише, спросил отец.

— Неважно, — не отнимая рук от лица, глухо ответил сын.

— Ему неважно! Домой ты не считаешь... нужным!.. Родители тебе... н-никто! Перед ними н-не отчитываешься! — Олег Викторович снова разошёлся и даже приподнялся из-за стола. — Я вот лишу тебя денег и матери запрещу спонсировать твоё это... б-безделье!

— Папа, — ничего более дельного, чем «папа», он не придумал сказать, — я...

Он замолчал. Разумные аргументы были исчерпаны.

— Ну, х-хорошо, а зачем тебе это нужно? — отец сел, попытался взять себя в руки. — Именно тебе? Зачем ты возишься с этим ребёнком?.. Я могу позвонить в администрацию, и р-ребёнка заберут в приют. Есть специальные люди, обученные, которые з-занимаются такими проблемами, — в попытке снизить эмоциональный накал Олег Викторович заговорил уже мягче.

Он был повергнут в растерянность отсутствием здравого смысла и элементарной логики в поведении хотя и нерадивого, но далеко не глупого сына и теперь пытался понять мотивацию нелепого его поступка.

— Вот именно, папа, в приют. А я не хочу, чтобы её отдали в приют, — не отрывая рук от лица, сказал Глеб сквозь пальцы.

Открылась дверь, и на пороге возникла Старкова.

— Разрешите? Доброе утро, Олег Викторович!

Она вошла, — нет, скорее, впорхнула, — тонко стуча каблуками, и лёгкий аромат её духов наполнил кабинет главного врача.

Как свежий воздух, Глеб жадно вдохнул этот запах и отнял руки от лица. Уверенная деловитость Нины придала уверенности и ему. Весь вид её, ещё недавно напряжённой от волнения, излучал спокойствие и бодрую убеждённость в своей правоте.

Потрясающая женщина, мелькнула мысль. А Гордеев болван, каких ещё свет не видел, усмехнулся Глеб.

— Доктор Старкова, ну-ка, объясните-ка мне, на каком основании в вашем отделении находится р-ребёнок? — при виде беззаботной Старковой Олег Викторович снова закипел.

— Да? Вы уже знаете? — как ни в чём не бывало Нина непринуждённо села на стул. — Ничего страшного. Небольшое переохлаждение. Наблюдалась гипотермия лёгкой степени. Симптоматика соответствующая: мышечная дрожь, слабость, побледнение кожного покрова, вялость, — Нина говорила так, словно её вызвали с обычным отчётом об обычном больном. При этом она деловито складывала в стопку разбросанные по столу бумаги. — Были проведены все необходимые лечебные мероприятия, и я со своей стороны...

— Слушайте, вы меня за и-идиота пр-ринимаете, доктор Старкова?! — оборвал её криком главврач. — Я с-спрашиваю, почему в вашем отделении для взрослых находится... нес-совершеннолетний?

Лицо его покрылось пятнами, он действительно чувствовал себя идиотом. Старкова непонимающе подняла брови и так, как будто разговаривала с одним из своих пациентов, успокоительно ответила:

— Ничего страшного, Олег Викторович, всё уже позади. Девочка спокойная, хорошая. Я поместила её в отдельную палату, в стороне от других палат. Там ей будет удобно, вы не волнуйтесь. Ваш сын помогал мне. Хороший мальчик. Поверьте, он станет отличным врачом, — как бы между прочим подольстила Нина.

Тактика Старковой гасила воинственность отца и могла спасти положение. Умная женщина — Глеб был благодарен Нине и снова вспоминал недобрым словом Гордеева.

— Отец, я прошу тебя, — Глеб впился глазами в лицо отца.

Олег Викторович уже почти успокоился и внутренне согласился со Старковой. Уверенность Нины, её ласково-покровительственный тон и абсолютная невозмутимость, как будто речь шла о самых обыденных вещах, усмирили и даже устыдили Олега Викторовича. Надо сказать, добрый, сострадательный человек, он вовсе не против был помочь, если требуется, но его уязвило то, что ребёнок уже помещён в стационар без предварительного согласования с ним. Главврач он, в конце концов, или нет?

А Глеб… Старший Лобов вдруг подумал, что поступок сына вполне благороден, пусть и нерационален. Всё, что делал Глеб, втайне радовало старшего Лобова, лишь бы сын не напивался. Однако их отношения были так испорчены, что Олег Викторович не мог преодолеть в себе стойкого неприятия потребностей сына: стоило тому только рот открыть, а Олег Викторович уже внутренне готов был сказать «нет». Так длилось много лет. Олег Викторович пытался бороться с собой, пытался вести себя как понимающий отец, однако некая грань дозволенного уже была пересечена, и кажется, безвозвратно, и оттого эта внутренняя борьба была безуспешной.

Вот и теперь Олегу Викторовичу представлялось почти невозможным признаться себе, что на самом деле он доволен сыном и что ему приятно от того, что Старкова похвалила Глеба. Сейчас он боролся со своей неприязнью ко всему, что затевалось сыном, но чувствовал, что не сможет побороть неприятия, и тогда он призвал на помощь крайнее средство, которое с некоторых пор открыл для себя как действенное — Олег Викторович вспомнил тот вечер, тот страшный вечер, когда внутри всё кричало от возможной утраты и он клял себя за годы отцовского равнодушия. Это был тот вечер, когда Ковалец не справлялась и тяжело раненный Глеб мог умереть от диссеминированного внутрисосудистого свёртывания крови, а коротко — ДВС-синдрома, и только чудо в лице Гордеева спасло сына.

— Б-была не была! — главный махнул рукой. — Оставляйте! Р-разрешаю!.. Ненадолго! — с показной сердитостью в голосе добавил он.

Глеб выдохнул.

— Мудрое решение. Мудрое и великодушное, — улыбнулась Нина. — Нисколько в вас не сомневалась, Олег Викторович!

— Да ладно! — махнул рукой старший Лобов. — Так какие лечебные мероприятия планируются? — строго спросил он, пытаясь восстановить свой порядком утраченный в этой схватке статус руководителя.

Нина выпрямилась, приготовилась к обстоятельному докладу, как любил главный:

— Ну, осмотр терапевта уже был. Состояние удовлетворительное. Взяты биохимия крови, общий развёрнутый анализ, моча. После профильных консультаций проведём все возможные УЗИ. Основной же планируется инфузионная терапия. По результатам анализов, разумеется. Восполним энергетические ресурсы организма, улучшим микроциркуляцию. При необходимости будем устранять метаболический ацидоз. И конечно, витамины группы В.

Ответ был исчерпывающим, но Олег Викторович из какого-то ему самому не понятного упрямства продолжал сопротивляться.

— Слушайте, доктор Старкова, но вы же не умеете лечить детей! — не сдавал он своих позиций.

— Почему же? Я врач. Педиатрию изучала в институте, — снисходительно возразила Старкова. — Сегодня ночью освежила в памяти... Да всё будет хорошо! — Нина доверительно накрыла ладонью руку Олега Викторовича. — Не переживайте так... И печать, пожалуйста, — Нина сунула под руку главврача лист бумагу, справку о пребывании ребёнка в лечебном учреждении.

— Давайте ваш документ! — Олег Викторович пробежался глазами по написанному, тряхнул головой, размашисто расписался и, прочищая горло, потянулся к сейфу. Не глядя он поставил печать. — Забирайте!

— Вернётся сторицей, поверьте, Олег Викторович, — изящным движением Нина взяла справку из рук главного, дунула на неё. — А теперь, разрешите, пойду работать, — и Нина красиво и легко пошла к дверям кабинета.

«Держись», — беззвучно проговорила она, тронув Глеба за плечо, и Глеб понял её по губам.

Нина вышла, оставив после себя лёгкий аромат духов, от которого всё происходящее не казалось теперь таким трагически значимым, каким представлялось в самом начале разговора Олегу Викторовичу.

В кабинете воцарилось молчание.

— Ну, — уже спокойно, стараясь сгладить конфликт, сказал Олег Викторович, — а домой-то ты собираешься возвращаться? Мать бы пожалел. Она ещё не пришла в себя после операции, а ты вон... заставляешь её переживать за тебя... Слушай, Глеб, пора тебе уже повзрослеть, — голос отца звучал доверительно.

— Папа, — сейчас Нина ушла, и Глеб снова стал называть отца папой, — я здесь, в больнице. Я трезвый, — Глеб ткнул себя кулаком в грудь. — Чего ещё надо?.. Домой вернусь. Дай время.

Улыбаясь и усмехаясь одновременно, Олег Викторович, казалось, разглядывал бумаги у себя на столе. Он с удивлением отметил, и теперь обдумывал то, что в поведении и словах сына исчезли прежние расхлябанность, шутовство, паясничание. Вырос, с надеждой отметил Лобов-старший, становится мужчиной. Во избежание осложнений в отношениях Олег Викторович решил больше не настаивать на возвращении сына домой.

— Вернётся он, — отец добродушно, как случалось в далёкие времена, когда один из них был молод, а другой мал, потрепал Глеба за щёку. — Иди на занятия, сынище!

Глеб вышел из кабинета отца в приёмную и облегчённо выдохнул. Часы над головой секретарши Зои показывали начало десятого — занятия с Гордеевым уже начались.

— Ну как? — участливо моргая, с придыханием спросила Зоя. — Отошёл?

— Отошёл, — кивнул Глеб. — Но это не ваше дело.

Он поднялся в терапию к Старковой.

— Нина Алексеевна, — сказал он с порога, — вы меня спасли сегодня. Благодарю вас.

— Ну что ты, Глебушка, это Олега Викторовича благодари, — Нина подняла голову от историй болезни и улыбнулась. — С твоим отцом несложно найти общий язык, если оказывать ему должное уважение. — Чаю? — предложила она.

— Нет, я пойду, — Глеб засобирался уходить. В дверях он обернулся. — Спасибо ещё раз.

— Ты не волнуйся. Я сегодня дежурю и ночью присмотрю за девочкой, — сказала ему вслед Нина.

Движимый взятыми на себя добровольными обязательствами, Глеб направился в палату к девочке. Она спала, нервно вздрагивая. Глеб поправил валик из одеяла, подложенный Ниной под матрас, чтобы беспокойный ребёнок случайно не упал на пол, постоял около кровати, потом вспомнил, что должен был позвонить Рыжову.

Он вышел за дверь палаты и набрал номер Рыжова.

— Приветствую, старик. У нас всё нормально. Ребёнок в центральной городской под контролем главврача. Готов привезти справку.

— Давай со справкой потом, — голос Кости звучал прерывисто. — Я позвоню.

Он куда-то шёл, скорее, даже пробирался через лесополосу, о чём красноречиво свидетельствовал хруст веток под ногами.

— Нашли мать? — поинтересовался Глеб.

— Последний район осталось прочесать, и тогда край. Пока следов нет.

— Так ты ещё не ложился?

— Какое там…

— Короче, старик, звони, — Глеб отключил телефон.

..............

Навестив своего больного раньше положенного времени, Глеб, не отпрашиваясь, ушёл из больницы. Глеб не жалел о своём поступке, но тяготился странной девочкой, и оттого испытывал чувство вины перед ней, как будто в нём заключалась причина того, что её бросили. Пытаясь как-то загладить эту объективно не существующую вину, он отправился в магазин, чтобы купить девочке какую-нибудь игрушку.

В магазине он растерялся. Он никогда не покупал игрушек. Озадаченный, он стоял перед высоким длинным стеллажом, пестрящим сверху до низу звериными мордами и очаровательными кукольными личиками.

Он выделил взглядом медвежонка. Такой же, как и у матери на кровати, — Потапкин, из её детства. Плюшевый, с рыжиной и добрейшей мордой. Когда-то он подтрунивал над сентиментальной мамой, а она даже любовно отреставрировала своего Потапкина. Вспорола ему брюхо и меняла внутренности. После этих манипуляций Потапкин стал мягким, почти воздушным. Глеб до сих пор помнил, как, бережно вытягивая нитку из медвежьего брюха, поднималась вверх мамина рука с иглой...

Нет, медведя однозначно брать. Это же классика. Глеб проверил игрушку на ощупь — мягкая, бархатистая. Или куклу? Девочки любят кукол. Он выбрал куклу посимпатичнее, блондиночку с широко распахнутыми и как будто удивлёнными голубыми глазами, которые, к тому же, умели двигаться, и взял её в руки. Холодный кусок пластмассы. Нет, не пойдёт... Глебу казалось, что замороженной девочке непременно нужно что-то тёплое, почти живое.

Он трогал все игрушки подряд и никак не мог решиться сделать выбор.

Он всё-таки купил плюшевого медведя, присмотренного им в самом начале, и большую тряпичную куклу с длинными ниточными волосами и мягкими руками и ногами, безвольно болтающимися при движении.

— Вот, возьми, — войдя в палату, Глеб сразу же протянул девочке игрушки в надежде, что та обрадуется. Другой рукой он пристроил в углу пачку «памперсов».

Девочка, хотя уже проснулась и лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, никак не отреагировала на предложение. Тогда Глеб вложил в руки ребёнка с одной стороны медведя, с другой — куклу и тихо вышел.

Занятия у Гордеева закончились, и студенты расходились по своим больным. В коридоре его догнала Катя. Это утро она провела в «Кофейном домике» одна.

— Я ждала тебя в нашем месте, — обиженно сказала она.

— Прости, я не смог прийти, — устало ответил Глеб.

Да, было ещё утро, а Глеб уже устал — после тревожной ночи, после бурного объяснения с отцом и от того, что не знал, что делать с этим странным ребёнком, заботы о котором он зачем-то добровольно взвалил на свои плечи.

Он ещё не пришёл в себя после длительного запоя. Его качало, мутило, мучило ощущение собственной никчёмности и раздражение на всё и всех.

— Может, по кофейку? — предложила Катя.

— Можно. Только у меня нет никаких сил тащиться на первый этаж, — нехотя согласился Глеб.

— И не надо. Я уже поняла, что за кофе пойду я, — обрадовалась Катя. — Ты же любишь эксплуатировать беззащитных девушек, — Катя кокетливо повела плечами. — Пусть Погодина отдохнёт сегодня.

И, утешая себя тем, что уже скоро покорённый ею Глеб будет носить для неё, единственной, кофе, Катя пошла к выходу из отделения.

— Пусть отдохнёт, — прошептал Глеб, провожая взглядом новую приятельницу, и направился под лестницу.

Он свернул за угол и натолкнулся на брата.

— Глебчик! — Денис с разбегу уткнулся ему в грудь. — Пришёл, как обещал, — радостно сообщил мальчик.

Появление брата в этих чужих, ненавистных больничных стенах растрогало Глеба.

— Дениска, — в порыве Глеб обнял мальчика двумя руками и поцеловал в вихрастую макушку. Задержался губами, шумно вдохнул родной запах.

Тоскуя по дому, по родным, он на секунду закрыл глаза в попытке сохранить это краткое чувство близости, но вездесущая Шостко и тут настигла его. С глупой полуулыбкой и неизменным пирожком в руке староста возникла из ниоткуда и теперь, кажется, снова собиралась воспитывать его.

— Чего тебе, Шостка?

Валя не собиралась воспитывать Глеба. Наоборот, остановилась поражённая тем, что Лобов может быть человеком. Но, встретившись с равнодушным холодным взглядом сокурсника, Валя испугалась, сунула в карман медицинского халата надкушенный пирожок и, по привычке скользнув по полу подошвами балеток, убежала.

Стервозная эта Шостко, и с чудинкой. И что-то в ней есть. Он улыбнулся и снова вдохнул родной запах.

Братья отошли в сторону и присели на кушетку у стены. Они обменялись новостями, а потом Глеб вкратце рассказал Денису о событиях минувшей ночи.

— Диня, не посидишь с ней? А то она одна. Боязно как-то оставлять её, — попросил он Дениса. — Ты здорово меня выручишь, брат.

— Нууу, — мальчик запустил пальцы в волосы. — Не айс сидеть с малявкой, но раз ты просишь… — Денису явно не хотелось возиться с ребёнком. — И брат всё-таки, — приглаживая вихры, убеждал себя мальчик. — Ладно, подежурю, — решился он.

— Спасибо, Дэн, — Глеб ещё раз обнял брата. — Люблю тебя.

Вдвоём они поднялись в терапию. Девочка по-прежнему лежала, зажав в обеих руках вложенные Глебом игрушки, и смотрела в потолок.

— Привет ещё раз, — Глеб склонился над девочкой, но она безучастно смотрела сквозь него и не ответила.

— Иди, иди, работай, дохтур! — Денис небрежно подтолкнул брата к выходу. — Мы тут без тебя сами как-нибудь разберёмся.

— Я Лерке скажу, что ты здесь, — бросил Глеб, с облегчением покидая палату.

Глеб направился под лестницу, где его, должно быть, ждала уже Катя. Он рассчитывал посидеть с ней вдвоём, поделиться вчерашним. Хотелось тепла — изнутри то ли от недосыпания, то ли как симптом продолжающегося похмелья била дрожь.

Он нашёл Катю под лестницей. Но не только её. Вместо того чтобы разойтись по больным, тут собрались почти все студенты шестой.

Тяготясь обществом, Глеб вздохнул, остановился у колонны и оглядел товарищей.

Под лестницей царила сонная атмосфера. Разморённые солнечным осенним теплом, студенты дремали или думали о своём.

Оглушаемая музыкой, прорывающейся из наушников, Катя не заметила появления Глеба. Она занималась ногтями.

Рядом с Катей, скрестив руки на груди, дремала Лера. Опять ночь не спала, родная... Мучительно хотелось обнять Леру, но было нельзя, и Глеб, с усилием оторвав от неё взгляд, начал разглядывать остальных товарищей.

Вопреки обыкновению, Новиков дремал, зажав в руках предмет особой своей гордости — электронный фонендоскоп. Он вздрагивал, просыпаясь от каждого шороха, и силой воли возвращал себя к бодрствованию, но уже через мгновение голова его бессильно падала на грудь и он снова засыпал. Он был без очков, и оттого с лица его исчезла «профессорская» маска, обнажившая нечто новое, чего Глеб раньше не замечал — следы болезненной озабоченности, даже страдания. Интересный тип. Скрытный и со скелетом в шкафу... Глеб ещё пару секунд изучал лицо Новикова, потом отвёл взгляд.

Пинцет и Валя шептались у сломанного автомата, и, судя по активной жестикуляции и пунцовым Валиным щекам, яростно спорили. Странно, собираются жениться и спорят. Как жить-то будут? Не жизнь, а сплошные бои без правил... Или итальянские страсти только подогревают чувства?

Капустина, устроившись на сломанной каталке, болтала ногами. Глядя на её ноги, Глеб вспомнил первый день прошлогодней практики в хирургии. Тогда Маша была обута в клетчатые тапочки с задниками, какие носят обычно деревенские бабушки. Глеб прозвал эти тапочки «машей и медведем». Сейчас на Машиных ногах были уже не «маша и медведь», а изящные балетки.

Глеб едва заметно улыбнулся — вспомнился диалог на первом занятии в хирургии, когда Гордеев, раздражённый появлением неорганизованной группы беспечных студентов, грозящих одним лишь своим присутствием произвести тотальный срыв налаженной работы в отделении, строил всех и каждого в отдельности. «Вы представляете, доктор Капустина, сколько микробов на вашей шерстяной юбке?» — с уничтожающей иронией спросил тогда растерянную Капустину воинствующий Гордеев. «Юбку снять!» — остроумно вывернулся тогда из-за плеча Гордеева он, Лобов, и... прочёл немую мольбу о снисхождении в глазах несчастной Капустиной. Капустина...

Глеб снова едва заметно улыбнулся и принялся рассматривать остальных.

Втиснувшись между окном и стулом с безвольным телом спящего Новикова, незаметная Алька, отвернувшись от всех, стоя опять строчила в знакомой синей тетради. Изредка она прерывала нескончаемую бурную писанину и застывала в мучительной мысли с кончиком ручки во рту. Писательница...

Между Катей и Лерой, как обычно шумно, сопел Фролов. Он запрокинул голову на спинку дивана, отчего из полуоткрытого его рта изредка вырывался короткий резкий храп. Тогда Николай вздрагивал, на секунду испуганно открывал глаза, но тут же закрывал их и забывался в тяжёлом сне. Фролов мог спать в любом положении, настолько он был измучен почти еженощными дежурствами на «Скорой». Но что поделать, Николай успел обзавестить семьёй, женой Маринкой и дочерью, и их нужно было кормить. Родители Фролова жили в глубинке и, по видимости, бедствовали, а тёща не давала ни копейки денег, да и ладно бы, однако эта неугомонная бойкая женщина с невиданно искренним энтузиазмом пилила зятя за малый фельдшерский заработок. Фрол не раз жаловался, что ему, без пяти минут дипломированному врачу, предлагалось алчной тёщей пойти зарабатывать то на склад, то массажистом.

Не хотелось бы нарваться на такую тёщу...

Хотя, Лобов, тебе не светит никакая тёща. Ты ж не женишься никогда...

— Приветствую, — нарушая тишину этого сонного царства, Глеб вошёл под лестницу.

На ходу он задел Новикова, и тот, грубо возвращённый к реальности, вскочил и с твёрдым намерением более не смыкать глаз стукнул кулаком по кнопке кофейного аппарата. Сломанный аппарат никак не отреагировал на столь решительное требование порции бодрящего напитка, и тогда Новиков нацепил очки и молча отправился вниз, вероятно, к исправному автомату.

— Я думала, ты не придёшь, — оторвавшись, наконец, от своих ногтей, Катя заметила его. Она выдернула наушники из ушей и грациозно встала с дивана. Изящно изогнувшись, игриво подала с подоконника стаканчик с кофе. — Прошу.

— Благодарю вас, мадмуазель, — в тон ей ответил Глеб и, потеснив Альку, присел на новиковский стул, украдкой наблюдая, как Лера, очнувшись от дремоты, поправляет волосы в причёске.

— Доброе утро, Глеб, — они встретились глазами, и Лера улыбнулась ему.

— Доброе, сестрёнка, — он с удивлением отметил, что нисколько не смутился Леры.

Он настолько устал, что сейчас любовные переживания отошли на второй план.

— Ты не пришёл на занятие, — Лера укоризненно смотрела на брата.

— Занят был, — коротко ответил Глеб.

— Глеб, сколько я буду отмазывать тебя в деканате? — Валя бросила выяснять отношения с Рудаковским и решила-таки провести воспитательную беседу.

Воспитательные беседы были её прямой обязанностью. По крайней мере, Валя так считала.

— Валентина, не начинай, — поморщившись, Глеб отмахнулся и в знак протеста шумно отхлебнул из стаканчика, обжегшись кофе. — Ну так как, — мужественно проглотив кипяток и едва сдержавшись, чтобы не сделать при этом страдальческое лицо, он взглянул на Леру, — поговорила с Гордеевым, чтобы забрать Дениску на выходные?

— Да, мы с Сашей завтра заедем, заберём. Дениска знает, — Лера одарила его своей фирменной полуулыбкой.

— Кстати о Денисе... Твой братишка в терапии. Можешь к нему подняться, — заметил Глеб, пытаясь стоически пережить ощутимое жжение во рту.

— Что случилось, Глеб?! — Лера резко встала с дивана и требовательно нависла над Глебом.

Глеб поспешно взял её за руку.

— Всё нормально, сестричка. Не так выразился, — он ругнул себя: когда речь шла об угрозе здоровью брата, у Лерки могла начаться бурная истерика. — Наш драгоценный братец подрабатывает больничной сиделкой. Пойдём, расскажу.

Сопровождаемый разочарованным взглядом Кати, Глеб повёл Леру в коридор и коротко рассказал обо всём, что произошло с ним за последние сутки. Бросив ожидаемо уничтожающее «это безответственно, но ничего другого я и не ожидала», Лера обиженно ушла к Денису.

Пока Лера торопливо поднималась, почти бежала, по лестнице, Глеб, любуясь, смотрел ей вслед, а потом вернулся к Кате.

— Какие планы у нас после обеда? — спросила Катя, обиженно подпиливая ногти.

— Надо отдать справку от Старковой. О ребёнке, — тихо, чтобы не слышали остальные, ответил Глеб. — Так, говоришь, наш балерун твой приятель? — он вспомнил Рыжова и тихо засмеялся.

— Кто? Костя?.. Да, Костя был единственным мальчиком в балетной группе, — ответила Катя, не отрываясь от ногтей. — Я же давно, ещё со школьных времён, занимаюсь балетом. Любительский платный уровень, но для нашего захолустья пойдёт... Всё лучше, чем валяться на диване и наедать бока… С тех пор и Костю знаю. Только он потом в балетное училище ушёл, — Катя помолчала, вероятно, вспоминая прежние времена. — А вчера я удивилась. Он был миниатюрный, изящный, а теперь такой шкаф стал, — пилочка в руках Кати противно вжикнула, отчего Глеба передёрнуло. — А ты, говоришь, учился с ним в одном классе? — спросила Катя.

— Учился, — спасаясь от назойливо-раздражающего звука пилочки, Глеб отодвинулся от Кати. — Но мы тогда не общались. Он был весь в искусстве, а я раздолбаем.

Глеб улыбнулся, отчего-то вспоминая уроки физкультуры, когда можно было выпустить пар, орать и со всего маху безнаказанно запустить мячом в тихого интеллигентного одноклассника, зная, что учитель не отреагирует на эту выходку.

— А что такое поисково-спасательный отряд, не знаешь? — спросила Катя.

— Точно не знаю. Что-то волонтёрское. Грибников спасают, детей потерявшихся, — ответил Глеб, аккуратно вставая с дивана.

По привычке хотелось куражиться. Куражом нужно было унять не оставляющее его раздражение. Он незаметно приблизился к Альке, которая, держа тетрадь на весу, быстро писала.

— Алевтина, что ты там всё кропаешь? — вкрадчиво, предвкушая Алькин испуг, тихо, в самое ухо, спросил Глеб.

Алька вздрогнула от неожиданности и резко захлопнула тетрадь, предварительно черкнув ручкой испуганную жирную полосу в пол-листа. Глеб засмеялся.

— Не смей обижать мою подругу, — лениво проронила Катя, наблюдавшая эту сцену.

— Лобов! — староста всегда была на страже порядка в группе, даже когда любезничала с Пинцетом. — Ты это брось! Приставать к Погоде! За неё, между прочим, коллектив заступиться может! — староста обвела требовательным взглядом присутствующих, но никто из студентов не поддержал Валин энтузиазм отстаивать Алькину честь.

Удовлетворённый и одновременно недовольный собой, Глеб засмеялся и, бросив Кате «до встречи», отправился в терапию проведать свою подопечную и Дениску.

Он удивился, когда обнаружил в палате ещё и Алькович. Лера, Денис и Вика — все они обступили безучастную девочку и пытались её развлекать.

— Лиза, смотри, что у меня тут есть, — Денис показывал девочке телефон в надежде заинтересовать её игрой с участием какого-то зверья.

Вика гладила девочку по спине.

Лера водила куклой перед лицом девочки:

— Лиза, какая куколка! Чмок, чмок, — и Лера, изображая поцелуй, прикладывала куклу к щеке девочки.

Глеб улыбнулся в пороге — теперь в палате было весело. Палата ожила.

Ушло напряжение.

— Откуда эти игрушки? — улыбающаяся, Лера повернулась к нему. Порозовела, ямочки вот на щеках... Родная... — Они с ней были в парке? Новые...

— Не знаю. Наверное, кто-то из сестёр принёс, — соврал Глеб.

Не хотелось, чтобы знали... Про куклу, и про медведя. Трудно было выйти из роли равнодушного папиного сынка, которому, по определению Шостко, «всё до лампочки».

— А подгузники откуда? — казалось, своим пытливым взглядом Лера видит его насквозь.

Дотошная... Строгая... Ух! За это он её и любит... Любил, поправился он. Чужая жена — не смей даже думать. Навсегда чужая... Едва заметно усмехнулся.

— Почему Лиза? — спросил Глеб, припоминая, что девочку только что называли Лизой.

— Я назвал. Нравится? Должно же быть у человека имя. Без него никак, — авторитетно, нарочитым баском, ответил Денис, обнимаясь с Глебом.

— Ну, а имя, конечно, не случайно выбрано? — тихо, на ухо, спросил мальчика Глеб. — Уж не муза ли твоя? Колись.

— Что за дичь, Глебчик! — смущённо отталкивая брата, засмеялся Денис. — Потом потолкуем.

— Ну, Лиза так Лиза, — согласился Глеб.

— Лер, — позвал он сестру в сторону, — вы тут по больнице не трепитесь, и особенно нашим не надо говорить, — предупредил он. — Понимаешь, отец её нелегально взял в стационар.

На самом деле не хотелось, чтобы о его участии в этой истории узнали товарищи. Он испытывал неловкость от своего поступка — в роли равнодушного мажора было проще жить.

— Конечно, Глеб, — Лера ласково взяла его за руку. — Какой же ты у меня… Я тебя только-только открываю.

— Ой ли? — Глеб сразу закрылся и занервничал.

Эти личные разговоры, возможно, потому что во время их создавалась иллюзия близости и душевного родства, каждый раз заставляли его переживать мучительные всплески яростной любви. Но он твёрдо решил вырвать с корнем болезненные надежды и чувства. Она замужем. За-мужем. Точка поставлена.

И всё же… Её «у меня» пело в душе.


* * *


Он не стал ждать звонка от Рыжова и позвонил сам. Тот как раз освободился, и Глеб предложил однокласснику встретиться в «Кофейном домике». Близилось время обеда.

Глеб ехал на встречу и теперь сожалел о том, что позвал Рыжова пообедать. Он не представлял, о чём они будут говорить. В школе они не общались, и теперь он напряжённо вспоминал всё, что знал о Рыжове.

Костя был из обеспеченной семьи. Дед его имел своё дело, отец-профессор преподавал в университете и, по слухам, писал честолюбивым бизнесменам диссертации, разумеется, за немалые деньги. Мать Рыжова, кажется, принадлежала миру искусства.

В классе Костю притравливали. Он был слишком изнежен, слишком чувствителен, слишком интеллигентен для шумных тинейджеров. К тому же, и это было решающим обстоятельством, он был хлюпиком и занимался балетом. Балет, в представлении беспечных и боевых подростков класса, считался позорным занятием, и потому вся мужская половина единодушно отвергала Рыжова, считая своим долгом ставить женоподобного интеллигентного хлюпика на место. Девчонки тоже не смотрели на Костю, считая того пустым местом, — им нравились парни более мужественные, «бруталы», как они назвали их между собой.

Разумеется, в те годы Глеб причислял себя к этим самым «бруталам». Сейчас он улыбнулся своей наивности.

Проезжая по узким улочкам, Глеб вспомнил, как мальчишки не раз жестоко подшучивали над Рыжовым — обстреливали из водного пистолета, крали тетради с домашней работой. Дождавшись, когда в спортивной раздевалке Костя, переодевая футболку, бросал её на лавку, крали вещи и бросали их где-нибудь за школой, а Костя оставался полураздетым. Особенно забавным считалось на уроках физкультуры зарядить Рыжову со всей силы мячом, оставив на лице «балеруна» очаровательный синяк, или в запале орать во всю глотку физруку: «Уберите этого безрукого с поля!» Развлекались, в общем. Конечно же, непосредственным участником этих шуточек был и Глеб. Но разве они, мальчишки, тогда понимали, что нельзя унижать других людей? И если бы их кто-нибудь остановил...

Но все одиннадцать лет учителя и родители были слепы, а Рыжов нем, как рыба.

Вчерашний Рыжов был уже не тот балетный хлюпик, которого Глеб помнил из школьных лет. И что-то же произошло, что так изменило Рыжова. Быть может, именно об этом и хотел спросить Глеб бывшего одноклассника, когда назначил ему встречу в кофейне.

— Приветствую, старик, — преодолевая некоторое смущение, вызванное воспоминаниями о злых шуточках, которыми он преследовал Костю, с нарочитой небрежностью поздоровался Глеб, одновременно жестом показывая молоденькой официантке, что можно нести заказанный обед.

— Здорово, — Костя выглядел усталым.

— Нашли? — спросил Глеб.

— Нет, — Костя отрицательно качнул головой.

— Справка, — протянул бумагу Глеб.

— Хорошо, — не читая, Костя свернул справку вчетверо и сунул в карман истрёпанной кожаной куртки.

Повисло молчание, неловкость которого, к счастью, сумела сгладить симпатичная официантка, тем что слишком тщательно расставляла тарелки.

— Старик, ты вообще чем сейчас занимаешься? — Глеб нашёл, наконец, подходящий вопрос.

— Техник на аэродроме. Вертолёты обслуживаю, — Костя устало взялся за еду.

— Как так? Ведь тебе прочили балетную карьеру! — не понятно, зачем Глеб сказал это.

— Да вот так, — коротко ответил Костя, не отрываясь от тарелки.

Казалось, Рыжову было наплевать на приличия.

Жизнь (да и какая жизнь? всего-то три года) изменила бывшего одноклассника. Теперь они поменялись ролями. Рыжов стал увереннее, и пожалуй, увереннее всех вместе взятых «бруталов» их класса. Это понравилось Глебу.

— Так ты не танцуешь сейчас? Бросил, как я понял? — переспросил он. — Катерина сказала, ты в училище учился.

— Бросил, — Костя разделался с первым и принялся за второе.

— Это правильно, что бросил, — отчего-то удовлетворённо похвалил его Глеб. — Не мужское это дело — ногами дрыгать на сцене. Но почему бросил?

Костя помолчал, медленно дожёвывая кусок. Судя по выражению его лицу, сомневался, стоит ли доверять столь личные вещи совершенно чужому человеку, пусть даже и бывшему однокласснику.

Сомнения Рыжова были ожидаемы. Но отчего-то остро хотелось — знать, и Глеб напряжённо ждал.

Прошло немало времени, прежде чем Костя оторвался от тарелки и посмотрел на Глеба. Их взгляды встретились — оценивающий Кости и ожидающий Глеба.

Костя усмехнулся.

— Да надоело ногами дрыгать, ты правильно подметил, — сказал он. — Всю жизнь одни насмешки. Думаешь, мне самому нравилось это занятие? Мама с папой за меня всё решали.

Знакомо, ой как знакомо...

— В одно утро встал и просто забил... Не пошёл на занятия, — продолжал Костя. — Ничего я делать не умел, поэтому вернулся в Константиновск и устроился помощником техника на аэродроме. Потом на техника выучился. Вертолётную технику обслуживаю. Там же, на вертолётке, познакомился с парнем, и тот привёл меня в поисково-спасательный отряд. Побегал с ними неофициально, потом закончил курсы при МЧС. Сначала был координатором, теперь я пилот в аэромоторной группе. Вот, вертолёт себе прикупил, — улыбнулся он.

Глеб присвистнул.

— Ничего себе! А родители как? — спросил он.

— Смирились, — Костя небрежно повёл плечами. — Куда они денутся?

— Слёзы, наверное, были..

— Ууу, и не только слёзы... И сердце, и нервы... — Костя невесело улыбнулся. — Хотел даже вернуться в балет, жаль было их. Потом подумал — это моя жизнь.

Глеб не ответил, и некоторое время они сидели молча.

Это моя жизнь... Моя...

Да, всё верно, только у него, у Глеба Лобова, не хватило духу в своё время сказать это себе. И родителям. Он всегда был безвольной куклой. Пыжился, строил из себя кого-то. А на деле — слабак и трус... И удобно-то как. За неудачи винить отца с матерью. Клясть отца за то, что засунул его в мед и при этом требовать «позвонить кому следует», чтобы вписали в зачётку нужную цифру... И это удобно, ой как удобно — плыть по течению. Потому что можно ничего не делать, отговариваясь тем, что его заставили жить не своей жизнью. А вот у Рыжова хватило воли взять ответственность за свою жизнь, хватило. Вот тебе и хлюпик...

— Кто спонсирует ваш отряд? — спросил Глеб.

Вдруг захотелось больше узнать об этой известной лишь понаслышке и окутанной ореолом романтического героизма структуре — поисково-спасательном отряде.

— Никто, — Костя снова усиленно заработал вилкой. — Все спецсредства за свой счёт, вертолёты — частные.

— То есть банкет за ваш счёт? — переспросил Глеб. — В какую сумму обходится один полёт?

— За наш, конечно же, — кивнул Рыжов. — А полёт примерно четыреста пятьдесят долларов час. Длится обычно не меньше двух часов. Вот и считай... Ещё техобслуживание. На моём «Робинсоне» некоторые детали тридцать тысяч стоят, а менять надо регулярно. Техобслуживание каждые пятьдесят часов полёта. Это всё-таки небо…

— То есть тридцать тысяч рублей и полёт не меньше девятисот долларов... — считал Глеб, — это сколько же выходит-то...

— Долларов, не рублей, — устало улыбнулся Костя. — Тридцать тысяч долларов.

Глеб присвистнул.

— Ничего себе! И что за публика к вам обращается?

— В основном частные лица, — Костя отхлебнул кофе. — Полицейские часто обращаются. Работой завалены, а материальных ресурсов не хватает. А у нас вездеходы, внедорожники, рация, навигация, кинологи. Даже лошади есть. Ага, — с неожиданной улыбкой добавил он в ответ на удивление на лице Глеба. — В холодное время в ночном лесу счёт идёт даже не на часы, а на минуты. У нас больше возможностей оперативно сработать.

— И зарплату не требуете, — подсказал Глеб.

— Так свою ещё вкладываем, — улыбнулся Костя.

— Кого ищете? — Глеб принялся раскручивать ложку между пальцев.

— Стариков, детей... Грибников... Подростки бегут... Пропавшую женщину вот вчера искали. Сейчас горячее время — грибники пропадают. По два-три человека в день ищем.

— Всех находите? — ложка в пальцах Глеба начала описывать бешеные круги.

Он вдруг занервничал — люди занимаются настоящим делом, а он бездельничает.

— В прошлом месяце четырёх потеряли. Не успели, ночью замёрзли, — вздохнул Костя.

— Костя, зачем тебе это всё надо, а? — задал главный вопрос Глеб.

Костя улыбнулся в стол. Промолчал, допивая кофе. Обкусывая губы изнутри, Глеб наблюдал, как Рыжов медленно пьёт, и ему казалось, что этот кофе в маленьком бокале не закончится никогда. Наконец Костя закончил и поставил бокал на стол. Он откинулся на спинку стула и впервые открыто посмотрел Глебу в глаза:

— Человеком я себя почувствовал, Глеб. Уважать себя стал. И не потому что в торец теперь могу двинуть, а потому что могу помочь кому-то. Могу быть нужным, — он подался вперёд, ближе к Глебу. — Не могу я спокойно спать, когда другим плохо. Денег много, а удовольствия от этого нет. Не знаю, понимаешь ты?

Ещё бы Глеб не понимал...

Он сам в последние два дня снова думал о смысле жизни. Ночные клубы, беззаботные друзья, выпивка, доступные девицы — всё это в один миг перестало интересовать его, казалось бессмысленным. Единственное, что он сейчас знал — счастье это когда кто-то счастлив, и прежде всего тот, кого ты любишь. Да вот хотя бы Дениска. Радуется его появлению, как чуду какому-то. Глаза вот светятся у мальчишки, щемится поближе, тепла добирает. В моменты встреч с братом счастлив был сам и Глеб.

— Так что? — переспросил Костя.

— Я понимаю, старик. Отлично понимаю. Сам такой в последнее время, — Глеб ощупал пальцами согнутую в кольцо гибкую ложку и взялся раскручивать её обратно.

— Я заметил... Не ожидал от тебя... поступка, — Костя неожиданно тепло улыбнулся.

— Предельно откровенно, — Глеб бросил ложку и закурил. — Помнишь меня садистом...

— Не садистом, но...

Улыбаясь, Костя почесал в затылке и не стал продолжать фразу. Вероятно, не смог подобрать деликатных слов.

— Всё меняется, — Глеб глубоко затянулся. Выдохнул в сторону. — И даже такие раздолбаи, как я.

Костя, кажется, удивился. Застыл, оценивающе разглядывая его.

— И даже такие хлюпики, как ты, — Глеб нервно засмеялся.

— Ааа, точно...

Костя тоже засмеялся.

— Возьмёшь? — серьёзно спросил Глеб, резко обрывая смех.

— Возьму. Завтра, — без раздумий согласился Рыжов. — У меня дневное. Ночью, если человек в лесу без огня и телефона, вертолёту делать нечего... Кстати, ты можешь быть нам полезен. Ты же врач, — Костя впервые с интересом взглянул на Глеба.

Врач... Резануло слух. Какой он врач-то?! Он не просто не любил медицину, он ещё ничего и не знал. Но Глеб промолчал.

— Сможешь? — спросил Костя.

— Смогу, — коротко ответил Глеб.

Расплатившись, Костя ушёл домой отсыпаться, а Глеб остался в кофейне. Находясь под впечатлением разговора, он бесцельно смотрел в окно.

Он впервые, лицом к лицу, столкнулся с людьми, и довольно состоятельными, которые бескорыстно тратят свои деньги и время на спасение человеческих жизней, не размениваясь на бессмысленные удовольствия. А Рыжов-то настоящий, не то что он, Лобов. Выходит, что прав отец-то, — разгильдяй и пьяница... И Гордеев прав...

Глядя в окно, Глеб старательно обкусывал губы изнутри.

Взгляд его упал на собор. Перед входом в поклоне согнулась девушка. На мгновение Глебу показалось, что это была Погодина. Детская серо-розовая куртка, погодинская, запоминающаяся. И кажется, её бесподобно-гламурные ботинки и видавшая виды коричневая сумка, которая при деликатном рассмотрении вполне сойдёт за винтажную. Да нет, не может быть... Глеб улыбнулся нелепому предположению, но всё же принялся ждать, когда девушка пойдёт обратно. Он посмотрел на часы — как раз перерыв. Лекции в институте начнутся только в три. Глеб выпил две чашки кофе, прежде чем девушка в серо-розовой куртке снова показалась в дверях храма. Да, он не ошибся, это была Погодина. Кто бы мог подумать — Алька. Глеб смотрел, как Алька три раза медленно перекрестилась, чередую крестное знамение с поклонами. Было странно наблюдать эту картину. Глеб попытался представить на Алькином месте Катю или Леру, и не смог.

Глядя, как Алька торопливо удаляется по аллее, Глеб тоже засобирался. Однако он не пошёл в институт, а вернулся в больницу. Чувство долга толкало его в ненавистные стены. Он ощущал себя обязанным этой девочке, которую он буквально навязал Нине.

Лиза (Глеб пытался приучить себя так её называть, должно же быть у человека имя) спала. Глеб недолго постоял в дверях, наблюдая, как девочка вздрагивает во сне, потом зашёл к Старковой.

— Глебушка! Ты ещё здесь? — удивилась Нина, мельком взглянув на него.

Она писала у себя за столом.

Не отвечая, Глеб сел на диван. Молчал. О чём было говорить? О том, для чего он притащил ребёнка? И что теперь с ним делать? Особенно если он уже не может отказаться от него.

— Глеб, ты не волнуйся. Иди домой. Я присмотрю за девочкой, — деловито сказала Нина, не отрываясь от своих бумаг.

— Почему она не разговаривает? Почему реакция слабовыраженная? — спросил Глеб. — Её осмотрел психиатр?

— Филюрин? Филюрин смотрел, — Нина отложила бумаги в сторону. Взяла другие из большой стопки на столе. — Предполагает, что это обычный шок и при благоприятных обстоятельствах все нарушенные функции будут быстро восстановлены.

— Вы сказали про ночные проблемы?

— Сказала. Филюрин просил понаблюдать. Не волнуйся так.

— Хорошо, — Глеб безучастно смотрел в пол. Мутило. Мучили слабость и ломота во всём теле. Он вспомнил о Лере. — Долго наши тут были?

— В два ушли на занятия, но Алькович обещала забежать после лекций и посидеть с девочкой.

— С Лизой, — уточнил Глеб.

— С Лизой. Пусть будет Лиза, — согласилась Нина.

— Её мать так и не нашли, — зачем-то сказал Глеб.

— И уже не найдут. Скорее всего, девочку бросили. Судя по её запущенной осанке и заторможенности, могу предположить, что мать просто избавилась от неё, — заметила Нина, заполняя очередную историю болезни.

— Неужели так бывает? — задумчиво спросил Глеб.

— Бывает, Глебушка, всё бывает, — деловито ответила Нина.

— У вас нет ничего об оказании первой медицинской помощи? — попросил Глеб. — Если есть, дайте алгоритмы.

Нина порылась в столе и извлекла оттуда тонкую книжку.

— Вот... Зачем тебе?

— Для общего развития, — уклончиво ответил Глеб и взял книгу из Нининых рук. — Я пойду тогда, — он встал.

— Иди, иди, не переживай, — кивнула головой Нина. — Я и сегодня, и завтра дежурю. Я женщина свободная, — Нина грустно улыбнулась, — вот семейных и освобождаю. Пусть побудут с мужьями, с детишками.

Голос Нины звучал так тоскливо и сама она за столом казалась такой одинокой, потерянной, что стало не по себе. Захотелось поддержать.

— Всё будет у того, кто умеет ждать, — выдернул он из памяти красивую фразу какого-то литературного гения. — А вы умеете ждать, — склонившись над столом, Глеб сжал Нинину руку. — Всё будет хорошо. Обещаю.

Твоими бы устами, Глеб, твоими бы устами…

Бросив карандаш, Нина сидела, задумавшись. На душе вдруг стало легко, хорошо. Спокойно. Глеб сказал: всё будет. Почему-то Нина верила ему. Отчаявшаяся обрести счастье, такое же, как у всех вокруг, она ещё сильнее, чем в детстве, верила в сказки.


* * *


Эту ночь Глеб провёл в родительском доме. Он проник в комнату Дениса через окно, и они снова говорили и не могли наговориться. Потом крадучись Глеб пробрался в свою комнату. Уставший, он бросился на кровать, в чём был, и начал уже засыпать, как вдруг вспомнил, что не написал Лере. С трудом вырывая из сна измученное сознание, он сел и включил телефон — двенадцать пропущенных от Кати. Не слабо. А как же это он так пропустил-то? Ну да, он же сам поставил телефон на беззвучку, когда заходил к спящей Лизе. Для звонка было позднее время, поэтому Глеб написал сообщение «Встретимся завтра. Позвоню. Спи, котёнок». Катя ответила тут же и резко: «Ты предатель». «Исправлюсь», — пообещал Глеб. Катя промолчала.

«Сестричка, доброй ночи». Её нежное «Братик мой…» пришло в ответ в ту же минуту.

Сжав в руке телефон и с этим «братик мой» в сознании, Глеб уснул мгновенно, потому что сегодня он прожил важный и трудный день. Впрочем, теперь, после возвращения из длительного запоя к нормальной жизни, каждый день его был ступенькой, ведущей вверх.

Глава опубликована: 29.05.2021

ДЕНЬ ПЯТЫЙ. ДОБРОВОЛЕЦ.

Эту ночь Нина по обыкновению провела в терапевтическом отделении в больнице.

После расставания с Гордеевым она редко появлялась дома. Тишина давила на неё. Дома Нина острее чувствовала одиночество.

Та ночь, когда Глеб устроил переполох в её размеренной тоскливо-одинокой жизни, была исключением. В ту ночь измученная ночной работой Нина решила выспаться и отправилась домой.

И вот результат — Нина сидит у постели спящей девочки Лизы. Она врач, но при этом совершенно не знает, что делать с ребёнком. Нина в сотый раз ругает себя за то, что ответила на телефонный звонок младшего Лобова. Тяготясь новой ролью сиделки, Нина сокрушается, что теперь вынуждена расплачиваться за участие в благородном ребячестве самонадеянного мальчишки.

Присутствие девочки угнетало Нину. Нет, она и раньше помогала Гордееву — забирала «полечить» витаминками истеричных особ, нашедших у себя кучу надуманных болячек и не желавших покидать стены учреждения, устраивала на зиму бездомных, выхаживала их. Но ребёнок — другое дело. Его не оставишь в палате и не уйдёшь по своим делам. С ним нужно разговаривать, играть, причёсывать, наконец.

Нина мечтала о семье, но при этом ей трудно было изменить сложившийся образ жизни одинокой женщины.

Минувшую ночь Нина провела в палате Лизы.


* * *


Сегодня Глеб спал дольше обычного.

Он проснулся от звяканья посуды в кухне. Тонкий, едва уловимый аромат чего-то из духовки проникал через дверь. Замерев, Глеб гадал, что мама готовит на завтрак. Он всегда любил субботнее утро, когда семья не спеша собиралась за утренним чаем.

Глеб сладостно потянулся и тут обнаружил, что лежит на кровати в одежде. Вместе с этим открытием пришло осознание, что сейчас ему не выйти в кухню к матери и не обнять её, не сесть за стол и, потирая от удовольствия руки, не ухватить озорно за спиной матери какой-нибудь аппетитный кусок. Очарование субботнего утра исчезло. Глеб рывком сел и посмотрел на часы — восемь.

Он тихо проскользнул в собственную ванную комнату и начал быстро приводить себя в порядок. Смывая со щётки зубную пасту, увидел, как засветился экран телефона — Рыжов. Принимая звонок, Глеб похвалил себя за то, что догадался поставить телефон на беззвучный режим.

— Не передумал? — спросил Костя без предисловий.

— Нет, — второпях Глеб сглотнул зубную пасту.

— Тогда через полчаса на вертолётной площадке. Аэродром знаешь где?

— Буду, — коротко ответил Глеб и отключился.

Он наспех собрался и, дождавшись, когда мать, встав к кухонной раковине, включит воду, проскочил через гостиную на улицу.

Он прикрыл входную дверь и на секунду прислонился к стене дома — унизительно. Протолкнул внутрь подступивший к горлу ком, сделал два коротких выдоха. Унизительно прятаться в собственном доме. Но как быть?

…Костя был уже на аэродроме. Он копался во внутренностях вертолёта, проверяя готовность белого винтокрылого красавца к полёту. Утренний туман висел в воздухе, тянуло зябкой сыростью. Скидывая с себя дрожь, Глеб энергично повёл плечами, в очередной раз удивлённо отметил — суббота, нормальные люди спят, а эти…

— Жди там, — Костя махнул рукой в сторону небольшого крытого здания, напоминающего ангар, со стеклянными стенами, дающими большой обзор изнутри помещения.

Глеб направился к ангару, оказавшемуся импровизированным пунктом управления вертолётным подразделением поисково-спасательного отряда «Сокол». Внутри уже находился знакомый Глебу Мишаня, которого он видел в тот вечер в парке около девочки. Мишаня настраивал рацию.

Поздоровавшись, Глеб сел на единственный тут облезлый стул и, вжав голову в плечи, принялся торопливо просматривать брошюру с алгоритмами первичной врачебной помощи, взятую накануне у Старковой. Ещё бы, ведь он — врач! Врач, который не знает ничего…

А вот несуразный Пинцет когда-то спас прохожего, умудрившись сделать торакоцентез иглой для футбольного мяча.

И опять, в очередной раз, отвлёкшись от чтения, Глеб задал себе вопрос: что он делает в медицинском? Он просто бездарно тратит свою жизнь. И Гордеев, и Новиков правы — врачом-то он не будет. А кем он будет? Ну, пройдут студенческие годы, получит он диплом — и что? Он пересел на любимого конька: пытаясь оправдаться за формальное обучение в институте, Глеб напомнил себе, что хотел пойти в экономический, а родители засунули его в мед. Но память не дала жалеть себя — а как же Лера? Она вот мечтала стать художником, но ради Дениски отказалась от мечты. Однако вынужденное пребывание в медицинском вузе не мешает ей отлично учиться. Гордеев даже доверяет ей сложные случаи. Значит, дело не в том, любишь ли ты свою профессию. Наверное, дело в самом человеке — стоящий человек делает хорошо то, чем он в данный момент занимается.

Его защита самого себя развалилась, и потому, дав отвод внутреннему адвокату, Глеб снова взялся за изучение пособия.

— Стартуем! — позвонил на пункт Костя.

На ходу застёгивая пальто, Глеб вслед за Мишаней побежал к вертолёту и не успел опомниться, как они оказались в воздухе — Костя за штурвалом, Мишаня с рацией и он, Глеб, с книгой в руках. Глеб посмотрел на брошюру и, свернув трубочкой, торопливо сунул её в карман.

— Быстро мы, однако, — заметил он.

— Вертолёт должен быть готов к немедленному вылету, это часть работы, — ответил Костя. Сегодня он был собран и сосредоточен.

— Куда мы? — спросил Глеб.

— В Западном лесу потерялся дед с двумя внуками, — ответил Костя. — Пацанам десять и семь. Ситуация идеальная, так что отработаем быстро. Только вот не уверен, спасём ли деда. Восемьдесят четыре, — пояснил он, едва взглянув на Глеба. — Позавчера, часа в два дня, пошли за грибами, заблудились. Кто вообще додумался доверить детей дряхлому старику?.. Получается, что в лесу они пробыли почти двое суток, — рассуждал он. — То есть две ночи. Это главное. Самое страшное для пропавших время — ночь. Можно замёрзнуть.

— А связь с ними? Есть? — спросил Глеб.

— Я же говорю, сегодня идеальный случай, — Костя был даже доволен. — У пацанов у каждого по сотовому. Правда, за время переговоров с родственниками они почти посадили их. Плохо, когда телефон сел. Знаешь, что меня удивляет? — Костя опять быстро взглянул на Глеба. — То, что почти никто из грибников не выходит с полностью заряженным телефоном. Все как будто прогуляться в соседний двор идут. Спичек почти ни у кого нет. Одежды яркой — тоже. Все как один — в камуфляже, а с воздуха его попробуй разгляди.

Рация Мишани загудела. Звонил кто-то из родственников пропавших.

— Прекратите названивать детям. Вы им телефоны посадите, — сердито сказал по рации Мишаня.

Потом он набрал одного из мальчишек, вероятно, постарше.

— Парень, отключите один из телефонов. Совсем отключите, — Мишаня чётко и быстро инструктировал мальчика. — Поставь свой телефон в режим энергосбережения, отключи все приложения. На звонки родных не отвечай. В зоне неуверенного приёма телефон быстро разряжается. Понял? Как дедушка?

— Дедушка упал и лежит... Мне кажется, у него сердце, — ответил мальчик и хотел ещё что-то добавить, но Мишаня не дал ему сказать.

— Стойте на месте и ждите моего звонка, — Мишаня отключился.

Они летели уже минут десять. Глеб глянул вниз. Огромный лес пугающей чернотой раскинулся под ними. Каково этим пацанам сейчас там, да ещё и с умирающим дедом?

— Как они решились пойти туда? Такой огромный лес, — не удержался он.

— Поверь, это обстоятельство никого не останавливает, — улыбнулся Костя. — Грибники думают, что знают лес как свои пять пальцев... А мы в этом лесу четырёх в прошлом месяце оставили, не успели, — с горечью добавил он. — В данном случае больше поражает легкомыслие родителей пацанов... Отпустить их в лес со стариком, — помолчав, продолжал Костя.

— Однако, Костян, сейчас нам это на руку, — вмешался Мишаня. — Дед не даёт пацанам возможности уйти и заблудиться окончательно.

— Это точно, — ответил Костя.

— Примечательно, что у парней телефоны два дня держатся, и это на интенсивных звонках, — заметил Глеб.

— Видать, парни простые. Они из совхоза. Навороченные телефоны быстро разряжаются. А у них, наверное, дешёвые трубки, может, ещё и кнопочные. Такие зарядку по две недели держат, пока новые, — ответил Мишаня.

Глеб ещё раз выглянул вниз — ничего представляющего интерес. Он откинулся на спинку кресла и начал думать.

А подумать нужно было — собрать воедино всё, что он знал о переохлаждении и о сердечных приступах. В голове была пустота. Сейчас ему казалось, что он ничего не знает. Вообще ничего, как будто не он протирал штаны три курса в медицинском. Однако, собравшись, он всё-таки начал вспоминать.

Переохлаждение, или гипотермия, бывает трёх степеней — лёгкой, умеренной и тяжёлой. При лёгкой наблюдается незначительное расстройство речи, при умеренной — уже спутанность сознания и галлюцинации.

Что происходит с организмом, попавшим в экстремально низкие температурные условия? Ну например, вот как было с тем легендарным грузчиком, история которого стала наглядным пособием по выживанию во всех медицинских вузах страны. Этого грузчика по чьей-то халатности заперли в рефрижераторе, но он не растерялся и всю ночь как заведённый перекладывал ящики с одного места на другое. Он выжил.

А если бы сел или заснул?

Если бы сел, то сценарий развивался бы совершенно иначе.

Итак, грузчик сидит в морозильной камере. Температура его тела достигает нормального показателя 36,6 градусов и начинает снижаться примерно на градус в час. И это при условии активного движения.

36 градусов — и вот уже рецепторы посылают сигнал SOS в мозг. Гипоталамус, участок мозга размером с горошину, даёт команду капиллярам на поверхности тела сузиться. Первыми начинают замерзать конечности.

После 35 градусов организм входит в зону переохлаждения. Начинает ощутимо подтряхивать — это мышцы сжимаются сильнее и чаще, чтобы придать телу больше тепла. Ферменты мозга работают менее активно, из-за чего человек перестает ясно мыслить.

С каждым потерянным градусом температуры тела уровень метаболизма (обмена веществ в организме) падает на 3-5%. После отметки в 34 градуса рассудок покидает человека. Ниже 33 градусов наступает состояние апатии, при 32-х — ступор.

Всё, организм в зоне крайнего переохлаждения. При 31 градусе тело бросает попытки согревать себя дрожью. Кровь сгущается, потребление кислорода падает более, чем на четверть. Примерно при 29.5 градусах организм окончательно и бесповоротно сдаётся.

Глеб вспомнил, что преподаватель на занятиях рассказывал, что, попав в зону экстремальных температур, нельзя останавливаться. Нужно двигаться вперёд, к спасительному теплу, но двигаться экономно, поддерживая теплообмен и ресурсы выносливости организма на определённом уровне.

Но сегодня был другой случай. Старик, восемьдесят четыре...

Вертолёт уже летел над лесом.

— Начинаем поиск, — сказал Костя.

Мишаня включил рацию:

— Приём, пацаны.

— Да, дяденька, — ответил мальчик, вероятно, старший.

— Стоим на месте и слушаем звук вертолёта, смотрим в небо. Как увидите вертолёт или услышите звук, сообщаете мне. Телефон не отключаем, — строго сказал Мишаня.

Вертолёт ещё какое-то время кружил над лесом, когда по рации раздалось радостное:

— Всё! Видим, видим! Мы под вами!

Вертолёт пошёл на снижение, и вот уже и пилот Костя, и поисковик-спасатель Мишаня, и Глеб увидели мальчишек, которые прыгали на месте и кричали, размахивая руками. Глебу даже удалось разглядеть их радостные чумазые лица. Вначале равнодушный, но вскоре захваченный делом поиска детей, он и сам выдохнул с облегчением. Довольный быстрой развязкой, Глеб взглянул на спасателей. Их лица оставались невозмутимыми. Ни радости, ни облегчения — ничего.

Вертолёт всё кружил над мальчишками и не садился, а потом стал набирать высоту. Глеб видел, что мальчишки отчаянно замахали руками.

— Стоим на месте, — невозмутимо передал по рации Мишаня. — Стоим и ждём.

— Куда мы? — спросил разочарованный Глеб.

— Нет площадки для посадки, — спокойно ответил Костя. — Сядем десяток квадратов левее. Вообще лучше бы МЧС вызвать, но попробуем сами.

Они приземлились на обширной, поросшей мелким кустарником поляне и потом прорывались через бурелом. Глеб ещё из вертолёта оценил предстоящий маршрут и сбросил пальто. Лес был хоть и голый, но частый. Ноги утопали в жидкой болотной грязи, но Глеб не чувствовал ни холода, ни того, что ледяная вода постепенно заполняла его ботинки. Они шли молча, то и дело спотыкаясь о валежины. Наконец добрались до пострадавших.

Надо было видеть, с какой радостью бросились к ним мальчишки, как они обнимали их, словно родных. Старший, тот, с которым всё это время вёл переговоры спасатель Мишаня, разрыдался.

Пока Мишаня разбирался с детьми, Костя и Глеб подошли к деду. Он лежал под берёзой и стонал.

— Что скажешь? — спросил Костя.

— Это не сердечный приступ, это переохлаждение. Возраст подвёл, — убеждённо ответил Глеб, хотя он был далеко не уверен в самонадеянно присвоенном с лёту диагнозе. — Будем реанимировать, — с показным спокойствием добавил он и, повернувшись к Косте, широко улыбнулся.

Демонстрируя непоколебимую уверенность, Глеб взвалил деда на плечи и пошёл обратно к вертолёту. Его обогнали поисковики с мальчишками на руках. Их ноша была на порядок легче. Они снова шли через бурелом, утопая в ледяной жиже. Подгоняли стоны деда и окоченевшие мальчишки, обутые в тонкие резиновые сапоги.

Глеб зацепился за ветку. Кажется, порвал спортивную куртку, но в данный момент ему было это безразлично. Всё его существо было устремлено к вертолёту, который доставит полуживого деда в спасительные больничные стены. Глеб уже представлял, как послышится сигнал «Скорой», как засуетятся врачи, как стремительно повезут на каталке деда по петлистым больничным коридорам, и перед глазами его почему-то возникали озабоченные лица Гордеева, Старковой и Тертель.

Врачи, скорее к врачам... Упрямо пробираясь через лес, Глеб отметил, что уже второй раз за прошедшую неделю он думает о врачах как о последней надежде.

Изучать инструкции из брошюры при посторонних было неудобно, поэтому в вертолёте Глеб лихорадочно вспоминал всё, что делала Старкова, когда он принёс Лизу к ней в дом.

— Гипотермия средней степени. Живучий дед, — он ткнул пальцем в небо. Замерил температуру тела — попадание.

Глеб раскрыл ноги деда и, преодолевая брезгливость, начал растирать их найденным в аптечке спиртом, попутно маленькими глотками отпаивая старика тёплым чаем из Мишаниного термоса.

— Одеяло, — он вопросительно повернулся к Рыжову.

— Там, — Костя махнул рукой себе за спину.

Глеб нашёл одеяло, укутал деда.

«Шок от перегрева»... В памяти всплыли институтские практические занятия. Тогда преподаватель, практикующий реаниматолог, рассказывал студентам, что жертвы переохлаждения нередко умирают от «шока от перегрева», и часто уже в больничных стенах, когда при проведении согревающих мероприятий (переобогрева) суженные капилляры расширяются все разом, вызывая резкий скачок давления и крайнюю нестабильность сердечного ритма. Даже незначительное движение сильно переохлаждённого человека может спровоцировать «шок от перегрева». Преподаватель рассказывал тогда, что в восьмидесятом году после крушения лодки было спасено шестнадцать датских моряков. Они находились в ледяной воде Северного моря более полутора часов. Датчане оказались крепкими ребятами и от госпитализации отказались. Спустившись со спасательного судна, они зашли в местное заведение выпить горячего чая. Выпили и тут же умерли. Все шестнадцать человек.

Дед, конечно, не в северных морях тонул, но — двое суток в лесу, осенний холод, преклонный возраст...

На всякий случай Глеб слегка приоткрыл одеяло, оставляя организму старика возможность самому регулировать температуру.

Всё это время он хлопал старика по щекам, потому что замерзающим людям нельзя давать засыпать.

Глеб не знал, делал ли он достаточно для спасения пострадавшего. Единственной его надеждой была «Скорая», которая уже была вызвана спасателем-поисковиком Мишаней и ожидала на вертолётной площадке. Хотелось поскорее сдать настоящим врачам этого стонущего старика. Глеб чувствовал полное бессилие и стыд. Стыд — перед этими крепкими ребятами, Мишаней и Костей, в личное время бескорыстно помогающим людям.

Если бы они знали…

Глеб взглянул на притихших мальчишек, поймал на себе восторженный взгляд старшего. А парень считает его героем... Глеб усмехнулся. От досады на себя он снова кусал губы изнутри.

На площадке вертолёт ожидали другие спасатели, «Скорая», полицейская машина и родители мальчиков. Мать с отцом бросились обнимать чумазых, с посиневшими губами, сыновей, потом эмоционально благодарили спасателей.

Глеб отошёл в сторону и теперь смотрел на бурную встречу, как во сне ощущая чьи-то благодарные, короткие объятия...

Что-то изменилось. Что-то безвозвратно изменилось. Это было неведомое ранее чувство. Впервые было радостно за других. За чужих...

— Везите в центральную, — попросил Глеб пожилого фельдшера, помогая занести стонущего старика в карету «Скорой».

Фельдшер не ответил, сосредоточенно устраивая старика на носилках.

— Главный момент вашей работы? — шепнул Глеб Косте, с удовлетворением наблюдавшему за встречей родственников.

Костя кивнул.

— Ты сейчас иди домой, отмывайся, — Костя доброжелательно оглядел грязного и оборванного Глеба, — а моя смена только началась. Но больше я тебя не возьму. Хватит с тебя на сегодня, — Костя похлопал Глеба по плечу.

— Ладно, звони, старик, если что, — насвистывая и прокручивая на пальце кольцо с ключами, Глеб отправился к машине.

Домой пойти он не мог, дома была мать, поэтому он заехал в кофейню, накупил еды и припарковался у Катиного подъезда. Покурив, Глеб сделал звонок Денису и убедился, что Лера выполнила обещание и забрала брата на дачу к Куратовым. Второй его звонок разбудил Старкову, только что задремавшую после беспокойной ночи.

— Добрый день, Нина Алексеевна! Как она? — спросил Глеб, жуя бутерброд.

— А, это ты, Глеб? Добрый день, — сонным голосом ответила Старкова. — Всё хорошо, ночь пережили.

— Тяжело было? — спросил Глеб.

— Нет, нет, что ты, — соврала Нина.

Ей казалось неприличным признать, что она, женщина, тяготится маленьким несчастным ребёнком, которого, по определению, обязательно нужно жалеть.

— Вы следующую ночь тоже дежурите? — спросил Глеб. — В любом случае я приеду и посижу с ней, — пообещал он. — Я вечером подъеду.

— Не надо. Зачем? У нас медсёстры есть. Попрошу подежурить, а ты отдыхай, — отказалась Нина. — В выходные надо отдыхать.

— Нет, я приеду, — ответил Глеб и отключился.

Всё его существо рвалось к тёплой Кате.


* * *


Когда Глеб возник на пороге её квартиры, с растрёпанной причёской, грязный, в оборванных брюках и в ботинках, коричнево-серых от полузасохшей грязи, с пакетом под мышкой, Катя даже вскрикнула. Она пропустила Глеба в прихожую и взяла протянутый пакет.

— Что случилось, Глеб?! Я так и знала, что у тебя проблемы. Ты что, под мостом ночевал? — говорила она, помогая Глебу снять пальто и ужасаясь виду его одежды.

Глеб ничего не объяснил, попросился помыться. Катя снова обиделась, но пустила его в ванную, а сама занялась обедом.

Через полчаса Глеб был отмыт и облачён в вещи Катиного брата, ботинки его были также отмыты и поставлены в сушилку для обуви, одежда загружена в машинку.

Они сидели в Катиной кухне. Глеб жадно ел, рассказывал анекдоты, а Катя довольно смеялась. Всё-таки нравился ей этот странный человек своей непредсказуемостью. Или недосказанностью...

А у Глеба было, и правда, хорошее настроение. Сегодня он участвовал в спасении людей, и это правильное жизненное наполнение — отдавать, дарить, радовать. Он вдруг решил, что, даже тяготясь учёбой, будет прилежнее изучать медицину, чтобы больше не попадать в такие нелепые ситуации, как сегодня, когда он совсем не знал, что делать со стариком.

— Пойдём в ночной клуб? Сегодня наши собираются, — предложила Катя. — Я хотела позвонить и позвать тебя, но ты явился сам.

— Извини, котёнок, у меня дела, — отказался Глеб.

— И как зовутся эти дела? — нахмурилась Катя.

— Лизавета, — шутливо ответил Глеб.

— Ах, вот как! — Катя ревниво надула губки. — Кто эта гадкая особа?

— Расслабься, она вне конкуренции, — засмеялся Глеб. — Помнишь девочку из парка? Ты бы сходила к ней. Не подежуришь у неё завтра пару часов?

— Извини, не могу, — Катя отвела взгляд в сторону.

Кате совсем не хотелось тратить воскресный день на какого-то чужого ребёнка, да ещё и на такого, с которым не знаешь, как обращаться. Дети её вообще мало интересовали.

— Принято, — кивнул Глеб.

— Почему ты так заинтересован в судьбе этого ребёнка? — серьёзно спросила Катя.

— Видишь ли, — Глеб пытался подобрать слова. Сказать, что девочка напоминает ему Леру, он не мог, а врать в очередной раз не хотелось, — я... как бы сказать...

— Скажи прямо! — перебила Катя. — Ты всё время юлишь! Ты можешь быть откровенным хоть раз? — голос её звучал по-прокурорски требовательно.

Глеб не ожидал такой атаки.

— Ну, так почему ты так заботишься об этом ребёнке? — переспросила Катя.

— Да я и сам не знаю, — отмахнулся Глеб. — Но когда узнаю, тебе первой сообщу, — усмехнулся он. — Что там у тебя? — желая переменить неудобную тему, он дотянулся до барной стойки и двумя пальцами стянул кипу бумаг. — Что это? — он быстро пробежался глазами по бумагам. — МРТ-обследования? Болеешь? — встревожился Глеб. — Кать, что это? — он снова пробежался взглядом по бумагам. — Томография позвоночника... А это? — он хотел посмотреть другой лист, но Катя отобрала у него бумаги.

— Зачем тебе? — сказала она, складывая бумаги вчетверо. — Обычные обследования.

— Ну да, как общий анализ крови... То-то я смотрю, каждый второй у нас в стране в томограф лезет. Просто в кайф в капсулированном гробу поваляться, — возразил Глеб. — Кать, чем болеешь? — Глеб обнял Катю за талию и заглянул ей в глаза.

— Да не грузить, Глеб! Я же сказала, всё нормально, — Катя слегка оттолкнула Глеба, но он не отпустил её. — Ну ладно... — Катя сдалась. — Были подозрения на межпозвонковую грыжу... издержки балетного ремесла, — Катя потёрла ладонью шею, тряхнула плечами. — Но обследование не подтвердило! Не грузись.

— Но что-то же беспокоит, — не верил Глеб.

— Вот в понедельник пойду к врачу и всё узнаю. Скорее всего, банальный остеохондроз, — раздражённо ответила Катя. — Я не люблю о болячках... Мы же не старики, Глеб.

— Ну, смотри. Ты там осторожнее, не занимайся пока... И нестероидными давай уколю, что ли, — предложил Глеб, ощупывая Катину шею. — Сходить в аптеку? — предложил он. — «Мовалис» хорошо купирует болевой синдром.

Не отвечая, Катя встала и, пошарив на столешнице холодильника, достала ампулы.

— Вот! Вот твой «Мовалис»! Уже колюсь. Так что давай, Глеб, о чём-нибудь другом поговорим... И кстати, я даже тысячу сэкономила на обследованиях.

— Как так?

— Да, даже не знаю... — Катя помрачнела. — Понимаешь, у меня фишка есть. Я всегда за всё плачу. Всё. В транспорте я зайцем не поеду. Чужие деньги с дороги не подниму... Понимаешь?

— Пока нет.

— Ну, у меня принцип такой — если ты украдёшь, то и у тебя убудет. Поэтому я всегда внимательно отношусь к своим долгам. А эта тётка из кабинета... Сижу я, значит, единственная в очереди на МРТ, а она подходит и тихо так спрашивает: «Вы чем будете платить, наличкой или картой?» Ну я ей говорю — картой. Она спрашивает: «Чья карта?» Я ей — сберовская. А она: «Если картой, то шесть тысяч, а наличкой — пять». И потом так тихо и убедительно добавила: «Идите, в холле терминал стоит от Сбербанка, снимите деньги. Пять тысяч за два МРТ». И ещё повторила так: «Пять тысяч» — и пошла в кабинет. Ну, я сижу такая вся растерянная. Я-то знаю, что каждое МРТ стоит три, и знаю, что тётке просто денег срубить надо. Она потом пойдёт и мои три отнесёт в кассу, а две себе возьмёт. Но это же афера! — возмущённо сказала Катя. — Но я всё равно пошла, сняла и отдала ей.

— Ну тогда я ничего не понял, — пожал плечами Глеб. — Если не нравится, платила бы картой. Твоё право.

— Моё, кто бы сомневался, — согласилась Катя. — Только знаю я, что тётка обмануть свою больницу хочет и, понимаешь, жалко мне тётку. Она же на меня рассчитывает, вроде как просит... А потом пришла в другой кабинет. Вместо того чтобы накладную выписать на оплату, у меня тоже денег попросили. Вы можете, говорят, в кассу заплатить, а можете здесь. Ну, я рукой махнула и отдала на руки.

— Ну понятно, сплошь нищие Степанюги... Ты где делала? — спросил Глеб, ничему не удивляясь.

— В диагностическом... И нехорошо мне как-то... Понимаешь? Как будто я сама аферистка. Вот, жду теперь, где убудет. Получается, раз из-за своей непонятной неловкости не смогла отказать, то тоже участвовала в этом обмане.

Глеб улыбнулся, подвинул к девушке бокал с чаем.

— Смешная ты, Катерина, право. Ну причём здесь — убудет? Здесь речь об обыкновенном вымогательстве... О том, что из какой-то ложной скромности и сострадательности мы сами поощряем это вымогательство. Ты послушай наш многострадальный народ. Глас его, так сказать. Народ всё жалуется, жалуется... На чиновников, на врачей, на рвачей. А сами люди что делают?

— Как что? Взятки несут!

— Именно. Живёт в народе холоп, понимаешь? Это холопское, и ничем его не вытравишь...

...И всё-таки он устал после поисковой операции. Всё это новое, пережитое за утренние часы, валило с ног. Он попросил Катю дать ему пару-тройку часов на сон и проспал все пять.

Потом они пили чай, уже в комнате, расположившись на диване за стеклянным круглым столиком на колёсиках, который не желал послушно стоять на месте и отъезжал от дивана.

— Поменяю колёса на досуге, — пообещал Глеб.

К вечеру они разошлись. Глеб отвёз Катю в ночной клуб, а сам, накупив в ближайшем супермаркете еды и лакомств для ребёнка, отправился в больницу.


* * *


…Сегодня Глеб был более уверен, чем вчера. Его самооценка ощутимо возросла. Несмотря ни на что, он стал себя немного уважать, поэтому без смущения зашёл к Лизе в палату.

Девочка сидела на кровати всё так же неподвижно, сжимая цепкими пальцами мягкую куклу, которую накануне принёс Глеб. Нина читала книжку. Лиза не мигая смотрела на Нину, лицо её не выражало никаких эмоций.

— Ну, как наши дела? — Глеб взял девочку на колени. Он погладил её по жидким чёрным волосам. — Изменения есть? — он перевёл взгляд на Нину.

— Нет, — вздохнула Нина.

— Ну-ка, смотри, что я принёс.... Всё тебе, — Глеб одной рукой начал доставать из пакета конфеты, бананы, печенье и другие всевозможные сладкие мелочи, которые обычно в изобилии раскладывают у кассы любого магазина.

— А я сейчас чай организую, — обрадовалась Нина.

Приход Глеба облегчил её положение, так как она устала развлекать девочку, смотрящую в одну точку. Глеб появился такой бодрый, такой свежий и уверенный, что на душе Нины стало легко.

Потом, устроившись в Нинином кабинете, они пили чай. Глеб шутил и тормошил девочку, не спуская её с колен. Нина смеялась. Она давно уже не смеялась. Странно, но Глеб принёс в этот день её жизни праздник.

«Вот так могло быть с Сашей», — мелькнула мысль. Сколько тепла и нежности она могла бы дать мужу и детям. Сколько вкусных блюд приготовить для них. Её семья могла бы быть самой-самой... Самой счастливой…

И эта девочка Лиза теперь уже не казалась Нине такой уж тяжёлой в общении. Наоборот, следуя примеру Глеба, Нина тоже с удовольствием обнимала её.

— Ты знаешь, что у тебя брюки и куртка рваные? — смеясь, спросила Нина.

— Знаю, — ответил Глеб. — Фигня!

— Ой, как грубо, Глебушка, — поморщилась Нина. — Но это правда! — рассмеялась.

Они гуляли по пустым больничным коридорам. Глеб держал Лизу на руках, а Нина шла рядом. Они говорили обо всём на свете — у каждого из них давно не было собеседника. Не сговариваясь и не озвучивая этого, они оба примеряли на себя семейные роли. И у обоих было одинаковое чувство, что именно такой — слаженной, весёлой и уютной — должна быть семья.

..........

— Так! Я что-то не понял! Нина Алексеевна, давайте-ка вы сами.

Глеб растерянно стоял над неподвижной девочкой. В руках он мял подгузник.

— Нина Алексеевна! — снова позвал он через плечо.

— Что такое, Глебушка? — Нина заглянула в кабинет. — Не шуми. В отделении тихий час.

— Вернее, ночной сон... Нина Алексеевна, я не понял, как это надевается, — Глеб озадаченно взмахнул подгузником. — Оно смехотворно мало! Давайте лучше вы.

— Не поможет, Глебушка, — Нина улыбнулась. — Прошлой ночью я не смогла надеть. Ты купил не того размера, а я, прости, забыла купить другие.

— Что, тут ещё и размер есть? — удивился Глеб.

— А как же? Как и у твоей одежды.

— И как вы выкрутились?

— Да как наши бабушки, — засмеялась Старкова. — Положила Лизу на клеёнку, утром помыла.

— Нет, на клеёнку не пойдёт, — не согласился Глеб. — Это что же получается, ребёнок всю ночь мокрый будет? Ребёнки, они в грязи жить не могут, ребёнкам чистота нужна, — передразнил он волка из известного советского мультфильма. (1)

— Ну, ты можешь встать и поменять белье, — смеясь, посоветовала Старкова.

— Среди ночи? Только этого ещё не хватало! — притворно возмутился Глеб. — Но, думаю, мы найдём выход на эту ночь, — Глеб поднял подгузник повыше и покрутил его перед своим носом. — Дайте-ка ножницы, Нина Алексеевна. Попробую усовершенствовать данную модель. Ночь протянем, а завтра куплю другие. Какого размера брать?

— Думаю, пятёрки хватит, — ответила Нина, рассматривая пачку подгузников и одновременно — девочку. — Лучше с запасом. И давай без липучек.

Она тоже была неопытна в таких делах.

Глеб подрезал резинку, потом, смущаясь, надевал подгузник на довольно большую уже, серьёзную девочку. Укладывал её, безэмоциональную, спать, пристроившись рядом на узкой неудобной больничной кровати. Он хотел спеть Лизе колыбельную, но вдруг забыл слова. Потом всё же вспомнил — про волчка, из детства. «Придёт серенький волчок и ухватит за бочок», — кажется, он пропел это сотню раз, хотя девочка уснула в ту же минуту, как он предложил ей «закрыть глазки».

Всё это было так непривычно, так ново в его жизни. Он удивлялся себе. Вот угораздило, думал он и втягивал ноздрями незнакомый запах детской головёнки. Ну, Лобов, ты однозначно сдвинутый, поддразнивал он себя и едва заметным движением целовал эту самую головёнку чужой девочки.

Чужой... С которой теперь невозможно было расстаться.

Примечания.

1 — «Волк и телёнок».

Глава опубликована: 30.05.2021

ДЕНЬ ШЕСТОЙ.ВОСКРЕСЕНЬЕ.

Эта ночь на узкой кровати рядом с Лизой в больничной палате терапевтического отделения, казалось, никогда не кончится. Девочка спала беспокойно, как и тогда, в доме у Нины. Она постоянно вздрагивала и ворочалась во сне. Глеб боялся, что девочка упадёт с кровати, и не отпускал руки, удерживая её от излишней возни. Измученный, он задремал лишь под утро.

Этой ночью он много думал. Обнимал девочку и думал о том, что в его жизни за последнюю неделю произошли прямо-таки удивительно-невероятные сдвиги.

Он был жив. Живой... И жизнь вдруг оказалась наполненной. И не пьянками — чем-то более значимым. Его по-прежнему качало и мутило, по-прежнему было трудно совершать осмысленные телодвижения, встраиваясь в жизненный регламент. Но он не бездельничал. Жить было трудно, но это всё-таки была жизнь. Настоящая жизнь, наполненная.

Даже чувства к Лере не казались теперь такими уже мучительными. И он, кажется, немного успокоился.

Лера… Глеб позволил себе ночью думать о ней. Он всегда думал о Лере как о девушке светлой, чистой души. Теперь, когда надежд не осталось, он непременно станет ей настоящим братом, защитником. Искупить хотя бы малую часть вины перед нею... У него получится.

Должно получиться.

Потом Глеб думал о том, какой всё-таки замечательный у него отец. Он вспоминал те почти счастливые моменты, когда отец начал признавать его. Это было сразу после ранения. Тогда Глеб поменял образ жизни, перестал шататься по барам, книжки вот взялся читать, и из их отношений с отцом мгновенно ушла нервозность.

Это длилось недолго — до того дня, когда, узнав о причастности матери к гибели Лериных родителей, он бросился в омут с головою и, глуша душевную боль, на протяжении нескольких месяцев подряд литрами вливал в себя алкоголь, — чтобы забыться, чтобы уничтожить память о грехе матери. Чтобы уничтожить себя.

Но разве не прав был отец, когда в один из недавних октябрьских дней, потеряв терпение, приехал в ночной клуб и без лишних церемоний забрал его, опустившегося вконец, домой? Разве не был отец прав, когда, погрузив его безжизненное, пропитанное алкоголем тело в ванну, поливал холодной водой? Разве не был отец прав, когда, пытаясь достучаться до помутневшего сыновнего сознания, кричал в машине, что Глеб ломает жизнь им всем — всем Лобовым?

Отец был прав. И разве не благодаря отцу он сейчас дышит и живёт, и начал хотя бы немного себя уважать?

Дениска… Не раз, прижавшись к упругой, как будто из железа, вздрагивающей девочке, Глеб вспоминал о нём. И каждый раз в груди теплело — родной... Самый близкий человек.

Сегодня ночью душа его была преисполнена благодарности.

Даже Катин образ, её, такой не близкой ему по духу, вызывал чувство благодарности — с ней он мог позволить себе смеяться. Просто смеяться — без обычных пошлостей и плоского юмора, от которого его самого уже давно тошнило.

А хиляк Рыжов?.. И не случайно же возник на горизонте. Не случайно. Вот так — здрасьте, я из прошлого! Всё в этой жизни не случайно. Нет ни одной случайной встречи. Оттого и Рыжов появился, и вовремя-то как. Сам изменился и помог поверить, что можно-таки полностью перетряхнуть свою жизнь, радикально развернуть её течение — на все сто восемьдесят. И на деле показал, что жизнь для других — это путь любого нормального человека.

И ещё Глеб вспоминал красивую Нину Старкову.

Сейчас эти люди казались ему подарком судьбы. Глеб вдруг понял, что он счастлив уже от того, что все они были в его жизни.

Не раз он начинал думать о матери. О маме.... Если бы всё это было неправдой… Если бы…

Мысли о матери он гнал прочь.

.........

— Ну как? — ранним утром Нина заглянула в палату, и Глеб тут же открыл глаза. — Сухие? — спросила она шёпотом.

— Сухие, — кивнул с кровати Глеб и осторожно высвободил руку из-под головы девочки. От неподвижной позы рука затекла и онемела. Растирая руку, Глеб сел.

— Скоро обход. Пойдём, кофе выпьем, — шёпотом позвала Нина. — Как отдохнули? — спросила она, когда вдвоём с заспанным Глебом они вышли в коридор.

— Лучше некуда, — Глеб зевнул и, пытаясь избавиться от рези в воспалённых глазах, несколько раз часто моргнул. — Ночные бдения и пляски безнадёжно бодрят.

— Нина Алексеевна, — сказал он уже в кабинете, наблюдая как Старкова накрывает на стол нехитрый холостяцкий завтрак, — не нравится мне всё это. Сколько ей? Лет пять-шесть? Какие памперсы? Вы неврологу показывали Лизу? С этим надо что-то делать. И этот беспокойный сон... Сплошные бдения. Может, седативное что-то назначите?

— Глебушка, не суетись. Всё, что надо, я уже назначила, — Нина села напротив. — Давай бери, что видишь, — она пододвинула к Глебу кружку с чаем. — Всё, что сейчас происходит с девочкой, нормально, — вернулась Нина к разговору. — Так и должно быть. Девочка много пережила. Мы для неё чужие, непонятные. Да ты хотя бы представляешь, что она сейчас чувствует?

— Что?

— Не догадываешься? Страх!.. Да, страх, Глебушка, — поспешно добавила Нина в ответ на удивлённый взгляд Глеба. — Она нас не знает. Судя по всему, не понимает. Вполне возможно, она и молчит именно поэтому. Потому что боится нас.

— Не уверен в этом, — вяло отмахнулся Глеб. — И всё-таки надо что-то делать с этим, — возвращаясь к ночным проблемам ребёнка, Глеб постучал пальцами по столу.

Что делать, он не знал. Мыслей не было.

Раскалывалась голова. Лицо горело. Казалось, он температурил. И потому после завтрака Глеб попросил у Нины «пилюлю от головы» и не глядя проглотил всунутую в его ладонь таблетку. Стало легче, и он повеселел. Сегодня он не имел права быть не в форме.

..............

Воскресенье Глеб провёл с Ниной и Лизой. У Нины было внеочередное дежурство, которым она сама себя нагрузила, чтобы следить за девочкой.

Они по очереди читали безучастной Лизе книги, разыгрывали сценки между медведем и куклой, пили чай. Они хлопотали вокруг неё, как заботливые родители, и скорее, как брат и сестра, которых родители оставили присматривать за малышом. Оба они, и средних лет Нина, и юный Глеб, не имели опыта в обращении с детьми. Они не умели быть заботливыми, потому что все эти годы жили исключительно для себя. Сейчас они учились отдавать.

С разрешения Нины Глеб водил Лизу гулять. Девочку уже не нужно было носить на руках, но Глеб всё равно делал это, и, как ни странно, это было ему не в тягость, а очень даже приятно. Он чувствовал, что одинокой и преданной девочке нужно больше тепла, и был счастлив делиться своей силой, своей энергией. Своим сердцем.

В какое-то мгновение Глебу показалось, что Лиза прижалась к нему. Оттаивает... Глеб улыбнулся.

Несмотря на уговоры Старковой поехать отдохнуть, он остался ночевать в больнице. Гордеевы должны были привезти Дениса лишь в понедельник рано утром, поэтому Глеб не рвался домой.

Глава опубликована: 01.06.2021

ДЕНЬ СЕДЬМОЙ. СПЛЕТНИ.

А в понедельник утром по больнице поползли слухи о том, что стареющая Старкова связалась со студентом Лобовым и что она или отчаялась, или выслуживается перед главным. Слухи активно распространялись по отделениям. В ординаторскую абдоминальной хирургии эту новость принёс Семён Аркадич Степанюга.

— А Старкова-то, молодец, не растерялась, закрутила с молодым Лобовым, — сказал он Гордееву. — Эх, вот баба! — Степанюга мечтательно закатил глаза к потолку.

— А это тебе Старкова сама сказала, Сенечка? — язвительно отозвался Гордеев, оторвавшись от выписок.

— Да нет, не сама. Но об этом говорит уже вся больница! — Семён Аркадич осуждающе покачал лысеющей головой. — Проходной двор! Устроили тут дом терпимости!

Гордеев промолчал. Он вспомнил, как на прошлой неделе рано утром во двор больницы въехали две машины, Старковой и Лобова, и как Нина, едва поспевая, бежала за младшим Лобовым. Лобов нёс ребёнка.

И кстати, откуда ребёнок?

Гордеев озабоченно потёр подбородок и продолжил печатать.

— Ай да Нинка, не растерялась! Ну что ж, когда годы поджимают, на любого польстишься, — продолжал между тем Степанюга.

Казалось, Семён Аркадичу нравится смаковать это событие.

— А ты, смею подозревать, Сенечка, сам не против, чтобы Старкова на тебя польстилась, — едко заметил Гордеев и вышел из ординаторской, хлопнув дверью.

Он ревновал. Да, он ревновал! Оттого что чувствовал стыд за Старкову. Так опуститься! Гордеев ни за что не поверил бы в эти грязные сплетни, если бы не видел сам…


* * *


Новость о том, что Глеб связался со Старковой, принёс с ночного дежурства Фролов. Многие не верили.

— Очередные сплетни, — томно проронила Вика, рассматривая себя в зеркало. — А люди у нас добрые-добрые.

— Да ну! Глеб? Не может быть, — вторила ей Капустина, с задором расчёсывая хвосты длинных каштановых кос.

— Почему не может быть? — с азартной весёлостью возразил Смертин. — Старкова женщина видная и ой как ничего!

— Толя!!!

Вика осуждающе толкнула Смертина в бок, многозначительно хмыкнув.

— А ну бросьте! Хватит гадать! Только Хмелина в последнее время зналась с Лобовым. Она скажет! — Валя вышла из-за ширмы и теперь включилась в разговор. — Кать? — и студенты как по команде повернулись к Кате.

Горделиво выпрямившись, Катя стояла с непроницаемым лицом. Она верила и не верила. Глеб, её Глеб! Что бы там между ними ни было, но она считала Глеба своим. Хотя да, всё, что она видела в последние дни, свидетельствовало о том, что между Старковой и Глебом существовала какая-то давняя связь, и притом довольно крепкая, запросто позволяющая совместную ночёвку под одной крышей. И скорее всего, не впервые. Глеб, Глеб... Он взрослый, взрослее их всех. И его связь со Старковой очень даже возможна. Но как он мог?!

— Кать?

Вопрошающие взгляды одногруппников раздражали. Что им надо? Подтверждение их грязных домыслов? «А вот вам!» — зло подумала Катя.

— Да вы что? Серьёзно? Чушь! — она свысока оглядела товарищей, усмехнулась. — Их связывает только девочка, Лиза. Мы с Глебом её в парке нашли. Старкова устроила девочку у себя в отделении. Ты же сам мне, Коля, рассказывал про бесприютного Юсупова. Помнишь? — Катя повернулась к Фролову. — Как сердобольная Старкова его у себя в терапии всё холодное время года на несуществующих диагнозах держала. Ну это же Старкова! Она всех принимает, вот Глеб её и попросил, — пояснила она снисходительно. — И не выдумывайте. Это всё!

— Всё? — отчего-то разочарованно спросила Маша.

— Всё, — Катя посмотрела на Капустину так, словно та была неполноценной.

— И именно поэтому Глеб ночует теперь в терапии, — насмешливо заметил Пинцет, усердно вынимая палец ноги из большого отверстия вечно дырявых носков.

— Ага, а ещё под ручку с ней ходит, — добродушно добавил Фролов. — Медсёстры говорили, что прям сладкой парочкой всё воскресенье по отделению шастали.

— Да, а уж у медсестёр-то, конечно, глаз намётан в этих делах, — критически заметила Виктория, прихорашиваясь перед зеркалом. — Разогнать этих бездельниц, раз есть время на сплетни.

— У, какая строгая, — Толик приобнял невесту. — Зачем разгонять? Больнице утконосов не хватает.

— Просто люди у нас завистливые, — презрительно проронила Катя и так же презрительно оглядела товарищей, — как и те, кто верит подобной грязи. — Правда, Аля? — Катя обняла за плечи стоящую рядом Альку. — Скажи им.

Все посмотрели на безгласную Альку, которая вряд ли могла сказать что-то дельное. А она взяла и сказала:

— Глеб... он... Он знает, что делает, и...

— Погода! Это аморально! — возмущённо оборвала её Шостко.

Раздались аплодисменты. Из-за ширмы показался Новиков.

— Браво! Погодина наконец-то высказалась! И как умно! Хоть стой, хоть падай! — язвительно сказал Новиков и, расправляя на себе хирургический костюм, осуждающе посмотрел на Погодину.

— Так за чем дело стало? Падай, Новиков, — защищая Альку, Катя заслонила её собой.

— А мы сейчас возьмём и у самого Глеба и спросим! — подытожила староста.

Но она не решилась прямо спросить Глеба о характере его отношений со Старковой, когда тот, заспанный и помятый, руки в карманы, насвистывая незамысловатую мелодию, вошёл в раздевалку.

— Приветствую, — бросил он всем, ни на кого не глядя. — Алевтина, есть дело государственной важности и космического масштаба, — Глеб сорвал с крючка из шкафчика хирургический костюм и вышел в коридор.

Алька побежала за ним.

— Ну, что я говорил? — хихикнул Фролов.

— Молчи! Сами видим. Заспанный, небритый, дома не ночевал, — тихо, как будто опасаясь, что Лобов её услышит, шикнула Валя.

В раздевалке установилось напряжённое недоуменное молчание, выражающее, вероятно, общее согласие.

..........

Глеб привёл Альку в палату к Лизе, надавал кучу инструкций и оставил дежурить до занятий у Гордеева. Сам он отправился к Нине, чтобы умыться и переодеться.

Он причёсывал волосы перед узким настенным зеркалом, когда в кабинет по-хозяйски вошёл Гордеев.

— Доброе утро, Нина… — рассчитывая на чай, Гордеев огляделся в поисках своей кружки. — Алексеевна, — добавил он, заметив Глеба в углу кабинета, и ухмыльнулся.

Нина за столом разбирала бумаги. Она подняла голову — расцвела.

— Саша… Доброе утро, Александр Николаич, — тут же поправилась она, вспомнив, что в кабинете находится посторонний. — Какими судьбами?

Гордеев, что бывало нечасто, растерялся. Он пришёл сюда, движимый желанием вывести Нину на чистую воду, но втайне желал получить опровержение грязным слухам. Гордеев не ожидал увидеть тут Лобова — вот так, сразу.

Значит, всё, что говорят, правда…

Гордеев закипел.

— Доктор Старкова, сделайте одолжение, потрудитесь объяснить, каким таким чудесным образом в столь ранний час у вас оказался мой студент?

Гордеева понесло.

— Кто, простите? — Нина удивлённо подняла красивые тонкие брови.

Это явная игра в непонимание подливала масла в огонь.

— Мой студент, Лобов Глеб Олегович, — с нажимом в голосе пояснил Гордеев.

— А, Глеб Олегович, — Нина небрежно откинулась на спинку стула, — он жив и здоров. Вот он, перед вами, — Нина выразительно показала рукой на Глеба.

— Я вижу! — рявкнул Гордеев. Он не знал, что сказать, но сказать что-то нужно было. — Доктор Старкова, — Гордеев прищурился, — вы не находите, что портите мою репутацию? — Гордеев говорил это и понимал — он нелеп.

— Вашу? Да как я могу портить вашу репутацию? — искренне удивилась Нина.

— А так! — Гордеев схватил с полки свою кружку. — Мой студент ночует в вашем кабинете! Я, с вашего позволения, отвечаю за моральный климат в студенческом коллективе! Вся больница гудит, — Гордеев кожей ощущал, как он смешон, и это ощущение усилилось, когда он услышал смех Лобова у себя за спиной. — С меня, в конце концов, Жукова спрашивает! — рявкнул он как последний аргумент.

Глеб хохотал. Нина улыбалась.

— Доктор Лобов, — Гордеев развернулся к Глебу, прицелился взглядом, — немедленно покиньте помещение. И запомните на будущее: я запрещаю вам слоняться по этажам и выходить за пределы хирургического стационара, — привычное самообладание уже вернулось к Гордееву.

Скрестив руки на груди, он медленно наступал на Глеба. Глеб послал вопросительный взгляд Старковой, и та кивнула ему, сообщая, что справится сама.

Глеб картинно поднял руки и попятился к двери.

— Сдаюсь, сдаюсь, — смеясь, говорил он до тех пор, пока Гордеев не вытеснил его из кабинета, толкнув за порог.

Оказавшись за дверью, Глеб присел у стены. Неужели это был грозный Гордеев? Светило, гений, кудесник?! Глеб снова расхохотался. Несколько минут спустя он приоткрыл дверь и заглянул в кабинет. Гордеев с обиженно-недоверчивым видом сидел в кресле, а Старкова, как в былые времена, где-то у него за спиной ворковала тихо и успокаивающе.

— Сашка, миленький, ну как ты вообще мог такое подумать, — донеслось до Глеба.

Дура... Неразборчивая дура... Глеб резко захлопнул дверь и, круто развернувшись, вышел из отделения на лестницу.

................

Когда Глеб вошёл в учебную комнату, первое, что выхватил его взгляд, были ЕЁ глаза. В них читался вопрос, обращённый к нему, Глебу. Подозревает, понял Глеб.

Он остановился в дверях и, сунув руки в карманы, оглядел товарищей. Их напряжённые лица и установившаяся с его появлением тишина свидетельствовали о том, что товарищи недалеко ушли от Гордеева и подозревают его в связи со Старковой, и что эти подозрения подкрепляются активными обсуждениями за его спиной.

Глеб усмехнулся. Ой как легко люди верят гадостям... А кстати, и ему верили, когда он распускал грязные слухи про Леру. Panem et circenses (1), хлеба и зрелищ... Обывательщина. Примитивная, въевшаяся в души гнусная обывательщина... Ювенал глядел сквозь века.

Сейчас его «роман» со Старковой был для товарищей таким зрелищем. И хлебом, питающим их ощущение себя праведными и непогрешимыми. Питающим довольство собой и возвышающим над развратной Старковой. И конечно, римскому плебсу было далеко до его товарищей...

Глеб чувствовал брезгливость. Хотелось развернуться и уйти, но отступать было не в его правилах, и он, посвистывая, прошёл в задний ряд.

— Освободи-ка, — Глеб взял Валю под руки, приподнял в воздух и поставил рядом с крайним в этом ряду стулом, у каталки. Сам он сел на этот стул.

— Слышь, ты! — Пинцет грозно навис над Глебом. — А ну...

— Слышу, Пинцет, слышу, — Глеб откинулся на спинку стула и, закинув руки за голову, закрыл глаза.

Он никого не боялся. От раздражения чесались руки.

Его расслабленность и равнодушная уверенность отрезвили Рудаковского, и тот молча отошёл.

Пришла Алька и положила перед ним на каталку учебный блокнот. Он не открыл глаз, но знал — Алька. Кто ещё мог позаботиться о его бумагах-ручках?

В кабинете царила напряжённая тишина, изредка прерываемая чьим-то покашливанием. Не хотелось открывать глаза. Лица сокурсников были ему сейчас неприятны. Леры это не касалось. Ей одной он всё расскажет, она поймёт.

А они… Плевать, что они там думают. О себе он не беспокоился. Жгло за Нину, которая всё это время бескорыстно помогала ему и с которой у них за последние дни установились тёплые, почти дружеские отношения.

Закрывшись от всех под маской безразличия, Глеб уже в сотый раз задавал себе вопрос, почему пошлость особенно сильно проявляет себя в вопросах отношения полов — сферы, где духовное и физиологическое рядом, но грань между ними почти невидима. И почему большинство принимает духовное за физиологическое.

В последние дни он много думал.

Занятия прошли спокойно. Тему «Некроз» Глеб старательно конспектировал. Раз столкнувшись с собственной врачебной некомпетентностью, он решил начать добросовестно учиться. Его самолюбие было задето тогда, в холодном лесу, рядом со стонущим стариком. Многие осуждают самолюбие, относя его к разряду пороков, но в случае с Глебом оно стало тем самым архимедовым рычагом, который сдвинул его с места и заставил уважительнее относиться к медицине как к профессии и ответственнее к себе как к носителю этой профессии.

Гордеев был тих и немногословен. Сегодня он не предлагал дискуссий, а монотонно читал лекцию. Мыслями он был далеко.

После занятий Лера не подошла к Глебу. Он догнал её в коридоре.

— Как выходные? Как мой братишка? — Глеб пошёл рядом.

— Выходные? Выходные прошли... интересно. Много пели, Куратов был неотразим, — грустно отчиталась Лера, прижимая к груди конспекты.

Формальный ответ, отметил про себя Глеб.

— Дениска о тебе всё время говорит, — добавила Лера, потому что Глеб не ответил.

Глеб улыбнулся. Дениска…

— Спасибо, Лера.

Не сговариваясь, они свернули в пустынный коридор хозяйственного блока. Остановились. Нужно было успокоить Леру, которая теперь так верила ему. Он не мог, не имел права разочаровывать её, он слишком дорожил ею.

Просит прощения не тот, кто виноват, а тот, кто дорожит отношениями, вспомнилось ему ремарковское.

— Тоже думаешь, как все? — не поднимая головы, спросил Глеб.

— А что мне думать? Ведь все говорят… — Лера тоже смотрела в пол.

— Про тебя тоже говорили. Забыла?.. Лер, — не поднимая головы, Глеб взял её за руку, — это сплетни. Ты сама через это прошла тогда, когда я… — трудно было говорить о том дне, когда товарищи, с его, Лобова, подачи, подозревали Леру в связи с Гордеевым по расчёту, из-за допуска к операциям. — Веришь мне?

— Верю, — Лера слегка сжала его пальцы.

Ей хотелось верить, и она действительно верила.

— Спасибо, — Глеб улыбнулся и наконец посмотрел Лере в глаза.

Когда больничный телеграф разнёс новость о том, что её брат связался со Старковой, Лера заревновала. После того как Глеб вступился за неё, рискуя жизнью, Лера тут же записала его в самые близкие и родные люди.

Круг её близких людей был крайне узок — Саша, Дениска и Глеб. Саша — муж, Дениска — брат, и Глеб — брат. Но Глеб, хотя Лера и называла его теперь родным братом, любил её не как сестру. Лера знала это и дорожила его любовью. Несмотря на то, что она вышла замуж за любимого Сашу, некогда недосягаемого взрослого Гордеева, и все беды, казалось, остались позади, любовь Глеба была нужна Лере как компенсация за годы одиночества в доме Лобовых. Сын осиротившей её Аллы, Глеб был Лериной собственностью, он принадлежал только ей, и она читала это в его глазах каждый раз, когда их взгляды встречались.

Лера не могла не замечать, что Глеб избегает близкого общения, и поначалу это расстраивало её. Но, хорошо подумав, Лера решила, что таким деликатным образом Глеб скрывает свои чувства, не хочет обременять её и ставить в неловкое положение от того, что она ничего не могла дать взамен.

Если бы он только знал… Если бы Глеб только знал, что его чувства окрыляют её и помогают преодолеть боль от бессилия жить рядом с убийцей своих родителей...


* * *


Глеб не удивился, когда в палате снова обнаружил Алевтину. Она что-то тихо рассказывала Лизе, присев перед ней на пол. Неподвижная девочка смотрела на Альку пустым бесцветным взглядом.

Когда уже она начнёт реагировать на мир? Так ли уж права Старкова, что это стресс? Не слишком ли затянулся он?

Постояв в дверях палаты, Глеб вспомнил, как вчера во время прогулки деревянное тело ребёнка едва ощутимо прижалось к нему. И это не была игра воображения, когда желаемое принимается за действительное... Это было, он помнит это ощущение. Лиза всё-таки реагирует на мир.

— Привет, Лизавета, — Глеб шумно прошёлся по палате, склонился к девочке.

При виде Глеба Алька вскочила с пола.

— А мы подружились, — сказала она и неуверенно улыбнулась.

— Хвалю, — Глеб устало сел на кровать, взял девочку на руки. — Я ненадолго, эстафету не принимаю.... Надеюсь на неиссякаемый источник твоего рвения.

— Да, я побуду, побуду, — поспешно заверила Алька.

За выходные, проведённые вместе, он окончательно преодолел барьер перед общением с этим странным ребёнком, и теперь не без удовольствия обнимал девочку и целовал в щёку. Девочка никак не откликалась на ласку. Смотрела в одну точку, вцепившись худенькой смуглой рукой в его халат.

— Ничего, прорвёмся, — успокаивал её Глеб под жалостливые, украдкой, взгляды Погодиной. — Ты у нас тут и заговоришь, и забегаешь.

Он чувствовал себя обязанным сделать что-нибудь для этого ребёнка, только не понимал, что он должен сделать.

— Жди меня и я вернусь, — бросил он Альке через плечо и отправился к своему больному.

Он недолго пробыл у подопечного Мосина, который уже настолько поправился, что совершенно не нуждался во внимании больничного персонала и теперь увлечённо смотрел футбол по телевизору, принесённому кем-то из пациентов.

Подташнивало, и Глеб решил сходить в суши-бар, чтобы подкрепиться. Умиротворённый после общения с оживающей девочкой, он медленно брёл по коридору к раздевалке, чтобы переодеться и взять деньги.

— …а тут зрелая женщина подвернулась. Не надо ни ухаживать, ни цветов дарить. Лобов, он же у нас такой прямой, а тут… Зачем себя напрягать, если пенсионерка на всё согласна? — донёсся до него голос Новикова.

Пропитанный ядом, авторитетно изрыгающий гнусности голос...

Холодея, он прошёл ещё несколько шагов. Как сквозь пелену слышались смех и смазанные реплики товарищей.

Кровь ударила в виски. Не помня себя от бешенства, Глеб вошёл в раздевалку. Каждый шаг его тяжёлым молотком отдавал в голове.

— Ты… — Глеб подошёл вплотную к Рудольфу и, не раздумывая, резко и коротко ударил его кулаком в живот.

Смех оборвался, в раздевалке повисла испуганная тишина. Новиков согнулся от боли, ртом хватая воздух.

— Лобов! — раздался за спиной голос Гордеева. Всё это время тот шёл по коридору за Глебом, по своим делам, и вот теперь стал свидетелем столкновения. — Немедленно покиньте помещение! Вон, я сказал!

— Саша, это не Глеб! Он не виноват! — испуганная Лера схватила мужа за руку. — Это Новиков! Говорил скабрезные вещи о Глебе, и о Старковой, — быстро говорила Лера, гневно глядя в затылок согнутого Новикова.

Гордеев всё понял — студенты опять сплетничали. Раньше они сплетничали о Лерке и о нём, теперь — о Лобове и Нинке.

— Ясно, — Гордеев шумно втянул воздух. — Диагноз очевиден и не вызывает сомнений: вам нечем заняться, господа, и вы опять обсуждаете чужую жизнь, — едко сказал он, оглядывая студентов. — Поскольку страсть к сплетням не лечится хирургически, вам, доктор Новиков, — Гордеев склонился и заглянул Новикову в лицо, — равно как и остальным, я порекомендовал бы сделать обрезание языка. И запомните: сплетни — это пища неудачников. А неудачникам, — Гордеев оглядел студентов, — не место в медицине, — он бросил брезгливый взгляд на скорчившегося Новикова. — А вы, Лобов, на сегодня отстранены от практики, — повернулся Гордеев к Глебу. — Покиньте помещение! — грубо добавил он.

— Да пожалуйста! — бросил Глеб и, отодвинув ногой упавшую из рук Новикова сумку, вышел в коридор.

В порыве эмоций он налетел на старшую медсестру.

— Тьфу ты, Глеб! Смотреть надо! Иди, тебя Олег Викторович вызывает, — Тертель развернулась и с неудовольствием наблюдала, как Глеб, не ответив ей, пошёл по коридору.

— Ну началось, — усмехнулся Гордеев. — Все по больным! Живо! Я кому сказал! — приказал он притихшим студентам. — Шевелитесь, шевелитесь! Истории болезни завтра проверю, равно как и доклад по теме «Некроз». Кто проигнорирует, на зачёт пусть не рассчитывает. И, господа, вы меня достали!

Гордеев ещё не забыл, как главный в праведной борьбе за честь Леры вызывал его на ковёр и, взывая к его, гордеевской, совести, заставлял отказаться от притязаний на лобовскую «почти-дочь». Сейчас главный начнёт так же выкручивать руки и наследнику, вынуждая того отказаться от позорной связи со Старковой.

Гордеев снова усмехнулся.


* * *


В приёмной главного врача Глеб столкнулся с Ниной. Она выбежала из кабинета отца и, кажется, плакала.

Глеб вопросительно повернул голову к секретарше.

— Тут такое было, — в благоговейном ужасе прошептала Зоя. — Олег Викторович так кричал, — и Зоя, закрыв губы ладонью, закатила глаза в потолок.

— Ясно, — кивнул Глеб и открыл дверь в отцовский кабинет.

— Здравствуй, папа, — начал Глеб, плотно закрывая дверь.

— А, явился! — загремел отец. — Ну-ка, объясни мне, сын, для начала, где ты ночуешь всё это время?

Он только что отчитал Старкову и был ещё на взводе.

Конечно же, они поругались. Отец требовал немедленного разрыва со Старковой, обвинял Глеба в том, что тот позорит его перед подчинёнными, грозил лишить карманных денег, и надо сказать, неплохих денег, требовал вернуться домой. Глеб даже не спорил. Он сидел молча, упёршись взглядом в бронзовую лошадь. Не хотелось обсуждать свои отношения с Ниной, не хотелось, чтобы кто-то копался в душе, не хотелось ни с кем делиться.

Не хотелось и не было сил возражать. Он устал. В палате, несколькими этажами выше, жил растерянный немой ребёнок, а тут...

Его губы брезгливо кривились.

— Мне стыдно за тебя, пап, — он перебил, когда ему надоело слушать обвинения. — Ты такой же, как эти сплетники.

— Нет, он ещё отца родного... стыдить будет! — задыхаясь от возмущения, Олег Викторович рванул ворот рубашки.

— Да не в чем мне оправдываться, — устало ответил Глеб, сжимая несчастную бронзовую лошадь. — И я не буду оправдываться в том, чего нет. Нина Алексеевна помогает мне с ребёнком, и это всё. Всё! — Глеб начал закипать, но тут же одёрнул себя. — Перестань уже пачкать её имя, ты же мой отец. Ты должен верить мне. Мне, а не кому-то.

— Должен! Ничего я тебе не должен! Вырастил на свою голову л-лоботряса, понимаешь ли! Слоняешься без дела, ночуешь не понятно где и-и-и не понятно с кем! Верить ему!

Олег Викторович ещё долго кричал.

— Девочку будем оформлять в приют! Чтобы у Старковой больше не было повода п-помогать тебе! — приговором прогремело для Глеба.

Глеб вышел из кабинета, открыв ногой дверь. Дверь со всего маху стукнулась о стену и, оставив глубокую отметину в этой самой стене, с грохотом захлопнулась, заставив Зою вздрогнуть и в ужасе закрыть рот рукой.

В попытке успокоиться он выкурил несколько сигарет на крыльце больницы. Охватывало бешенство от бессилия закрыть всем рты. Он не мог защитить Нину от злых разговоров и косых взглядов, а между тем это он, Лобов, втянул её в свои дела. Он подвёл её, пусть и ненамеренно, но подвёл, как когда-то подводил Леру. Он сам распускал когда-то о Лерке грязные слухи. Каково ей было тогда?

Ну что ж, Лобов, всё в этом мире наказуемо: теперь страдаешь ты, пусть и не за себя, но всё же за дорогого тебе человека. За всё надо платить, говорил он себе.

Глеб поднялся в терапию и вошёл в кабинет Старковой. Нина стояла у окна, и по её позе Глеб понял, что она тихо плакала, давясь слезами.

Нина не повернулась. Она знала, что это Глеб. За несколько дней их общения она уже запомнила, что он всегда резко открывал дверь и шумно заходил, не стучась. Самоуверенный мальчишка.

— Нина, — тёплые руки обхватили Нину на плечи, — не плачьте. Вы ни в чём не виноваты, — Глеб пытался утешить Нину. — Мне стыдно за отца. Простите его. Он и со мной так. Но поверьте, он не думает о вас плохо, он хороший человек.

В кабинет постучали. В проёме двери мелькнул Алькин силуэт. Мелькнул и испуганно скрылся. Отлично! Теперь растрясёт всем, что Старкова и Лобов обнимались. Ну ничего, он потом с ней разберётся.

— Вам надо отдохнуть. Вы ведь опять взяли дежурство? Вам нужно поехать домой и выспаться. Поверьте, вся эта грязь... Приличные люди не поверят, Нина, — Глеб говорил тихо, но убедительно.

— Твой отец считает, что я совратила тебя, — горестно ответила Нина и отодвинулась от Глеба.

— Пойдёмте, присядьте, — Глеб усадил Нину на диван. — Вы ни в чём не виноваты, — наставительно сказал он. — Сейчас вы отработаете, потом поедете домой и отдохнёте. Отдайте ночное дежурство. И распорядитесь, чтобы меня выпустили погулять с Лизой. Договорились?

— Договорились, — Нина скупо улыбнулась.

Этот мальчишка умел убеждать. Если бы на его месте был Саша… Нина вздохнула.

Она открывала в молодом Лобове всё новые и новые качества, и притом хорошие качества, и он нравился ей всё больше. Нина удивлялась этому, но рядом с Глебом она чувствовала себя защищённой. Несмотря на юный возраст, он был сильнее её. Это был молодой мужчина, и он не бежал от проблем. И не бросал её, как Саша.

И всё равно, что он молод. Возраст — это всего лишь цифра, рассуждала Нина, и эта цифра не определяет ни ум человека, ни его взгляды на жизнь. Возраст — это не годы. Это то, что ты делаешь и чувствуешь. И это неправда, что люди взрослеют постепенно, год от года — люди взрослеют мгновенно. Или не взрослеют никогда.

Нина не знала, какие потрясения произошли в жизни младшего Лобова, но предполагала, что его неожиданное взросление как-то связано с замужеством Леры.


* * *


— Уже сбегала и доложила общественности, как Лобов нежно обнимал Старкову? — Глеб угрожающе навис над Алькой.

Алька молча попятилась к кровати Лизы.

— Смотри у меня, — Глеб погрозил ей пальцем.

Алька хотела что-то сказать и даже сделала холостое движение губами, но передумала.

— Что? — нетерпеливо спросил Глеб. — Что? Говори! — повторил он, потому что Алька не отвечала.

— Скоро они перестанут болтать, они не со зла... — Алька то ли утешала его, то ли заискивала. Глеб не понял.

— Да плевать, — усмехнулся Глеб. — Побудешь ещё здесь?

— Конечно. Можно я только сбегаю в хирургию? — Алька бросила короткий вопросительный взгляд на Глеба и тут же уставилась на свои пальцы, изощрённо выкручивающие друг друга. — А то Александр Николаевич хватится меня и отругает.

— Иди, иди, — Глеб улыбнулся детским оборотам речи Погодиной и покровительственно похлопал её по плечу.

Малахольная... Спрашивает у него разрешения... Глеб усмехнулся и повернулся к девочке.

— Ну что, Лизавета, будем смотреть на машины? — он взял её на руки и поднёс к окну. — Руки надо класть вот так, — он положил руки девочки себе на шею. — А то упадёшь.

Ему казалось теперь, что Лиза понимает его. Несколько раз он явственно ощущал, как девочка прижимается к нему и как при этом становится податливее и теплеет деревянное её тело. Это были едва уловимые движения, но они были. И главное, новое, удивительное — Глеб уже скучал по странной девочке, как скучал по Денису.

Он пробыл в палате до возвращения Альки из хирургии.

— Что там сегодня было? — спросил он.

— Перевязки, — коротко ответила Алька.

Глеб вздохнул. Впервые ему захотелось научиться перевязывать. Он надеялся, что Рыжов ещё раз возьмёт его на поисково-спасательную операцию.

В палату заглянула Нина.

— Звонил твой отец, спрашивал, как идёт лечение, — сказала она устало. — Предупредил, что будет сообщать в опеку, чтобы девочку... Лизу, — Нина тут же поправилась, — забрали в приют.

— Он всё-таки это сделал, — помрачнел Глеб. — Нина Алексеевна, что можно предпринять?

— Я могу попробовать помочь, — подала голос Алька, всё это время возившаяся с Лизой.

Глеб и Нина повернулись к Альке.

— Ну... попробую, — Алька смутилась под их недоверчивыми взглядами, устремлёнными на неё. — Есть в городе один хороший детский дом, семейного типа. И очень хороший, — тихо подчеркнула Алька. — У меня там знакомая работает. Это очень хорошая знакомая, она мне как родная. Это очень хороший дом, там мало детишек, и к ним относятся как к родным.

Столько слов от молчаливой сокурсницы Глеб не слышал за все годы, что знал её, и, возможно, оттого он сразу поверил Альке.

Алька говорила так убедительно, что и Нина, и Глеб ухватились за её слова, как за спасительную соломинку. Может быть, Алькины слова казались им убедительными лишь потому, что они вообще ничего не знали о сиротской жизни и слова «приют» и «детский дом» пугали их неизвестностью. Может быть... В любом случае, Алька кое-что знала, и у неё был там свой человек. Можно сказать, «блат»...

Алька рассказала, что детский дом, в котором к детям «относятся как к родным», называется «Тёплый домик», и слово «тёплый» сразу понравилось Глебу, что в нём всего сорок с небольшим детей, что живут там дети «семьями», что старшие ухаживают за младшими и что в «Домике» «очень добрые» воспитатели.

— Я там часто бываю, — сказала Алька. — К знакомой хожу. Я там всё знаю и вижу такое отношение, которого в других детских домах нет.

— А навещать разрешают? Или взять погулять? — спросила Нина.

— Конечно, — уверенно ответила Алька. — Многие дети вообще уходят на выходные в гостевые семьи. Только нужно оформить разрешение брать на выходные. Нужна зарплата, жильё и справка об отсутствии судимости, — перечислила Алька, загибая пальцы. — И всё.

Нина и Глеб переглянулись.

— Значит, вы, Нина Алексеевна, можете оформить разрешение брать девочку в гости, — не спрашивая Нининого согласия, Глеб уже планировал. — У вас есть для этого всё. Вы будете брать её в гости, а я заниматься Лизой. Так протянем время, а потом и я уже работать буду. И заберу её, — закончил Глеб.

Он произнёс это впервые — то, что он заберёт Лизу. Он ни дня, ни минуты не думал об этом, но вот сейчас вырвалось как само собой разумеющееся. Незаметно для себя он принял это решение.

— Глебушка...

Огорошенный столь радикальными мерами со стороны отца, он не заметил изумлённого взгляда Нины и восторженного — сокурсницы.

— А ведь Лизу могут отдать на усыновление другим, — забеспокоился Глеб.

— Теоретически — да, но практически — не скоро. Ее мать пропала, поэтому будут проводить расследование, определяться со статусом ребёнка — сирота или нет. Это займёт не меньше полугода, — поспешно заверить Алька.

Ей не хотелось разочаровывать Глеба.

Алька ещё долго рассказывала про детские дома. Наконец, договорились, что Алька отведёт Глеба к заведующей «Тёплым домиком». Теперь, когда первые эмоции отступили, не верилось, что там всё так замечательно, как представила наивная Алька.

Несмотря на то что именно отец угрожал определением Лизы в приют, Глеб всё-таки решил, нажимая на отцовскую совесть, обратиться к нему с просьбой поднять связи и устроить Лизу в «Тёплый домик». Больше Глебу не к кому было обратиться. Ещё могла помочь мать с её многочисленными связями, но он не общался с матерью.


* * *


— Дениска, привет, как ты? — Глеб звонил с улицы.

— Глебчик, — обрадовался Денис.

— Если не занят, давай подъезжай в парк. Я тут с Лизой. И портки мои какие-нибудь захвати поприличнее, — Глеб осмотрел на себе рваные брюки, в которых он ходил с субботы.

Впрочем, основное время он проводил в больнице в хирургическом костюме, и штаны без надобности лежали в больничном шкафчике.

— С кем ты, я не понял? — встревожился Денис.

— С Лизой! Сам же её так назвал! — засмеялся Глеб.

— Ааа, с малявкой, — облегчённо выдохнул мальчик. — Сейчас буду, — обрадованный приглашением старшего брата, Денис бросил компьютерную игру.

Они гуляли в парке и разговаривали — Глеб с Лизой на руках и Дениска. Говорили о разном, перескакивая с одной темы на другую. Денис рассказывал о скучной поездке на дачу «старичков Куратовых», о новой компьютерной игре, которую Глебу нужно обязательно «заценить», о тяготах учёбы, о шутках над учителями, особенно над «русичкой». Было хорошо так вот неспешно бродить по узким петлистым дорожкам парка и вдыхать запах прелой листвы, предаваясь беззаботному обсуждению невинных вещей.

— Кстати, что тебе за сочинение по Саврасову? — вспомнил Глеб.

— Ааа… — мальчик замялся.

— Что, совсем плохо? — сочувственно спросил Глеб.

— Понимаешь... Ошибок много... Короче, пять-три. Твоя пятёрка, моя тройка, — стесняясь, что подвёл брата, со вздохом признался Денис. — А ты молодец, ничего так, — похвалил мальчик Глеба. — Может, в писатели тебе податься, как думаешь?

— Ошибаешься, брат, не моя это пятёрка, не заслуженно хвалишь меня, — загадочно улыбаясь, возразил Глеб.

— То есть как это? Ты что, не сам писал? В инете скачал, что ли? — расстроился Денис.

Мальчишке хотелось, чтобы это сочинение, которое ему самому никогда так не написать, непременно написал Глеб.

— Ты сейчас упадёшь на месте, когда узнаешь, кто писал сочинение, — засмеялся Глеб.

— И кто же? Не томи! — в нетерпении Дениска толкнул Глеба в бок.

— Лера, — его голос предательски дрогнул.

— Лера? — Денис присвистнул. — Лерка, сестричка! Нифигасе! — отпустил он радостное в пространство.

— Именно! — Глеб щёлкнул мальчика по носу.

...........

Нина последовала совету Глеба и без каких бы то ни было угрызений совести вручила своё внеочередное дежурство коллеге, час назад вернувшемуся из отпуска, с морей, после чего она уехала домой.

Уставшая от перешёптываний за спиной и напрасных обвинений, она планировала как следует отдохнуть, но мыслями постоянно возвращалась к событиям дня. К Глебу и Лизе. Она налила себе кофе и открыла лучший шоколад, подаренный кем-то из благодарных пациентов и припрятанный ею на «всякий случай», но так и не притронулась к столь любимому ею лакомству, которое уже не ела целую вечность, потому что берегла фигуру.

Вместо того чтобы наслаждаться кофейно-шоколадным вкусом, у телевизора, на мягком диване, она ходила из угла в угол и волновалась, с кем сейчас девочка и хорошо ли за ней присматривают. Она знала, что Глеб собирался гулять с Лизой, и даже отдала распоряжение дежурной сестре выпустить их из отделения. Она знала, что Глеб прекрасно ладит с девочкой. Но сейчас Нина волновалась.

Не то что бы Нина не доверяла Глебу, но всё же ей было неспокойно. За последние дни Нина, и в первую очередь благодаря присутствию Глеба, освоилась в роли старшей сестры — сестры для Лизы. Она научилась обнимать её, безбоязненно брать на руки, разговаривать и в шутку теребить, пытаясь расшевелить. Нина вдруг открыла для себя, что заниматься ребёнком — это необременительно и, мало того, — приятно. За годы одиночества в её душе накопилось столько нерастраченной любви, нежности и жертвенности, что сейчас, при первой же возможности, они с силой выплеснулись наружу. И именно в эту минуту огромная потребность отдавать любовь не давала Нине заниматься собой. Мыслями Нина была с Лизой. Она волновалась, останется ли Глеб после прогулки ночевать в палате у Лизы, а если нет, то как девочка проведёт ночь одна.

Не выдержав, Нина позвонила Глебу.

— Лобов! — смеясь и одновременно с кем-то переговариваясь, ответил он.

— Алло, вы где? — не здороваясь, спросила Нина. — Ты с Лизой?

— С Лизой, а кем же ещё? Но мы замёрзли и возвращаемся обратно, — ответил Глеб.

— Приезжайте ко мне. Я оставлю Лизу у себя до утра, — мгновенно решила Нина.

И всё равно… Пусть говорят… Пусть! Ей, Нине, не привыкать быть объектом сплетен, решила Старкова.

...Напившись чаю в уютной Нининой кухне, наговорившись вдоволь и насмеявшись, Глеб и Денис поехали домой.

— Справитесь? — спросил перед уходом Глеб.

— Справлюсь, не беспокойся, — уверенно ответила Нина.

— Спасибо, Нина Алексеевна, — Глеб передал Нине ребёнка. — Пока, солнышко, — он коснулся губами холодной упругой Лизиной щеки.

Нина молча смотрела, как за братьями Лобовыми закрылась входная дверь.

Спасибо? За что спасибо? Это она должна сказать спасибо. За то, что ворвался в тихую, размеренную жизнь, за то — что навязал больного ребёнка, за то — что теперь невозможно жить без этого ребёнка, за то — что впервые не думаешь постоянно, ежеминутно, о Сашке. За то — что теперь не холодно. За то — что теперь есть семья.

Прижимая девочку к себе, Нина улыбалась.


* * *


В родительский дом они попали отработанным способом: Денис вошёл через дверь, а Глеб — через окно комнаты брата.

Они недолго пошептались в комнате Дениса. Оба устали.

— Что это у тебя? — Глеб нащупал под подушкой что-то большое и твёрдое. — Книга? — он достал книгу. — Братец, да ты энциклопедии почитываешь, — шёпотом подшутил над братом Глеб.

— Да так, почитываю от нечего делать, — Дениска скромно опустил глаза.

— Ну-ка, что за фолиант? Опять про компьютерные игры? — Глеб в полутьме силился разглядеть название книги. — «Нейрохирургия»! — громким шёпотом воскликнул он. — Где взял? — спросил он, хотя знал — Лерина книга.

— Да я это... у Лерки на столе нашёл. Ей теперь не нужно, — оправдывался Денис.

— Что, твоя сестра передумала осчастливить нейрохирургическое сообщество своей скромной персоной? — прошептал Глеб.

— Похоже... Она ведь в медицинский из-за меня пошла, вылечить хотела. А теперь — зачем? Теперь я здоровый, — тихо и серьёзно ответил мальчик.

— Ну, а тебе-то к чему учебник? — спросил Глеб.

— Так это... нейрохирургом стану, из благодарности. Если бы не Александр Николаевич, так бы и мучился всю жизнь, — объяснил Денис.

— Так что же получается, не будет компьютерного гения?! — изумился Глеб.

— Не будет, — с показной скромностью вздохнул мальчик. — Будет нейрохирург Денис Петрович Чехов, спасатель детей, — Дениска ещё раз показательно вздохнул.

Глеб молчал. Денис, конечно, заигрался и это перебор, но всё же... Его младший брат, похоже, совсем не такой неразумный, каким он его представлял. Вот, даже сумел оценить гениальную работу Гордеева, потому что выстрадал своё здоровье. «Из благодарности», — повторил про себя Глеб. Вот, значит, как. Можно и из благодарности стать врачом, из благодарности за своё здоровье спасать людей. Из благодарности…

Или — чтобы искупить вину…

— Читал? — Глеб кивнул в сторону книги.

— Читал малёха, — Денис провёл шершавой ладонью по увесистому учебнику.

— Понял что-нибудь? — Глеб с едва заметной улыбкой смотрел на мальчика.

— Пока нет, — чистосердечно признался Денис.

— Ну вот что, брат, дай-ка мне, я почитаю, пока ты поумнеешь немного, — Глеб отобрал у мальчика книгу.

Пробравшись в свою комнату, он лёг, не раздеваясь. С непроходящей горечью он чувствовал себя чужим в родных стенах. Он ложился спать одетым, как будто был готов в любую минуту бежать отсюда. У Глеба Лобова дом был, и одновременно его не было.

Лежа на кровати, он вспоминал Нину и Лизу, представлял, как они укладываются спать, как хлопочет Нина над безучастной черноволосой девочкой. Хотелось к ним.

Он вспомнил про Катю. Проверил телефон — ни одного звонка. Поверила слухам… Катя, Катя… «Солнце моё, встретимся утром?» Хотелось понять, почему она так легко предала его. Катя не ответила.

«Спокойной ночи, сестричка». Он ждал ответа, и ответ пришёл моментально: «Я с тобой» — «Спасибо, родная». В виртуальном пространстве легче быть искренним.

«Я с тобой» звучало и пело. Переживания закончившегося дня — грязная болтовня товарищей, обида за Нину и драка — разом отошли на второй план, стали неважными, блеклыми. Бессмысленными.

«Я с тобой»! «Я с тобой»! Я с тобой… Глеб уснул счастливый, с «Нейрохирургией» под подушкой.


* * *


А Лера не могла уснуть. Сегодня, как и несколько ночей до этой, она находилась в квартире одна. Саша работал на два отделения.

Лера думала о Глебе. Вспоминала дни, проведённые под одной крышей, задавала себе сотню вопросов и ни на один не находила ответа. Почему раньше они не могли по-человечески общаться? Почему она презирала Глеба? Почему она не видела, какой он человек? Почему Глеб так тщательно скрывал в себе всё хорошее, доброе, благородное и почему раскрылся именно сейчас, когда она замужем?

Лера вспоминала, как Глеб возил её к дому Саши, как поддерживал и старался отвлечь от переживаний… Это было, когда Саша решил уехать в Москву с женой. Это было и потом, когда Сашка неожиданно исчез, не предупредив её, оставив один на один со страшным приговором брата — комой. Саша никогда не считался с её чувствами…

Лера вспомнила тот вечер, когда Глеб, не раздумывая, бросился под нож, защищая её от подонков. Где был Саша? Почему Глеб, а не Саша? Почему Саша отключил в тот вечер телефон? Почему не встретил её поздним тёмным вечером с автобуса? Почему он спокойно сидел на даче друга Куратова, когда её мучили эти подонки? Почему он не почувствовал её страха, её отчаяния?

Лера в сотый раз задавала себе эти вопросы.

Медовый месяц давно закончился…

Примечания.

1 — Panem et circenses! [Па́нэм эт цирцэ́нсэс!] — автором этого латинского выражения, которое переводится как «Хлеба и зрелищ», является древнеримский поэт-сатирик Ювенал.

Глава опубликована: 02.06.2021

ДЕНЬ ВОСЬМОЙ.ФЕЛЬДШЕР.

Катя появилась в «Кофейном домике» позже обыкновенного. Она ревновала к Старковой, поэтому держалась напряжённо и обиженно.

— Знал, что ты придёшь, — Глеб поднялся со стула и помог девушке устроиться за столиком. — Тебе, — Глеб придвинул к ней завтрак.

— Спасибо, — сдержанно кивнула Катя и принялась смотреть в тёмное окно.

— Что там на лекциях сейчас проходят? — поинтересовался Глеб. Он так ни разу и не появился в институте. — Не знаешь, наша гуманная староста продолжает ставить мне плюсы?

— Не интересовалась данным вопросом, но могу узнать, — Катя не повернула головы. — А за лекции можешь не волноваться. У тебя же есть личный секретарь, — Катя взглянула на Глеба. — Погодина уже столько страниц накатала, чтобы тебя выручить. Ты бы ей, Глеб, хоть копирки подбросил. Дорого же покупать, — с упрёком сказала она. — И вообще, что за блажь — копирка? Ксерокс, сканер, принтер — тебе это знакомо, надеюсь?

— Знакомо, не сомневайся, но под копирку буквы ярче... И ностальгия гложет, Кать... Я, видишь ли, консерватор, — защищаясь, он снова нацепил маску.

— Какая ещё ностальгия?! Когда под копирку писали, тебя на этом свете и в помине не было... Глеб, Глеб, как не стыдно? — Катя осуждающе покачала головой. — Девушка для тебя с начала сентября пишет второй комплект, верит в тебя. Я, говорит, знаю, что он вернётся в институт. Понимаешь? А ты? Надо к людям по-человечески относиться, — высказавшись, Катя принялась за свой завтрак.

Глеб удовлетворённо улыбнулся. Вот, значит, как. Его нет, а Алька строчит для него конспекты. Дело идёт, значит, можно не волноваться — сессию он сдаст. Алька всегда пишет подробные конспекты, каждое лекторское слово как алмаз научной мысли записывает. Прочтёшь конспект погодинский — как будто сам побывал на лекции.

— Я сегодня пойду в институт, — Глеб вспомнил, что решил, наконец, начать учиться.

— Я вот не понимаю, — начала Катя после небольшой паузы, — ты и эта женщина... Абсурд какой-то... Но все говорят, — Катя говорила медленно, осторожно подбирая слова. Опасалась, что, задетый, Глеб снова начнёт ёрничать.

Катя не любила такого Глеба. С ним было трудно.

Глеб рассмеялся:

— Так и знал!

— Глеб, скажи правду! Я обещаю никому не рассказывать! Но все эти завтраки на двоих… Это же не просто так… Ты был у меня в субботу. Ты пришёл за помощью. Значит, друг?

— Конечно, друг, — с готовностью подтвердил Глеб.

— Тогда ты должен доверять мне, — сказала Катя.

— Видишь ли, Катя, не считаю нужным обнажать душу перед кем бы то ни было, — ровное настроение резко сменилось раздражением.

В последнее время его эмоциональное состояние отличалось крайней нестабильностью. Глеб подозревал, что это последствия отравления организма алкоголем. Теперь, когда он отказался от жизни в угаре, интоксикация дала о себе знать сниженным настроением и неважным самочувствием.

— Но мне ты можешь сказать? — тёплая Катина ладонь легла на руку Глеба.

— Могу, конечно, — её тепла хотелось ещё и ещё, но непонятное упрямство заставило его выдернуть руку из-под Катиной ладони. — Мы со Старковой давние друзья... А ты что, не знала разве, что она бывшая подружка... — Глеб остановился. Это «подружка» звучало сейчас пошло. — Она встречалась с Гордеевым.

Просилось на язык — «любила», но он не сказал. Не хотелось выворачивать наизнанку Нинину жизнь.

— Знаю. Вчера говорили, — Катя пожала плечами. — И что с того?

— Говорили! — усмехнулся Глеб. — Полагаю, вчера только и было разговоров, что о порочной связи юного студента Лобова и престарелой доктора Старковой! Смачная тема, не находишь? Мне плевать, что я оказался героем этой грязной истории, но Нина... — Катя ревниво отметила, что Глеб называет Старкову по имени. — Нину не отдам, — продолжил Глеб.

— А меня? — пылкость Глеба задевала, и Катя нашла повод перевести разговор на себя.

— И тебя, — Глеб подсел поближе к девушке. — Расскажи о себе.

Он вдруг впал в состояние умиротворения.

— И расскажу. Всё-всё? — Катя улыбнулась уголком рта и взялась поправлять кокетливо сдвинутый набок красный берет, так удивительно оттеняющий золото каштановых её локонов.

— Готов слушать тебя целую вечность, — Глеб взял прядь Катиных волос, пропустил через пальцы. Взял другую — блестящую, шелковистую.

Оставшееся до занятий время Катя рассказывала о себе. О родителях, которые сейчас работали по контракту в Арктике и которых она не видела уже больше года, о брате, который жил в Исландии, потому что всегда был «чокнутым ботаником», о самостоятельной жизни, о путешествиях по земному шару. Катя побывала, казалось, везде — в Индии, в Бразилии, в Канаде, объездила почти всю туристическую Европу и теперь составляла для себя маршрут по Австралии.

Глеб нигде не был. Он всё время жил в своём доме, привязанный к Лере, и ни разу не принял предложения родителей съездить с ними в путешествие. Впрочем, предложений этих было не так много. Всего-то одно. В первый год после появления Чеховых в их семье родители ездили в Прагу. Градус напряжения в доме тогда был неимоверно высок, конфликты, более походящие на беспощадную войну, изматывали. Нужна была перемена обстановки, иначе мама не выдержала бы и сошла с ума, и тогда Олег Викторович, посовещавшись с Лерой, купил путёвки в Чехию. Лере поехать не предлагали, а Глеб отказался, предвкушая фантастическую, безумную неделю под одной крышей с ней. Он даже собирался быть пай-мальчиком. Однако на следующий день после отъезда родителей Лера взяла Дениску и молча уехала к подруге, оставив влюблённо-разочарованного шалопая наедине с домработницей Марией Сергеевной.

Остальное время досуга Лобовы проводили на даче.

С Катей было легко. Ему нравилось сидеть с ней напротив камина и греться, слушать трескучее перешёптывание настоящих поленьев, наблюдать, как искры вылетают за каминную решётку и рассеиваются в воздухе голубоватым дымком и вдыхать горячий, тонкий запах исчезающего в пламени дерева.

— Катерина, — в порыве нежности он двумя руками потрепал Катю за щёки, — ты страсть как хороша!

— Да ну тебя! — Катя, смеясь, оттолкнула его.

Перед уходом из кофейни Глеб пытался купить апельсины. Девушки за стойкой возражали, что апельсин идёт в нарезку и целый будет стоить дорого. Глеб соглашался заплатить, сколько скажут. Позвали администратора.

— За счёт заведения, — администратор протянула два апельсина.

— Держи, Нефертити, — Глеб вложил в Катину руку апельсин, другой сунул в карман — для Леры.


* * *


В больничную раздевалку они зашли оживлённые. Фролов и Смертин переглянулись, и не только они, так разнилось настроение Глеба вчера и сегодня.

Следом за ними в раздевалку с большой сумкой в руках забежала Маша Капустина, по старинке закутанная в белый платок.

— Всем доброе утро! — поздоровалась она радостно, разматывая пухово-ажурное великолепие на шее. — У меня сегодня день рождения! — сообщила Маша.

— Ой, Маш, прости, мы тебе подарка не приготовили. Шостко нас вчера не организовала, — попытался оправдаться Фролов.

«Ещё бы, вам не до этого было», — усмехнулся про себя Глеб, снимая ботинки.

— Да что вы, ребята! Не надо никаких подарков, — весёлая Капустина принялась снимать войлочные сапоги, напоминающие валенки (и это в октябре). — А вообще вы ещё успеете меня поздравить, — она распутывала помпоны, болтающиеся на длинных верёвочках, — если придёте на мой день рождения в ночной клуб сегодня в шесть. Мы с Рудиком приглашаем! А сейчас чайку попьём! Я «Медовик» испекла! — Маша тряхнула большой дорожной сумкой.

— Торт? Ништяк! Спасибо, Машуня! — обрадовался Вовка и схватился за электрический чайник на подоконнике. — Пойду чайник кипятить!

— Закормила ты нас, Маша, — вздохнула Алькович. — Я скоро ни в одну дверь не пролезу, — она бросила кокетливый взгляд в настенное зеркало и склонилась к сумке. — Давай помогу с тортиком.

— Сокровище моё, ни в чём себе не отказывай, — Смертин похлопал Вику по спине. — Если понадобится, твой лесоруб для тебя все дверные проёмы расширит, — пошутил он, голосом подражая отчаянным сыновьям гор.

— Дурак, — Вика сбросила с себя руку Толика.

— Вот незадача... У меня опять дежурство, — вздохнул Фролов. — А мы с Маринкой сто лет нигде не были.

— А мы придём. Правда, Глеб? — Катя кокетливо подсела к Глебу.

— Конечно, придём, — Глеб обнял Катю за талию. — Куда мы денемся?

Катя украдкой оглядела лица присутствующих. Удивление... «А разве я вам вчера не говорила, что между Лобовым и Старковой ничего нет?!» — говорила её горделивая осанка.

А Смертин? Так и есть! Смертин ревнует! Зацепила! И она своего добьётся!

Катя призывно улыбнулась Толику.

Сразу из раздевалки Глеб отправился к отцу, и они не поругались, как обычно. Глеб пребывал в мирном расположении духа, да и Олег Викторович, накануне весь вечер увещеваемый женой «быть помягче с Глебушкой», сдерживал раздражение. Однако Глебу не удалось убедить отца оставить Лизу в больнице хотя бы до весны. Желая устранить все поводы к связи, позорящей репутацию семьи и больницы, Олег Викторович был непреклонен, однако он пообещал, что выполнит сыновнюю прихоть и устроит Лизу в «Тёплый домик». В качестве бонуса, разумеется, — за то, что сын, наконец, возьмётся за ум, сердито добавил он.

С этой новостью Глеб поднялся в кабинет к Нине и, открыв дверь, обнаружил в кабинете и Лизу. Она сидела с ногами на белом диване, с мягкой куклой в руках, принесённой Глебом, и смотрела в одну точку.

— Кто это у нас такой красивый с самого утра? — Глеб подхватил девочку на руки. — Какую причёску Лизаветке организовала Нина Алексеевна!

Сегодня волосы девочки были тщательно заплетены в аккуратные тоненькие косички. Мышиные хвостики, а не косички. Жиденькие, блеклые, с яркими бантиками на концах.

— Утро доброе, Нина Алексеевна, — повернулся Глеб к Старковой.

— Да, да, здравствуй, Глеб, — Нина была бледна и расстроена.

— Как прошла ночь? Как спали? — спросил он и понял — плохо.

— Всё хорошо, всё хорошо, — стараясь скрыть подавленное настроение, Нина начала озабоченное хождение по кабинету с бесцельным перекладыванием бумаг со стола в шкаф и обратно.

Наконец Нина остановилась у стеллажей с документацией, отвернулась от Глеба.

— Что с вами? — всё это время Глеб наблюдал за Ниной.

— Всё хорошо, — Нина взялась нервно наводить порядок на стеллаже.

— Подождите, Нина Алексеевна, — Глеб усадил девочку на диван и подошёл к Нине. — Вы расстроены. Поделитесь со мной, — взял её за плечи. — Он… Гордеев снова был здесь? — догадался Глеб. — Что, опять взывал к чувству вашего достоинства?

— Глеб Олегович, я же сказала, всё хорошо! — раздражённо повысила голос Нина и метнулась по кабинету, но тут же присела на диван:

— Да, Саша... Александр Николаевич был здесь.

Глеб молча стоял над Ниной.

— Вчера видел тебя... Вас... когда вы с Дениской выходили из моего подъезда.

— Ясно, — Глеб засунул руки в карманы.

Отвратительная новость. Провокационная ситуация.

— Значит, Гордеев следил за вами.

— Это значит, — тихо сказала Нина, — что у меня ещё есть шанс.

— Шанс на что? Получить чужого мужа? — холодно спросил Глеб. — Себя пощадите.

— Ну, вряд ли ты заботишься обо мне, — Нина выпрямилась. — Скорее, о Лере, — в её голосе звучала едва заметная нота насмешки.

— И о Лере, — тихо добавил Глеб. — Она сестра.

— Не надо лукавить, Глебушка. Какая она сестра? — Нина подняла голову. — Знай, я ни перед чем не остановлюсь, — добавила она решительно.

— Нина, — Глеб присел рядом и взял Нину за руку, — вы достойны большего. Гордеев никогда ничем не жертвовал ради вас. Посмотрите правде в глаза. А сейчас он оскорбляет вас, подозревая... Вы заслужили большее. Вам лучше забыть его.

— Ты упустил одну маленькую деталь, — Нина сжала ладонь Глеба. — Я люблю Сашу, — шепнула она.

— Я знаю, — Глеб погладил её по волосам. — Я помню. Но вам лучше не брать такой грех на душу.

Скрипнула дверь — на пороге возникла Виктория Алькович. Накрученный вчерашними досужими домыслами, Глеб отдёрнул руку и вскочил, но было поздно — растерянное лицо девушки красноречиво говорило о том, что она увидела всё, что только можно было увидеть, а огромный размах сделанных в ту же минуту выводов поверг их обладательницу в парализующе-беспомощное замешательство.

— Что вам, доктор Алькович? — Нина раздражённо поднялась с дивана и незаметным движением смахнула слезу.

— А я… я к Лизе пришла. Я вчера не приходила. Я принесла, — зардевшаяся Вика беспомощно обернулась в коридор, потом, словно решившись, перешагнула порог. — Вот, — девушка пробежала в кабинет, сунула игрушку в руки девочки и быстро ушла, не закрыв двери.

Разговор прервался естественным образом и больше не возобновлялся.

Глеб побыл ещё немного с Лизой и всё пытался расшевелить её. Девочка не откликалась ни на щекотку, ни на ласку, ни на смешные рожицы, и потому он, бросив это занятие, обнял девочку и так и просидел с ней в обнимку, пока рассеянно слушал Нинины опрометчиво-доверительные рассуждения об отцовской политике ущемления терапевтического отделения в дорогих и эффективных медикаментах. Напившись чаю с чабрецом, из Нининых рук особенно ароматного (ему всегда казалось, что приготовленный чужими руками чай намного вкуснее и ароматнее, чем тот же, но приготовленный им самим), Глеб отправился на занятия.

Он спускался по лестнице как раз мимо излюбленного места сбора студентов шестой группы, и то обстоятельство, что он шёл из отделения терапии, было отмечено и снова вызвало толки и пересуды за поеданием именинного торта.

— Как ты? — Лера была одна в учебной комнате.

— Нормально, — он едва заметно улыбнулся, вспомнив своё вечернее «родная».

— Как Лизочка? — безразлично спросила Лера, и Глеб понял, что её мало интересует девочка.

Уже рассказала... Он вспомнил растерянное лицо Алькович. Усмехнулся — женщины...

— Глеб, нам надо поговорить. Если всё, что говорят, правда…

— Правда то, что ты вчера прочла, — прервал её Глеб.

Он совершенно не понимал, зачем он это говорит. Зная, что Лера подозревает его в связи с Ниной, он, вопреки всякой логике, чувствовал себя предателем, и ему так хотелось оправдаться перед Лерой, что в эту минуту он готов был снова признаться. Сказать ей... Всё, что носил в сердце долгие годы, всё, что выстрадал и обдумал долгими бессонными ночами. Всё, что он уже однажды шептал в бреду.

Он стоял весь красный, с заострившимися мгновенно скулами на лице. Остановись! — отчаянно говорил он себе, но не мог.

— Родная... Ты написал вчера — родная, — Лера взяла его под руку, тепло прижалась. — Ты, правда, так... так чувствуешь?

Он не успел ответить. Дверь открылась и студенты шестой группы, шумно переговариваясь, толпой ввалились в учебную комнату.

Вокруг них началось спасительное движение. С одной стороны Фролов бросил папку на соседний стул и, шумно сопя, начал поправлять хирургический костюм. С другой вплотную к Лере Алькович взялась кому-то названивать. Испуганно шелестя листами, пролетела над головой тетрадь, пущенная старостой в Новикова. Учебная комната утонула в гуле разговоров, смеха и щебетания женской половины группы. Пахло мёдом.

— Саша опять дежурит, и я свободна. Давай вечером в клубе поговорим, — торопливо шепнула Лера и отодвинулась на безопасное расстояние.

Зачем она шептала? Их связывали только родственные отношения, по крайней мере, эти отношения презентовались окружающим как родственные, и оттого не было необходимости таиться. Но Лера шептала, добавляя в их условное родство интимности, от которой кружилась голова и сохло во рту.

— Извини, я не смогу сегодня, — тихо ответил Глеб, впиваясь пальцами в апельсин, так что холодный липкий сок протёк на халат и безжалостно испортил его оранжевым маслянистым пятном.

Взгляд его упал на Фролова.

— Фролов, Николай! — Глеб ухватился за пришедшую в голову спасительную мысль. Шальную мысль. — Давай возьму твоё дежурство, а вы с Маринкой сходите в клуб, развеетесь, — глупо, ужасно глупо. Он был недоволен собой. — Это бескорыстное предложение, — добавил он, наблюдая недоумение на лице Фролова.

— А тебе зачем? — озадаченный Фролов подумал, что ослышался, почесал затылок.

От кого от кого, а от Лобова он такого не ожидал. Все знали, что Лобов не будет врачом и учится в меде только под давлением родителей.

— Как это зачем? — Глеб выразительно поднял брови. — Помочь семейному человеку — в высшей степени благородное дело. А уж причинять непоправимую пользу несчастным больным — это моё хобби! Не знал? — Глеб подмигнул товарищу. — Теперь знаешь.

Фролов озадаченно поморгал.

— Идёт! — они ударились по рукам. — Смена в восемь, — Фролов решил не загружать и без того утомлённый мозг размышлениями о странном предложении беспечного сокурсника и согласился. — Двенадцать часов выдержишь на ногах?

— Куда ж я денусь с подводной лодки? — Глеб уверенно ткнул Фролова в плечо и, не взглянув на Леру, стал пробираться в последний ряд.

Сбежал. Не договорили... Расстроенная, Лера медленно опустилась на стул. Не получалось... Не получалось быть родными. Даже теперь, когда лёд сломан, когда сумела простить...

— Лобов! С тебя триста! — подскочила Валя.

— Рублей или долларов? А может, евро? — пошутил Глеб. — В какой валюте?

— Ой, вечно ты, Глеб, цепляешься! — Валя протянула руку. — Рубли давай!

— Ну рубли так рубли, — Глеб полез во внутренний карман за деньгами и, отсчитав три сторублёвые, с размаху вложил их в застывшую требовательно-ожидающую ладонь старосты.

…Гордеев был сегодня по-прежнему тих. Никто из студентов не мог даже отдалённо предположить истинной причины столь резкой перемены в настроении куратора, и только Глеб подлинно знал, что женатый Гордеев умирает от ревности, подозревая бывшую подругу Нину Старкову в связи со студентом. Никто даже не мог подумать, что накануне вечером, не понятно под каким предлогом, Гордеев ушёл из больницы и дежурил у подъезда Нининого дома, дабы удостовериться, что его бывшая кристально чиста. И уж тем более никто не мог заподозрить, что уже второе утро подряд светило Гордеев под видом воспитания нравственности закатывает доктору Старковой сцены подлой ревности.

Это что же такое получается, размышлял Глеб, что Гордеев не так уж и любит Леру? Или — инстинкт собственника: и самому не нужно, и другим не отдам? Собака на сене... И какая, собственно, разница? Не для этого без боя отдавал он любимую Гордееву, не для этого.

Глеб неприязненно разглядывал короткостриженную макушку благоверного «сестры».

— Распределение на сегодня, — прервал размышления Глеба голос Гордеева. Глеб подался в сторону и из-за спины Новикова взглянул на «родственника». Гордеев сидел, уткнувшись взглядом в стол. — Больного Терентьева вчера благополучно выписали, и вы, доктор Алькович, остались без больного, о чём, полагаю, несказанно жалеете. Так вот, вы берёте больного Мосина, — казалось, Гордеев изучал важную бумагу, но Глеб догадывался, что куратор просто не хочет видеть их лица.

— Но как же так, Александр Николаевич? За Мосиным Глеб закреплён! — воскликнула Вика.

— Уже нет, — вероятно, в подтверждение своих слов Гордеев стукнул ручкой по столу. — Доктор Лобов вчера проявил непозволительную агрессию. А посему вы, доктор Лобов, — Гордеев оторвался от бумаг и поискал взглядом Глеба, — отстраняетесь от работы с больными. Будете печатать выписки, — монотонно сообщил он Глебу. — Смотрите только, компьютер мне не разнесите в праведном гневе, — снисходительно заметил он. — Да, и вот ещё что: я запрещаю вам без моего разрешения покидать пределы ординаторской. Вам всё ясно, доктор Лобов? — Гордеев в упор смотрел на Глеба. — Встаньте.

Глеб оцепенел. Он, конечно, ожидал от Гордеева какого-нибудь выпада из-за Старковой, но такого поворота событий предвидеть не мог: Гордеев полностью связал ему руки и лишил возможности в первой половине дня бегать к Лизе. То есть к Нине — ведь именно она была истинной причиной его заточения в ординаторскую.

— Встаньте, доктор Лобов, — повторил Гордеев.

Глеб медленно встал — напряжённый, с играющими на скулах желваками, — и выпрямился, не отрывая взгляда от куратора.

— Повторяю, вам всё ясно? — с нажимом переспросил тот.

Усилием воли Глеб взял себя в руки.

— Да понял я, понял, Александр Николаич, — его губы изобразили равнодушную, с хамцой, улыбку.

— Нуу, я так и думал... Садитесь, доктор Лобов, — разрешил Гордеев. — Надеюсь, что подобные ограничения пойдут вам на пользу, и вы наконец одолеете нехитрое искусство владеть собой и обуздывать свой буйный нрав, — мрачно заключил Гордеев, когда Глеб сел.

— Что вы, Александр Николаич, даже не сомневайтесь, — Глеб закинул руки за голову и шутливо процитировал эпатажного поэта (1), любимого матерью в юности:

— Хотите —

Буду от мяса бешеный

— и, как небо, меняя тона —

хотите —

буду безукоризненно нежный,

не мужчина, а — облако в штанах!

Раздался смех.

— Лобов! — окликнула Глеба пунцовая Валя. — Александр Николаевич, простите его, он у нас всегда такой, — Валя умоляюще сложила руки, обращаясь к Гордееву.

— Я полагаю, что здесь не место и не время паясничать, доктор Лобов, — хмуро заметил Гордеев.

— А это не я, это Маяковский, — под общий смех парировал Глеб.

— Верхохват, — презрительно проронил Новиков.

— Ну, Рудик, — Капустина примирительно взяла Новикова под руку.

— Больше распределений на сегодня нет, — сказал Гордеев, прерывая грозивший завязаться неприятный диалог. — Расходимся по больным. Всех благ, — отпустил он студентов.


* * *


Уже больше часа Глеб долбил по клавиатуре допотопного компьютера в надежде быстрее разобраться с огромной стопкой исписанных настоящим докторским почерком бумаг. Гордеев постарался и нагрузил провинившегося студента по полной программе. Степанюга также не остался в долгу и со словами: «Сочувствую вам, молодой человек» подкинул внушительную стопку объёмистых историй болезни своих «клиентов». Все знали, что Семён Аркадич предпочитает находить болезни исключительно у богатых людей, и оттого он часто ошибается, называя платежеспособных пациентов «клиентами». К простым же страдальцам из народа Степанюга относился невнимательно и грубо, игнорировал очевидные доказательства болезни, чтобы поскорее выписать с глаз долой, а то и вовсе отказывал в госпитализации.

— Тук-тук, — дверь приоткрылась, и в проёме показалась Катина голова. Оглядев ординаторскую и убедившись, что никого из докторов нет на месте, Катя на цыпочках проскользнула внутрь. — Вот тебе, арестант, паёк!

Одно изящное движение — и на столе, прямо на гордеевских выписках, оказался стаканчик с дымящимся кофе.

Глеб улыбнулся и предусмотрительно снял стакан с бумаг. Было приятно, что Катя вспомнила о нём.

Это заточение в ординаторскую казалось ему актом чудовищным и несправедливым, потому что он знал истинную причину своего заточения. Он не чувствовал себя виноватым и досадовал, представляя, как ликует теперь высокомерный Новиков.

Хотя… это она, расплата. Всё в этом мире наказуемо. Зло — наказуемо. И это он в прошлом году, пытаясь перебить хребет зарождающейся симпатии между Леркой и светилой, пустил слух, что «сестричка» сидит на «колёсах», и тогда Гордеев, не разобравшись, отстранил-таки Леру от работы с больными и тоже запер её в ординаторской.

Теперь Глеб точно знал, что чувствовала Лера.

— Как там наши? — спросил Глеб, усаживая Катю на стул рядом с собой.

— В перевязочной. Ух, как мне это не нравится! Кровь, экссудат, гной, фуу! Ни за что не буду хирургом! — Катя отхлебнула кофе из принесённого стакана. — И твой любимый зять наорал на меня.

— Пожалуйста, давай обойдёмся без этой родственной терминологии, — поморщился Глеб. — Какой он мне зять?

Глеб жалел о том, что его нет сегодня в перевязочной. Хватило одного раза в поисковой экспедиции «Сокола», чтобы, ощутив полную беспомощность перед стариком-страдальцем, он честно признался себе — пустое место.Тщательно подавляемым раздражением и глухой досадой воспоминания о том дне теперь постоянно присутствовали в его памяти и понижали самооценку до критического уровня. Самолюбие требовало, чтобы он доказал себе, что чего-то стоит. И вот теперь товарищи тренируются, а Глеб, по прихоти взбесившегося от ревности провинциального эскулапа (придумала тоже — зять!), печатает эти бредовые выписки.

Конечно, выписки кто-то должен печатать, но почему он?

Глеб чувствовал, что способен на большее.

Открылась дверь — в дверях показался Гордеев. При виде Кати он поморщился и прошёл к столу, на ходу бросив в привычной своей манере язвительное:

— Спасаете Лобова от одиночества и комплекса неполноценности? А, доктор Хмелина? Идите уже к своему пациенту и нечего мне тут глаза мозолить!

С наигранно-виноватой улыбкой, на цыпочках, Катя выпорхнула из ординаторской, оставив после себя запах духов и кофе.

Гордеев порылся в столе и, найдя нужную бумагу, направился к выходу. На несколько секунд он задержался рядом с Глебом, окинул его неодобрительным взглядом.

— Работайте, доктор Лобов. Труд делает из человека человека, — сказал он для порядка, просто потому что привык язвить перед сложной операцией.

— А неблагодарная работа делает из человека лошадь, — поднял голову Глеб. — Загнанную, причём.

С застывшей на губах полуулыбкой Гордеев несколько секунд осмыслял услышанное. Он хотел ответить, но потом передумал. Тягаться в остроумии с недозревшим студентом было малопривлекательным занятием, ибо на любую его глупость, студент ответит ещё большей глупостью, и тогда стой и придумывай глупость в квадрате.

— Н-да, — Гордеев выразительно поднял брови, мотнул головой, шумно выпустил воздух из ноздрей и вышел за дверь.

Глеб остался один и принялся за работу. Чем быстрее он закончит, тем быстрее выйдет отсюда.

Но не тут-то было — Денис попросил помочь с контрольной по физике. Урок начнётся через пять минут, виновато сообщил незадачливый брат-семиклассник и протяжно вздохнул в телефонную трубку. Дениска выкручивался как мог — это было нормально. Знаний катастрофически недоставало. Изматывающие головные боли, не дающие мальчишке полноценно учиться, остались в прошлом, но слишком многое оказалось упущенным.

Глеб бросил печатать и полчаса слал сообщения с решениями задач.

«Отбой, дальше сам». Глеб улыбнулся. Его милый, хитроватый братец… Глеб ведь тоже не был прилежным учеником. Найти, что ли, парню репетитора?

Глеб снова принялся разбирать крючки Гордеева.

Зашёл Степанюга и звонил куда-то по телефону. Из его разговора Глеб понял, что Гордеев на операции. Прикинув, что у него есть как минимум один свободный час, Глеб дождался ухода хирурга и, насвистывая, вышел из ординаторской.

— Долго Гордеев пробудет на операции? — Глеб доверительно облокотился о стойку поста старшей медсестры.

— Да только ушёл, — ответила Тертель, не поднимая головы от своей вечной, нескончаемой писанины. — Сложный случай, так что лучше не попадайтесь ему на глаза до обеда.

— Прекрасно, — Глеб удовлетворённо улыбнулся и, насвистывая, направился в терапию.

В палате у Лизы он застал Альку, и, несмотря на то что воспринимал её мелкие услуги как само собой разумеющиеся и делающие его институтскую жизнь более комфортной, для порядка похвалил девушку за рвение и старание.

Погодина ушла в отделение с наставлением вернуться через час. Этот свободный от утомительного разбора гордеевских каракулей час Глеб провёл с Лизой. Он носил её на руках по коридору и показывал предметы. Знакомил с миром. Трудно было понять, в каких условиях росла девочка до того, как потерялась, и каков уровень её развития.

— Это ручка, — говорил Глеб и дёргал за ручку двери. — Ручка!

— А это, — Глеб тыкал пальцем в глянцевую бело-синюю табличку на двери, — это табличка.

Медсёстры украдкой посмеивались над ним, потому что Лиза, хотя и не говорила до сих пор, была уже довольно большим ребёнком для такого общения.

...Возвращаясь из операционного блока и пребывая в благодушии по поводу удачно проведённой операции, Гордеев услышал разговор двух медсестёр. Одна из них рассказывала другой о том, как сын главврача гуляет по терапии с ребёнком на руках и обращается с этим ребёнком как с умственно отсталым. Сбежал-таки, паршивец...

Ухмыляясь, Гордеев направился в ординаторскую, но, войдя, увидел согнутого над клавиатурой студента. Тот, казалось, был поглощён работой и не заметил появления постороннего. Гордеев хмыкнул и сел за другой стол, решив, что услышал очередные сплетни. Однако он не знал, что Глеб, возвращаясь из терапии, чуть было не столкнулся с ним нос к носу и вовремя развернулся, чтобы другим путём в быстром темпе добраться до ординаторской. Он едва успел сесть, как вошёл Гордеев, и сейчас усиленно колотил по клавишам абракадабры, согнувшись и давясь от смеха.

Когда в конце шестого часа практики Гордеев разрешил покинуть ординаторскую и елейным голосом пожелал ему «всех благ», Глеб, утомлённый нескончаемо-монотонным многочасовым стуком по клавишам, поднялся к Старковой. Нина одевала Лизу — собиралась домой.

— Забираете? — Глеб потёр воспалённые глаза. Часто-часто поморгал.

— Забираю. Не хочу оставлять малышку одну в этих стенах, — Нина никак не могла застегнуть молнию на куртке Лизы.

— Дайте я, — Глеб присел перед Лизой и с усилием застегнул куртку. — Надо бы Лизаветке что-нибудь потеплее купить. Как думаете, Нина Алексеевна?

— Как раз собиралась это сделать, — Нина поправляла причёску перед зеркалом.

Махнув рукой на пересуды и ни от кого не таясь, они вышли вместе и сели каждый в свою машину.

Глеб забрал девочку к себе и, пока пристёгивал её ремнём безопасности, думал, что надо бы купить автокресло. Столкновения с суровыми гаишниками заканчивались всегда одинаково плохо: ему ни разу не удалось с ними договориться.

А Нина... Нина вставила ключ в замок зажигания, повернула его и привычно бросила тоскливый взгляд на знакомое окно ординаторской абдоминальной хирургии. Ничего, пусто. С надеждой, тоже привычной, она перевела взгляд левее — на окна заведующего нейроотделением. На мгновение ей показалось, что в окне резко дёрнулись шторы жалюзи. Нина улыбнулась.


* * *


Надо было видеть, с каким удовольствием Нина выбирала одежду для Лизы. Она набрала так много разных платьев, юбок, кофт и брючек, что Глеб, покопавшись во всём этом великолепии, отобрал только практичные вещи. При этом Нина спорила и доказывала, что вот без этой кофточки ну просто невозможно прожить, а вот эту кружевную юбку Лиза наденет на Новый год. И если бы не их разница в возрасте, со стороны они могли показаться классической семейной парой — непрактичная расточительная жена и прижимистый муж.

Наконец они договорились, и Глеб оплатил покупку.

Он испытывал сложные чувства, выкладывая все эти разноцветные тряпочки из корзины на кассовую стойку, — смесь удовольствия, смущения, нежности, благодарности и лёгкого волнения.

Отец... Он, в свои двадцать? Бред.

Глеб оглянулся на Лизу. Стоит — согнутая, безучастная ко всему этому огромному, пёстрому, хаотично двигающемуся миру. Согнутая и одинокая. Потерянная, выброшенная — сути не меняет. Живая душа — не вещь.

Он отвернулся. Нет, не бред. Не бред...

Глеб гордо распрямил плечи, когда продавец, парнишка примерно его возраста, явно удивляясь несоответствию его молодости и содержимого покупки, оглядел его с любопытством.

— Для дочери? — не удержался он, складывая вещи в пакет.

— Для дочери, — кивнул Глеб и снова оглянулся на Лизу.

— Спасибо за покупки, — парнишка поставил пакет на стойку. — От нас, — он протянул Глебу клубную карту. — Будем рады видеть вас ещё в нашем магазине.

Они провели в торговом центре несколько часов и вышли оттуда с большими пакетами. Довольная Нина улыбалась — ещё бы, она отвоевала для Лизы (или для себя?) целых три кружевных кофточки, фатиновую юбку и кожаные брючки, а ещё белые лаковые туфельки, третью пару лаковых туфель за сегодня (две предыдущие были чёрные и синие), множество мелочей, включая пару детских зонтиков, и Глеб, как истинный мужчина, не смог ей отказать в этих излишествах.

Глеб нёс девочку на руках, а Нина шла позади и любовалась этими двумя.

Острее хотелось иметь своё, настоящее. Семью. Нина Старкова примеряла на себя роль жены и матери, и эти роли ей очень нравились. На секунду она представила, что вместо Глеба с ней был бы Саша. Её Гордеев....

Нина горько вздохнула и догнала Глеба.

— Пообедаешь у меня? — спросила Нина.

Она больше не хотела брать дежурства. Теперь у Нины не было лишнего времени. Теперь у неё был ребёнок.

Нина с удовольствием начала обустраивать квартиру. Накануне поздно вечером она уложила Лизу спать, а сама заказала в интернет-магазине игрушки и... ковры. Да, ковры — впереди зима, нельзя, чтобы ребёнок простужался на холодном полу.

Наконец она стала готовить — вспомнила прежние кулинарные эксперименты. Даже для Гордеева она так не старалась. Быть может, потому что Гордеев никогда не давал ей надежды. Теперь надежда появилась. Ожидание чего-то светлого, радостного, осязаемого Ниной как огромное размытое солнечное пятно. И странно, эту надежду принесли в её однообразное существование маленькая одинокая девочка и безответственный студент. И это было удивительно для Нины. И не понятно. Одно она осознавала ясно — в её безнадёжной холостяцкой жизни появился смысл.

Нину беспокоило только то, что Глеб собирался забрать девочку. Но Нина уже решила — она будет бороться за право стать матерью для Лизы.

...............

Оставшееся до дежурства время Глеб провёл с Ниной и Лизой. Они обедали, вместе с девочкой смотрели мультфильмы и гуляли. Лиза всё время молчала, однако в её состоянии произошли едва заметные изменения — теперь она иногда следила взглядом за движущимися руками и поворачивала голову на звук. Глеб носил её на руках, нисколько не уставая. Ему казалось, что так Лиза быстрее оттает и станет обычным ребёнком. Но даже если и не станет — её состояние не тяготило теперь ни Глеба, ни Нину. Филюрин сказал — нужно время, нужно терпеливо ждать.

За последние дни Глеб и Нина сблизились. Сегодня они весело переговаривались и шутили. Их разговоры были ни о чём, но каждый из них так устал от одиночества безответной любви, от постоянного надрыва чувств, что с удовольствием предавался теперь ничегонеделанью и пустой болтовне. Им не мешала разница в возрасте, ведь сколько бы ни было лет человеку, это самый подходящий возраст, чтобы мечтать и радоваться жизни.

— Нина Алексеевна, спасибо за приятную компанию и за Лизу, — Глеб обувался в прихожей.

— Ну, что ты, Глебушка, — ласковая ладонь Нины коснулась его плеча. — Спасибо — это как раз тебе.

— Пока, Лизаветка, — Глеб нагнулся, заглянул девочке в глаза. Чмокнул её в макушку и засмеялся, выходя за дверь.


* * *


«Хорошо повеселиться», — набрал он, стоя в потоке машин на светофоре. «Жаль, что тебя не будет», — пришло в ответ. И ему тоже было — жаль. Но он не мог себе позволить. Он так решил. Теперь, когда Лера стала к нему предельно ласкова, он контролировал себя всё хуже и не был уверен, что не сорвётся и не пойдёт напролом. Быть рядом с ней, сходя с ума от любви, в отсутствие её мужа, — это слишком напоминало нравственное преступление. Подобное состояние претило ему.

Светофор мигнул жёлтым глазом, и машина Глеба рывком сорвалась с места.

Глеб приехал на подстанцию «Скорой помощи» заранее и попал в пересменку. Он шёл в диспетчерскую по узкому длинному коридору, встроившись в один гудящий поток врачей новой смены. Им, как и Глебу, предстояло окунуться во все прелести ночной работы. Но если эти прелести были для них привычны, то Глеб не знал, что его ждёт, и оттого находился в напряжении.

Диспетчерская пестрила от людей в синей и бордовой форме, преимущественно в синей, такой же, как и у него в руках, фроловской. Врачи занимались кто чем: расписывались в журналах, проверяли наличие медикаментов в укладке и получали недостающие, курили.

В помещении стоял гул от разговоров. Одни врачи принимали смену, другие, наоборот, сдавали, делясь подробностями отработанного дежурства. Говорили о разном: интересовались, сколько вызовов «откатали» за смену, спорили, в какую бригаду пойдёт сегодня какой-то Попов. Из разговора, прямо у него под ухом, Глеб понял, что этот Попов — санитар и что санитаров на «Скорой» на вес золота.

— Сегодня к детям на порядок вызовов меньше, даже удалось часок вздремнуть, — в общем гуле Глеб расслышал женский голос. — Терехова из поликлиники, наконец, с больничного вышла. Нас меньше дёргали.

Он повернулся и увидел рыжеволосую женщину средних лет с уставшими глазами и опущенными уголками губ. Наверное, из детской бригады, догадался он.

— Три промывания, — блуждая взглядом по незнакомым лицам, Глеб силился разглядеть, кто говорит. — И это днём! В рабочее время! — продолжал тот же голос.

— Ладно промывания, а у меня нарики, и ради этого я на врача учился, — обиженно ответили говорящему.

— Когда зарплата уже? Не одолжишь штуку на неделю? — Глебу показалось, что он слышит Фролова. Конечно, это не мог быть Фролов, но, кажется, нехватка финансов являлась общей проблемой для всех этих энтузиастов, которые за гроши тянули столь важный сектор медицины. — Дочке в детский сад на ремонт сдавать, а ещё есть надо что-то. Обувь жене и ребёнку к зиме купить. И ипотеку в этом месяце не заплатили, — озабоченно перечислял говорящий у него за спиной.

— Четырнадцатая бригада, вызов, — по селектору, издавая хрипы, ворвался голос диспетчера.

Два врача, вероятно, из четырнадцатой, метнулись к окошку, на ходу туша сигареты.

Уехали по вызовам ещё две линейные бригады.

Осмотревшись, Глеб подошёл к окну диспетчера:

— Здравствуйте. Мне Пал Егорыча.

— Одиннадцатая линейная! — сердито ответила диспетчер, уставшая громкоголосая женщина неопределённого возраста. — Вы кто?

— Я фельдшер, — Глеб облокотился о стойку. — Пал Егорыч знает.

— Что, студент? Общественник? — женщина-диспетчер оценивающе осмотрела Глеба сквозь толстые стёкла очков. — Одиннадцатая бригада, примите фельдшера! — объявила она по селектору.

— Ну, здравствуй, студент. Николай предупредил, — усатый крепкого сложения мужчина лет пятидесяти подал руку. Глеб догадался, что это загадочно-легендарный Пал Егорыч — тот самый, которого никто из студентов шестой группы, кроме Пинцета, не видел в лицо, но отлично знал из телефонных переговоров Фролова.

— Только отсиживаться, как на лекциях, не получится, — предупредил врач. — Переодевайся и к машине. Я врач Павел Егорович.

...Глеб поздоровался с водителем «Скорой», с которым ему предстояло мотаться всю ночь, и открыл оранжевую пластиковую укладку. Он разглядел в ней тонометр, фонендоскоп, ртутный термометр, одноразовые катетеры, одноразовые скальпели, кровоостанавливающие зажимы, систему для переливания крови и кровезаменителей и множество различных приспособлений, о назначении которых Глеб имел весьма смутное представление.

Адреномиметики, гормональные, антигистаминные, гипотензивные… Глеб перебирал ампулы. Транквилизаторы, анальгетики. Морфин… Глеб поднял ампулу вверх, на свет лампы.

— Ты, студент, лучше положи на место. Морфина всего две ампулы на смену. Если разобьёшь, осколки полиции предъявлять будешь. Потом за незаконный оборот под суд пойдёшь, — посоветовал Пал Егорыч.

— Одиннадцатая, принимайте вызов! — раздался голос диспетчера в эфире. — И, Егорыч, неспокойной тебе ночи! (2)

— Твоими бы устами, Паловна! — ответил по рации врач. — Эх, карты забыл, — Пал Егорыч метнулся за документами.

Всё произошедшее с этой минуты Глеб не забудет никогда.

Спустя четыре минуты, а именно столько даётся «Скорой» на выезд, в 20.30. машина срывается по указанному адресу.

Мужчина, шестьдесят три года, синеет, боли в груди — первичные данные Глеб узнаёт от врача уже в пути. Реанимационная бригада — на вызове по ДТП, в ближайшее время не освободится.

Глеб лихорадочно обдумывает, что с больным и какие лечебные мероприятия нужно будет предпринять. В голове ни одного мало-мальски годного диагноза. Он понимает, что совершенно не готов к срочным выездам.

Ни к каким выездам...

— Что там? — спрашивает он у Пал Егорыча. Лицо врача сосредоточенно.

— Всё что угодно может быть, — отвечает он. — Информация крайне скудная. Мы ничего не знаем, даже когда боли начались. Похоже на инфаркт.

Водитель, чувствуется, опытный. Машина несётся по тёмным улочкам и в считанные минуты оказывается у нужного подъезда дома.

— Укладку!

Глеб хватает укладку и от неожиданности чуть не выпускает её из рук на пол. Весит чемоданчик килограммов семь — не меньше.

Лифт, как водится, не работает. Изо всех сил Глеб бежит за Пал Егорычем вверх по лестнице на восьмой этаж, стараясь не задеть укладкой с драгоценными ампулами о перила и ступеньки. В дверях — испуганная, в слезах жена. Пал Егорыч отодвигает женщину рукой и проходит в комнату. Глеб проходит за ним, тащит чемодан.

На диване мужчина пенсионного возраста — синий и тяжело дышит. Жена, давясь слезами и заикаясь, путано рассказывает, что у мужа последние три дня состояние слабости с головокружением и сонливостью. Почему не обратились к врачу, спрашивает, натягивая перчатки, Пал Егорыч. Думали, что грипп, но затем присоединились тупые боли за грудиной и одышка, а ещё — изжога. Только что пил чай, и вдруг задышал тяжело, глаза закатил, сказал, что воздуха не хватает.

Даже Глеб уже понимает, что это инфаркт, возможно — кардиогенный шок.

Мужчина покрыт холодным потом. Пульс слабый и нитевидный. Глеб склоняется над мужчиной: в глазах больного страх и одновременно облегчение от того, что появились врачи. Глебу самому страшно. Он ещё никогда не видел людей на грани.

Нужно что-то сделать, и причём немедленно.

— ЭКГ? — спрашивает растерянный Глеб.

— Некогда! — бросает Пал Егорыч. — Промедол, атропин, димедрол внутривенно. Набирай!

Пал Егорыч стаскивает больного на пол и со словами «Не довезём» вызывает на себя реанимационную бригаду.

Понимая, что счёт идёт на минуты, Глеб дрожащими руками перебирает ампулы. Что такое промедол и к какой группе препаратов он относится, Глеб от волнения забыл напрочь. Больной стонет и волнуется. Кажется, его дыхание принимает агональный характер. Напрягая остатки воли, Глеб берёт себя в руки и сразу же находит нужные ампулы. Вскрывая одну из ампул, ломает её. Брак. Берёт новую, вскрывает удачно. Набирает шприц. Руки слегка дрожат, но получается быстро. Подаёт шприц Пал Егорычу. Набирает другой шприц и тоже подает врачу. Тот, освободив больного от одежды, делает инъекции.

— Тромболитик давай!

Глеб вдруг теряет остроту зрения. Он низко наклоняется над чемоданом и практически носом перебирает ампулы. Тромболитики? Что это? Глеб в лихорадке понимает, что он не знает, что это такое. Или не помнит. Напрягает остатки воли и вспоминает крупным Алькиным почерком — «Для восстановления коронарного кровотока вводятся тромболитики ("Альтеплаза", "Пуролаза", "Тенектеплаза")». Пять секунд — и «Альтеплаза» уже в шприце.

Глеб передает шприц Пал Егорычу и продолжает мысленно читать конспект, благо — отличная память, грех жаловаться.

«…ингаляция увлажнённым кислородом. Все эти меры направлены на снижение нагрузки на сердечную мышцу и предупреждение осложнений», — достаёт Глеб из памяти Алькин текст. Он быстро подает ингалятор Пал Егорычу, но тот отстраняет руку Глеба.

— Сердечная аритмия, фибрилляция, — сквозь затуманенное сознание слышит он спокойный голос врача. — Реанимируем.

Пал Егорыч отталкивает оцепеневшего Глеба, хватает дефибриллятор. Нажатие «Шок» — нет разряда. Не работает…

Пока Пал Егорыч, ругая руководство подстанции и нищую медицину в целом, возится с аппаратом, Глеб щупает пульс на сонной и лучевой — пульса нет. Сердечных толчков тоже нет. Зрачок не реагирует. «Остановка сердца», — говорит Глеб, но, кажется, он говорит это только в своём сознании, потому что Пал Егорыч его не слышит. Глеб лихорадочно вспоминает практические прошлогодние занятия с реаниматологом. Ужасаясь своей самонадеянности, стараясь не повредить мечевидный отросток, делает короткий и сильный удар в область грудины. «Пятнадцать качков, два вдоха-выдоха, один запуск-удар», — молотком стучат в голове Глеба слова реаниматолога, диктующего студентам. Он тогда, кажется, неудачно пошутил над этими «качков». Глеб качает изо всех сил, но тело всё ещё не подает признаков жизни.

Заработал дефибриллятор. «Есть!» — облегчённое Пал Егорыча.

— Остановка сердца, — поворачивается к врачу Глеб.

Пал Егорыч бросается к мужчине, проводит быструю диагностику и понимает, что сердце действительно остановилось. Он отбрасывает теперь уже ненужный дефибриллятор и, оттолкнув Глеба, начинает сам делать непрямой массаж сердца и вентиляцию, именуемую в народе искусственным дыханием.

На ватных ногах Глеб подходит к укладке и набирает адреналин. Он не знает, нужна ли сейчас инъекция, но смутно помнит — нужна. Он не спрашивает Пал Егорыча, потому что тот занят. «Адреналин», — говорит он врачу и вкалывает препарат, краем глаза поймав одобрительный кивок врача.

Он стоит за спиной Пал Егорыча и ждёт. В надежде разглядеть хоть какие-нибудь признаки жизни напряжённо всматривается в застывшее в неподвижной маске лицо мужчины.

Проходит вечность.

— Всё, больше ничего не сделать, — достигает его сознания прерывистый голос Пал Егорыча.

— Пожалуйста, сделайте что-нибудь, ну, пожалуйста, — всхлипывает жена.

Нет, они не могут уйти, вот так просто взять и уйти. «Попробуем, время есть», — Глеб снова делает сильный кардиальный удар, уже не страхуя мечевидный отросток, который при неосторожном движении ладони, буквально воткнётся в печень. «Пятнадцать качков, два вдоха-выдоха, один запуск-удар» заполняет его сознание. Один, два, три, четыре… Для него больше ничего не существует, он в ритме счёта. Спина, словно струна, напряжена до предела, пот застилает глаза, мешает солоноватым привкусом во рту. Время тянется бесконечно долго. Он устал, но с фанатичной методичностью продолжает реанимацию.

— Всё! Некроз сердечной мышцы, бесполезно, — Пал Егорыч оттесняет Глеба от бездыханного тела.

Господи, помоги…

Предметы вокруг приобретают расплывчатые очертания, звуки становятся размытыми. Сознание медленно уходит…

…Он очнулся от резкого запаха нашатыря. Сидя у стены, сквозь затуманенное сознание наблюдал, как в квартиру ворвались врачи реанимационной бригады и также констатировали смерть, как Пал Егорыч звонил в морг, как плакала жена умершего, которого они не смогли спасти.

— Долго терпел, тут уже ничего нельзя было сделать, — отвечая на немой вопрос Глеба, сказал в машине Пал Егорыч.

— А почему изжога? Может, не инфаркт? — спросил Глеб, бессмысленно глядя в узкое окно.

— Гастралгический вариант инфаркта, атипичная форма, — коротко пояснил Пал Егорыч. — А вот за промедол влетит нам... Ладно, решим, — Пал Егорыч тоже стал смотреть в окно.

За оставшуюся ночь они не присели ни разу — только в машине, когда ехали по адресам. Потрясённый первым вызовом, Глеб уже совершенно без эмоций, не чувствуя даже природной брезгливости, таскал пьяных с улицы, промывал желудки алкоголикам в квартирах, мерил давление и ставил уколы бабушкам, механически заполнял карты вызовов.

В восемь утра закончилось ночное дежурство.

— Ну, бывай. Надумаешь ещё, приходи. У нас народу не хватает, любые руки в радость, — Пал Егорыч подал руку. — Да не переживай так, — добавил он. — Я за пятнадцать лет работы привык, а раньше тоже их лица по ночам снились. Но не всё зависит от нас, студент.

— Да, — механически ответил Глеб.

Он как будто оцепенел — трудно, почти невозможно, было осмыслить близость и неизбежность смерти.

Примечания.

1 — В. Маяковский. Поэма «Облако в штанах».

2 — В медицинском сообществе не принято желать спокойной ночи, иначе ночь будет, наоборот, беспокойной.

Глава опубликована: 03.06.2021

ДЕНЬ ДЕВЯТЫЙ.«ТЁПЛЫЙ ДОМИК».

Он позвонил в дверь Катиной квартиры в девятом часу утра. Поздоровавшись, прошёл в прихожую и с порога увидел Смертина. Тот сидел в зале на диване за накрытым чайным столиком на колёсиках, — да, да, за тем самым столиком, за которым недавно сидел и он, Глеб. На столике, над чайными чашками, шоколадом и тостами, гордо высилась распитая наполовину бутылка шампанского.

— Что так рано и без предупреждения? — Катя явно растерялась.

— Я помоюсь? — Глеб снял ботинки и прошёл в ванную.

Через минуту он выкинул за дверь пропахшую человеческими испражнениями медицинскую форму Фролова:

— Постирай с сушкой, пожалуйста.

Брезгливо, двумя пальцами, Катя взяла форму и молча понесла её в стиральную машину.

Он долго мылся. Смывал с себя воспоминания о трагедии прошедшей ночи и думал о том, как хрупка человеческая жизнь. «Пили чай, вдруг стал задыхаться», — вспомнил он путаные объяснения жены умершего. Вот так, был человек, пил чай и нет его. А жена? Сколько слов любви она не успела сказать ему? Сколько нежности недодала? Сколько «прости» не было сказано их детьми? У них же, наверное, есть дети…

И как бы все они, жена и дети, относились к этому пациенту, знай, что настоящий миг будет последним для их семьи в земной жизни? Наверное, отдали бы всю ласку, что зачем-то копили в сердце, всю заботу, что откладывали на потом, наверное, простили бы мгновенно, безусловно, от всей души. Но никому не дано знать время ухода, и потому, увы, растрачивая жизнь на мелкое, ненужное, откладываем на завтра, на года... Что? Да любовь.

А ведь и он, Глеб, тоже стоял на пороге смерти, когда лежал там, под деревом, с ножевым под ребром. И с ним была Лера, которая тоже, наверное, как и он в эту ночь, пережила бессильное отчаяние спасти его. Что чувствовала она, когда прижимала его к себе и говорила бессвязные глупости, чтобы только обнадёжить его? То же, наверное, что и он, когда вчера пытался вернуть к жизни бездыханное тело, — бессилие и надежду. Надежду, что всё обойдётся. И наверное, ещё любовь.

Да, любовь.

Лера любила его в те мгновения, потому что перед лицом смерти стираются обиды, горечь, отвержение. И разве может человек, зная, что сейчас ты умрёшь, быть жестоким и равнодушным? Нет, нет, это противоречит природе человеческой души...

Он же помнит эту её нежность в голосе, неподдельную нежность, красоту её заботливых слов, которые могли оказаться последним, что он слышал бы на земле и унёс в вечность. «Глебушка, родной, любимый, не умирай, пожалуйста», — это же говорила она, Лера, и не говорила — кричала душою. Любимый... И не о той любви земной, взаимной, — о небесной, великой, истинной. И потом ещё много дней этой вселенской совершенной любовью светились её глаза.

Он понял это только теперь, проживая недалёкую ещё ночь, тот её миг, когда в его руках неумолимо угасала земная жизнь пациента. И это открытие — закона вселенской любви к уходящему человеку — внезапно вернуло его в те счастливые дни, когда он выписался из больницы с новым пониманием смысла земной жизни, наполняющим душу тихим трепетом в ожидании чего-то хорошего, большого, значительного.

Поистине, он не умер тогда, чтобы понять, зачем он жив.

Когда Глеб вышел из ванной, Катя уже убрала шампанское. Жестом она указала на чашку чая и булочку, и Глеб жадно выпил чай. Есть не хотелось, говорить тоже. Катя стояла у стены, скрестив руки на груди. Она была недовольна внезапным вторжением приятеля и открыто демонстрировала неприязнь.

Толик неловко молчал и прятал глаза.

— Мы тут с Викой недопоняли друг друга, — наконец заговорил он сконфуженно. — Были в ночном клубе, ну и ей там показалось… Вот… — Толик неловко почесал затылок. — А к себе ехать было далеко, ну вот...

Из стоящего тут же, на полу, электрического чайника Глеб молча налил себе ещё кипятка и сел на диван с другого конца.

Было не до Смертина. Он молча глотал горячий чай.

— Вчера же капустинскую днюху отмечали, — пытаясь прервать гнетущее молчание, повторился Толик.

— Ясно, ясно. Благородная барышня показала крутой нрав, и наш герой нашёл приют здесь, — Глеб указал глазами на Катю.

— Как и ты, — поджала губы девушка.

— Верно, как и я, — Глеб встал, оставил на столике недопитый чай и направился к двери. — Спасибо за приют. Бывайте.

После пережитого страсти и желания товарищей казались искусственно-игрушечными.


* * *


Глеб дремал в раздевалке, примостившись за ширмой для переодевания.

— ...потерял сознание, — сквозь сон услышал он голос Фролова.

— Как?! Наш Глеб?! — что-то упало и громко стукнулось о пол. — Ой! Никогда бы не подумала! — удивление Капустиной было слишком эмоциональным, и он окончательно проснулся.

Пытаясь сохранить в теле остатки сонного томления, Глеб сидел неподвижно, не открывая глаз, и слушал разговоры товарищей.

— Кисейная барышня, вот кто Лобов, — сонного, его всё же передёрнуло от яда в голосе Новикова. — Одно дело на лекции ходить, или не ходить вовсе, а прогуливать, как он, а другое дело оказать квалифицированную помощь. Тут-то профессионализм и проверяется.

Профессионал, чёрт возьми, усмехнулся Глеб.

— Посмотрел бы я, как бы ты себя повёл в ситуации, когда у тебя на руках человек умирает. Легко рассуждать, начитавшись учебников, а там жизнь, и она не такая, как в твоих энциклопедиях, — в голосе Фролова звучала обида.

— Врач должен быть всегда собран и хладнокровен, — едко парировал Новиков. — Разве не этому нас учил Гордеев?

Ну да, Рудольф за словом в карман не полезет, в каждой бочке затычка, авторитетная, причём.

— Дурак ты, Новиков, — снисходительно-добродушное... Алькович, а кто же ещё? — Ты вот сам пойди и поработай ночку, а там и поговорим про кисейных барышень.

Опять, наверное, крутится у зеркала. Вика...

— Спасибо, Вик, — послышался звучный хлопок в воздухе, и Глеб представил, как Фролов и Алькович в знак согласия ударились ладонями.

— И всё равно, зря вы защищаете Лобова, — не сдавался Новиков. — Глеб всё равно не будет врачом, и то, что он вырубился в то время, когда мы уже почти врачи, тому доказательство.

— Вот именно, Новиков, почти, но ещё не врачи, — возразила Виктория.

— Нет, Пал Егорыч сказал, что толк из него будет. Сказал, быстрые решения принимать умеет и упёртый. Это в нашем фельдшерском деле важное качество, — шумно сопя, сказал Фролов.

Наверное, ботинки расшнуровывает, решил Глеб, вспоминая Фролова в другие дни.

— Ещё говорит, Глеб сносно кардиальные удары выполняет, — добавил Николай. — Их даже из методички убрали, потому что только опытные врачи делать могут. Пал Егорыч спрашивал, где Глеб научился. А я почём знаю? Отец врач, у него и научился.

— В общем, гены не пропьёшь, — томно добавила Виктория. — Так что молчи, Новиков!

В раздевалке установилось сосредоточенное молчание. Студенты переодевались и раскладывали вещи, стуча дверцами шкафов, шурша пакетами и задевая плечиками за металлические перегородки.

— Ой, а чего это Глеб дежурство взял? — снова начала Капустина.

— Хватит трепаться, — Глеб вышел из-за ширмы, и Маша, ойкнув, отвернулась к своему шкафчику.

— Ну и рожа у тебя! — засмеялся Фролов, показывая пальцем на заострившееся лицо Глеба, обрамлённое всклокоченными волосами.

— Фигня, — Глеб протянул руку для приветствия, пригладил волосы.

— Как ты? — тихо спросил Фролов.

— Нормально, — Глеб сунул руки в карманы, уставился в пол.

— Старик, не бери в голову. Смерть пациента, особенно сердечника, обычное дело на «Скорой», — доверительно понизил голос Фролов. — Быстро привыкаешь. Поверь старому фельдшеру.

«Я не смогу», — подумал Глеб.

— Да, работёнка у тебя полный экстрим, — сказал он вслух.

— Экстрим ещё тот, — засмеялся Фролов. — За ночь откачаешь пяток алкашей, а настоящей работы мало, — он помолчал. Шумно сопя, устраивал рубашку на плечики. — Выучусь, уйду со «Скорой». Надоело всё, — обиженно вздохнул он. — Работа на износ, а денег не платят.

Тишину раздевалки нарушила Валя Шостко. Раскрасневшаяся от быстрого бега, староста задорно проехала ногами по гладкому больничному полу пару десятков сантиметров, неуверенно затормозила и, взмахивая руками для равновесия, объявила, что занятия откладываются, так как Гордеев на экстренной операции.

Староста что-то тараторила ещё, но Глеб не дослушал её. Он не мог не воспользоваться возможностью навестить Лизу и потому заспешил в терапию.

Он прошёл мимо кабинета Старковой и заглянул в палату Лизы, но палата была пуста, и потому он вернулся в кабинет завотделением. Там он и нашёл девочку.

— Доброе утро, — Глеб вошёл необычно тихо, присел на диван и взял Лизу на руки. — Как ты? — он заглянул девочке в лицо.

Лиза ответила немым взором — сквозь него.

— Хорошо, — ответил за девочку Глеб и погладил её по голове. — Ничего, справимся, — сказал он утешительно и прижался щекой к её щеке.

Холодная, твёрдая детская щека...

Мёрзнет, отметил он про себя, так не должно быть.

— Устал после дежурства? Сегодня ты не такой, — Нина прихорашивалась перед зеркалом.

— Ерунда, — ответил Глеб. — Чаю не нальёте?

Пока Нина заваривала чай, Глеб в обнимку с неподвижной деревянной девочкой дремал.


* * *


— Гуляла наша сладкая парочка вчера в парке, — начал Степанюга, заливая кипятком дешёвый растворимый кофе.

Качественного кофе в ординаторской не держали, только такой — пережжённый, кислый.

— Это ты о ком, Сеня? — Гордеев сделал вид, что не понял коллегу.

— Как это о ком?! — воскликнул Степанюга, пошло посмеиваясь. — Да о Старковой и молодом Лобове. Говорят, шептались и под руку весь парк исколесили. Стыд! И никакого стеснения! До чего упала нравственность! Ну, Нинка, ну и хваткая баба! — осуждающий, к потолку, взгляд Степанюги сменился на мечтательный.

— А зачем ты, Сеня, мне всё это говоришь? — голос Гордеева не предвещал ничего хорошего.

— Ну как же, — Степанюга напрягся, но желание смаковать столь щекотливую тему взяло верх, — ведь лобовский сынок теперь твой родственник, ты должен знать, вот и воспитывай юное поколение.

— Ага, а это не ты случайно сбегал в кабинет главврача и настучал на Старкову? Ну, чтоб юное поколение ненароком без воспитания не осталось?

Откровенная брезгливость во взгляде Гордеева совершенно не трогала Степанюгу.

— Нет, это не я, — чистосердечно ответил Семён Аркадич. — А вот Лебедева только что рассказывала…

— Ах, Лебедева! — перебил Гордеев и вышел из ординаторской, громко хлопнув дверью.


* * *


Уставший, внутренне взбудораженный, с нервной дрожью во всём теле, он не мог сосредоточиться на занятиях. От короткого пересыпа в раздевалке болела голова. Перед глазами проносились картинки из прошлой ночи. Глеб мало записывал, то и дело скатываясь в дремоту и усилием воли вытаскивая себя из сна.

— ...а теперь все по своим больным, — слова Гордеева прозвучали как спасение от этого бесконечно повторяющегося цикла ухода и последующего возвращения к действительности. — Доктор Лобов, к моему великому сожалению, отправляется на своё рабочее место, — донеслось до Глеба. — Смелее, доктор Лобов! Отправляйтесь уже мне глаза мозолить.

— Для лабильной нервной системы работа машинисткой самое то, — язвительно отозвался Новиков, но никто не засмеялся.

Вопреки обыкновению, Глеб не отреагировал на выпад: соприкоснувшись со смертью, он будто оцепенел. Препирательства с кем бы то ни было, а особенно с Новиковым, казались сейчас бессмысленными.

Прошедшая ночь ничего не изменила, но сподвигла — думать. Снова думать.

Ещё совсем недавно ему была безразлична жизнь, и вот теперь он слонялся по больничным коридорам и размышлял о том, как драгоценна каждая её минута, о том, на что человек тратит своё земное время. На тряпки, на выпивку, на деньги ради денег, на взаимные обвинения, на пустую болтовню… И чтоб не хуже других.

Так живёт большинство, и пусть кто-нибудь попробует это оспорить.

Но, двигаясь по краю, мало кто задумывается о хрупкости жизни — был человек, и нет его. Всё. И нет уже ни одного шанса исправить что-то, изменить. Поздно! Каждый ходит по краю, хотя и думает, что ужасно-трагичное происходит где-то, с кем-то, только не тут, не с ним. Но, если бы человек знал, что вот сегодня, да вот же, через пару часов, уйдёт в вечность, неужели бы продолжал вести безответственное, расслабленное, пустое существование? Или кинулся бы приводить в порядок дела, раздал долги, обласкал родных, близких? Примирился бы, предчувствуя дыхание вечности...

Мимо пронеслась староста.

— Глеб! — крикнула она на ходу. — Хватит утюжить полы! Пошли, там Юсупова привезли! — Валя остановилась, вернулась к Глебу. — Будем думать, как его на зиму в больнице оставить. Юсупова! Бездомного. Помнишь его? — Валя дёрнула Глеба за рукав. — Ты с нами? Але!

— Я сам по себе, Валя, — отмахнулся Глеб. — Меня Гордеев отстранил от работы с больными. Разве не знаешь?

— А, точно, — Валя почесала затылок. — Ладно... Да...

— Так что иди к своему князю сама, — Глеб развернулся и побрёл дальше.

— Эй, Глеб, — староста догнала его. — Тогда, знаешь... мы тут собираемся... на продукты для Юсупова. Ты с нами? — Валя с сомнением смотрела на Глеба.

— Сколько? — равнодушно спросил он.

— По триста. С Фрола не берём, он семейный.

Глеб молча запустил руку во внутренний карман и извлёк из него единственную купюру. Не глядя вложил в руку старосты.

— Эээ… много, — Валя озадаченно крутила в руках пятисотрублёвую. — А помельче нет?

— Нет, Валя. Помельче нет.

— Жаль, — расстроилась Валя. — И у меня сдачи нет.

— Не надо сдачи, — отмахнулся Глеб. — Считай, что это за подарок для Чеховой.

— Чеховой? — Валя непонимающе уставилась на Глеба. — Ааа, Чеховой! — вспомнила староста. — О, это дело! А то тогда за тебя Смертин вложился!.. Так ты же с родителями в подарке участвовал, — спохватилась она.

— Иди уже, Валентина, не мудри, — Глеб снова развернулся и пошёл по коридору.

Вспомнился Лерин день рождения. Тот день, когда в их дом пришёл Гордеев и Глеб понял — всё.

Что светило тогда подарил Лерке-то? «Цветы для дамы и подарок для будущего хирурга», — так он вроде сказал и протянул ирисы и силовой тренажёр для рук. В цвет ирисов. Оригинальный подарок. Как раз для юной особы. Но Лерка растаяла. А он ушёл тогда в свою комнату и целый час слушал Инкино нытьё (и зачем привёл её? хотел Лерку позлить, но себя только наказал), почему они не идут есть гуся. Пропади он пропадом, этот гусь. Какой гусь, когда сердце замирало в страшном предчувствии?

Ну и про деньги. Накануне собирали деньги на подарок Лере, и он не сдал. Из вредности, конечно. Из ревности. Из любви. Ну вот, теперь, можно считать, одна ошибочка исправлена.

Глеб удовлетворённо вздохнул.

Он снова думал. Думал о том, сколько лет он потратил на борьбу за Леру — и с Лерой. Целых семь лет! Семь лет ненависти и отчаяния. Семь лет... Это же так много и их не вернуть. А ведь все эти семь лет он мог бы дарить ей любовь — заботу, радость, поддержку. Дарить — ничего не требуя взамен. Дарить себя. Разве не этого добивается любой влюблённый? Влюблённый... Глеб усмехнулся. Разве не радость — от того что ей радостно? Разве не счастье — от того что она счастлива? Разве не жизнь — от того что она живёт?

Но он, влюблённый эгоист, хотел тогда совсем другого. Ему нужно было — любой ценой! — чтобы Лера любила его.

А поздно приходит прозрение-то... Поздно.

А если бы он тогда умер? Вот там, под деревом, истекающий кровью. Он так и ушёл бы из жизни неудовлетворённый, пропитанным ненавистью, горечью? И к чему тогда вообще было так бездарно жить? Коптить небо, колыхая в себе недовольство, обиды, растить их, упиваться своею обделённостью. Разве для этого дана человеку жизнь?

Но помнить о смерти надо. Обязательно. Помнить о смерти, чтобы жить осмысленно, не размениваясь на мелкое и гнусное. Все мы ходим по лезвию, над всеми висит смертельный топор, значит, и жить нужно — торопиться. Только не так, как понимает это Катя, думал Глеб. Торопиться — жить для дорогих и любимых, для людей. Совершить на земле всё то красивое, доброе, чистое, что составляет истинный смысл и на что и отводится человеку земное время. Потому что смысл пребывания на земле — любовь, в высшем, небесном её понимании. Любовь... Необозримо многогранное свойство человеческой души. Прощение, принятие, сострадание, улыбка, ласка, забота — и всё это любовь...

Он вспомнил себя после затянувшегося запоя — он был почти мёртв. Надо же, можно быть живым, и в то же время мёртвым. Формально живым. А потом он загорелся подняться над собой, сделать что-то стоящее, ошибки исправить, наконец.

И вот сейчас, столкнувшись со смертью пациента лицом к лицу и думая ежечасно о том, ушёл ли этот бедолага с миром в душе или нет, Глеб оказался в тупике, отнимающем счастье жить. А из тупика есть только один выход — нужно развернуться и пойти в противоположную сторону.

Поэтому Глеб, давя в себе мрачные мысли, развернулся и быстрым шагом направился в ординаторскую — печатать.

Уже у самой двери ординаторской он услышал крик. Характерный, гордеевский.

— ...Вы для чего здесь работаете, Лебедева?! Я вас уволю, и пойдёте на биржу! — крик Гордеева вырывался через неплотно закрытую дверь и заполнял закуток, в котором располагалась ординаторская, так что можно было слушать, не напрягая слуха. — Я вам такую характеристику дам, что вас ни в одно приличное учреждение не возьмут!

— Но, Александр Николаич, — заикаясь и тоже срываясь на истеричный крик, возражала Тонечка, — я не виновата! Не виноватая я!

Глеб остановился и хотел послушать перебранку, но, сочтя это унизительным, открыл дверь и встал на пороге — всё-таки он шёл на «рабочее место». Представшая взору картина была, как говорится, маслом и в другое время могла бы развлечь его, но только не сейчас.

И всё же это было ещё то зрелище! Гордеев стоял за столом весь красный, кричал и размахивал руками. Тонечка, красная, тоже кричала, всплёскивая руками, но потише, соблюдая субординацию.

— Вы должны правильно инъекции делать, а не языком молоть всякую чушь! Зря я за вас тогда заступился, когда вас Ковалец уволила! — Гордеев стукнул ладонью по столу.

Он не заметил появления студента.

— Но, Александр Николаич, я же не знала, что нельзя говорить! Я же сама видела их, — подавшись вперед и широко расставив ноги, Лебедева била себя в грудь кулаком, — это точно были они — Лобов и Нина Алексеевна Старкова! Ну я же ещё не слепая! Ну не виновата я! — у Лебедевой начиналась истерика.

Судя по всему, она не понимала причину гордеевского гнева. Столь тонкие материи этой девице, похоже, были недоступны. Глеб усмехнулся.

— Идите! Работайте, Лебедева, работайте! И не попадайтесь мне на глаза! Иначе уволю! Уволю! — проревел Гордеев, и Тонечка в слезах пулей вылетела из ординаторской, едва не сбив Глеба.

Вероятно, вдогонку недалёкой медсестре Гордеев снова хлопнул ладонью по столу и тут заметил Глеба.

— А, юный Ромео, доктор Лобов собственной персоной! — ещё на взводе, Гордеев резко переключился на Глеба. — Полагаю, вы всё слышали? Вместо того, чтобы работать, я вынужден разбираться с персоналом. Из-за вас, разумеется. Вы сюда романы пришли крутить? Или драться? — спросил он ядовито. — Вы работать когда начнёте? Или так и будете за папиной спиной прятаться? Думаете, вам всё с рук сойдёт?!

Всё произошло так быстро, что Глеб, находящийся под впечатлением своих дум, не успел до конца осмыслить услышанное. Он не нашёлся, что ответить, и потому молча прошёл к компьютеру и, пока компьютер загружался, начал разбирать оставшиеся со вчерашнего дня бумаги. Гордеев тоже взялся перебирать бумаги.

— Причина вашего гнева — Нина Алексеевна Старкова? — спросил Глеб после пятиминутного молчания, когда понял, что Гордеев взял себя в руки.

Гордеев встал, скрестив руки на груди. Вслед за ним поднялся и Глеб. Сунул руки в карманы.

— Вы, Лобов, забываетесь, — с тихой угрозой в голосе произнёс Гордеев.

Они глядели друг другу в глаза.

— Александр Николаич, мне кажется странным, что вы, будучи женатым, и заметьте, на моей сестре, устраиваете сцены ревности бывшей подружке, отчитываете недалёкую медсестричку за сплетни, а может, и за правду, — не удержался Глеб. — И я думаю...

— Лобов, а тебе не кажется, что ты лезешь не в своё дело? — грубо оборвал Гордеев.

— Когда дело касается моей сестры, не кажется, — Глеб закипал, но пытался подавить раздражение. — Вы что, не любите её больше? Ай-яй-яй, ведь прошло всего ничего — несколько месяцев, как вы женаты. Или, быть может, дело в другом?

— В чём же, позвольте полюбопытствовать? — Гордеев теперь паясничал.

— В том, Александр Николаич, что вы как собака на сене.

Гордеев удивлённо поднял брови:

— Не понял. В прошлый раз были кошки с хвостами, сейчас собака на сене. Не сочтите за труд, просветите, — прищурившись, он издевательски улыбнулся.

В своём амплуа — как только Лерка его терпит? Глеб сжал зубы.

— Вы женатый человек. К чему вам Старкова? У вас уже есть Лера, — Глеб криво улыбнулся. — Что? Мало? Какое вам дело до жизни Нины? — слух Гордеева неприятно резануло это интимное «Нина». — Признайтесь…

Но Глебу не суждено было закончить мысль.

— Ну вот что, Лобов, — обрубил Гордеев, — не дорос ты ещё до философии, и прекратим этот разговор.

Каков подлец... Непробиваемый тип с железобетонной логикой вранья... А правильная Лерка слепо верит. Думает, гениальность гарантирует порядочность. Но ведь донесут же. Не сегодня, так завтра...

Глеб сосредоточенно обкусывал губы изнутри.

— Я боюсь, вы сделаете больно Лере, — вырвалось у него.

— Лобов! Я же сказал, мы сами разберёмся с моей женой! — вспыхнул Гордеев.

— Ну, смотрите, не спущу в случае чего, — пробурчал Глеб и вернулся к компьютеру.

Они оба углубились в работу.

Несмотря на явный перевес в схватке со студентом Гордеев не чувствовал себя победителем. Скорее — побеждённым. Ведь что ни говори, а Лобов был прав: он, Гордеев, — женатый человек. Почему тогда его так задевал моральный облик Старковой, которую он никогда не любил? Не потому ли, что он бросил её, ничего не объяснив? Предал. Да, как ни крути, это было предательство, ведь из всех его многочисленных послеразводных романов этот был самым длительным. И он, Гордеев, знал, знал, что Старкова ждала от него предложения. А сам не собирался жениться, и, однако же, обнадёживал её, отмалчиваясь в ответ на непрозрачные намёки.

Именно по этой причине — предательство! — несмотря на то, что Гордеев был счастлив в браке с Лерой, совесть не давала ему жить спокойно. Втайне Александр Николаевич желал, чтобы Нина поскорее устроила свою жизнь. Замужество Старковой освободило бы его от глухого чувства вины. И вот на тебе — вместо замужества Нина, не понимая всей нелепости своего положения, связалась с Лобовым. Тринадцать лет разницы! На что она надеется? Гордеев раздражался на Нину и одновременно чувствовал порыв спасти её, пока эта порочная связь окончательно не погубила её. Впервые Гордеева волновало чужое мнение, вот почему он так болезненно отзывался на любые сплетни касательно Нины.

Лобов во всей этой истории мало волновал Гордеева. Он привык к Лобову. Лобов давно путался у него под ногами. Сначала вставлял палки в колёса его отношений с Лерой, хотя это были комариные укусы. Потом, когда спас Леру, вдруг стал горячо любимым родственником их, гордеевской, семьи. Благодарная Лерка, этот золотой человечек, записала его в братья. И ведь на полном серьёзе — в родные! А как переживала, когда этот герой променял учёбу на дурман питейных заведений...

Гордеев исподлобья взглянул на склонившегося над клавиатурой Лобова. Из больничных пересудов он знал, что минувшей ночью студента каким-то ветром занесло на «Скорую» и что Глеб потерял сознание, когда пациент умер. Возможно, для Новикова это и было подтверждением врачебной несостоятельности, но он-то, Гордеев, ежедневно играющий со смертью, как никто понимал, что потеря сознания в данном случае — это подтверждение как раз таки врачебной и человеческой состоятельности. Он как никто знал, что эта излишняя чувствительность со временем будет нивелирована горьким опытом потерь, но, как бы спокоен внешне ты ни был, каждый раз ты будешь умирать вместе с пациентом. И все они, умершие у тебя в руках, будут сниться тебе до конца твоих дней. И каждый раз ты будешь задавать себе один и тот же мучительный вопрос: а всё ли ты сделал?

А из него, возможно, и выйдет толк, решил Гордеев.

— Кофе здесь, — хлопнул он по белой поверхности холодильника, выходя из ординаторской.

Вяло удивившись гордеевской щедрости, Глеб заварил кофе и, пошарив в холодильнике, съел всю Степанюгину колбасу.

Он налил вторую кружку спасительного напитка, когда позвонил из школы Денис.

— Глебчик! Я соскучился, можно я приду? — виновато попросился он без приветствия. — Расскажешь, как ты ночь напролёт людей спасал.

Глеб обжёгся кофе, поперхнулся.

— Извини, брат, меня тут Гордеев наказал. Под арестом сижу, не получится, — сказал он, откашлявшись.

— За что это он тебя? — заволновался мальчик. — Что ты там начудил, Глебчик?

Глеб болезненно улыбнулся.

— Да так, мелочи... Путаюсь у него под ногами, работать мешаю, — ответил он.

— Может, я попробую уговорить его простить тебя? — заботливо предложил Денис.

Глеб засмеялся.

— Зря смеёшься. Он же теперь не чужой нам, родственник как-никак.

— Вот именно... как-никак... Давай лучше вечерком у Нины в шесть, потом домой вместе махнём, — предложил Глеб. — И смотри у меня, чтоб уроки были выучены!

— Ладно, только это... ждать долго, — расстроился Денис.

— Я тебя люблю, брат, — помолчав, сказал Глеб. — Помни.

Денис не ответил. Отключил телефон — душили слёзы. В последние годы он жил в каком-то оцепенении. Игры-школа-друзья... Своими признаниями Глеб разбередил давно угасшее, пережитое и зажатое. И вот — на тебе, слёзы…

...............

В ординаторскую никто из врачей более не заходил. Не на кого было отвлекаться, и потому казалось, что день тянется медленнее обычного. Монотонное тиканье настенных часов утомляло, и Глеб, положив голову на клавиатуру, даже успел заснуть.

Он очнулся от того, что чья-то рука коснулась его волос.

— Братик, просыпайся…

Он поднял голову — на крышке стола, небрежно отодвинув куда-то за спину стопку не расшифрованных ещё историй болезни, сидела Лера. Она улыбнулась ему. Той самой улыбкой, которой она когда-то улыбалась всем, кроме него…

Лерино непредвиденное появление разом всколыхнуло не вытравленные ещё чувства. Помутневшее сознание требовало отодвинуться, но он сидел неподвижно, замерев.

— А я пришла проведать своего несчастного братика, — ласково сказала Лера.

— Как там наши? — его голос звучал предательски прерывисто. — Чем занимаются?

— Сегодня, как и вчера, в перевязочной, — улыбнулась Лера. — Помнишь, как Валя крови боялась? Теперь она меняет повязки лучше всех. Спасибо Ирине Васильевне, помогла ей тогда... Кстати, Ирина Васильевна возвращается, — спохватилась Лера.

Глеб почти не понял, что она только что сказала.

— С чего это? — пытаясь побороть волнение, он сжимал и разжимал под столом кулак.

— Жукову берут на повышение в горздрав, как раз на место Ковалец, — с улыбкой пояснила Лера. — А Ирина Васильевна не может заниматься рутинной работой, хочет снова оперировать, вот... Олег Викторович берёт её обратно.

— Странно. Помнится, папа критиковал её за мягкость… Как это он решился взять её обратно? — волнение отступало. Говорить о посторонних вещах было намного легче. — Но это хорошо, что Ковалец возвращается. С ней как-то уютнее в отделении было.

Глеб вспомнил, как Ковалец защищала его перед Гордеевым, и мысленно поблагодарил её.

— Уютнее? — спросила Лера, и они оба — она, как всегда, грустно-нежно, он нервно — рассмеялись.

— А ты, братик, открываешься с новой стороны. Сегодня, когда я слушала про твоё дежурство на «Скорой»…

— О да, — предвидя похвалы, перебил Глеб, — многогранная личность! Это ты хотела сказать? Но, знаешь, многогранная личность — это не всегда хорошо. Ну например, как тебе такой раскладец: социопат, психопат и просто негодяй в одной коробочке?

— В какой коробочке? — не поняла Лера.

— Вот в этой! — Глеб постучал себя кулаком по голове.

Лера поморщилась от мрачной шутки брата. Впрочем, ей было не привыкать.

— И всё же я хочу сказать… Я гордилась тобой, Глеб… Если ты и дальше будешь так стараться, ты станешь хорошим врачом, — убеждённо сказала Лера.

— Ну ладно, хватит обо мне, — Глеб опустил голову. Все эти личные разговоры снова пробуждали в нём преступные надежды. — Ты лучше скажи, как прошло культурное мероприятие? Все наши были?

— Были. И как всегда, всем было весело.

Почудилась лёгкая нота обиды в её голосе.

— Если бы Саша был дома, я бы не пошла. А так пришлось скучать… Жаль, что ты не пришёл. Я же там одна была, — в её голосе Глеб услышал укор.

Одна... Исступлённо колотнулось сердце — она ждала его. Ждала. А он не пришёл. Странно, раньше он бегал за ней, а теперь — от неё. От неё — чтобы вырвать из сердца. От неё — потому что невыносимо думать, что ты целых семь лет, день за днём, ломал ей жизнь и не знаешь теперь, как искупить вину. И просто потому, что можешь сорваться до низости.

А Лера всё рассказывала о событиях в клубе. Глеб узнал, что имениннице Капустиной подарили обогреватель, потому что скоро зима, а в капустинском общежитии песочные стены. Хоть что-то полезное придумала Шостко, вставил своё Глеб. Всё же не медведь, пошутил он по поводу огромного игрушечного медведя, подаренного Лере от группы в её двадцать первый день рождения. Очередной пылесборник, сказала тогда мама...

Ещё он узнал, что этой ночью в клубе собрались на редкость все, кроме него, Глеба. Что Хмелина перед вечеринкой водила Погодину в салон красоты, и Альке там покрасили волосы. Кстати, ей очень идёт новый густой каштановый оттенок, сказала Лера, освежает. Надо же, не заметил, равнодушно подумал Глеб. Ещё Лера рассказала, что давно не видела Фролова таким весёлым. И всё благодаря тебе, Глеб, добавила Лера. И ещё… Тут Лера расстроилась: весь вечер Хмелина кокетничала с Толиком, и Вика случайно застала их за разговором наедине в одном из закоулков клуба. После этого Вика выставила жениха из своей квартиры...

Впрочем, продолжение этой истории Глеб уже знал.

— Я думаю, Вика погорячилась. Ну куда она выгнала Смертина в пять утра? Как ему добираться до дома на другой конец города? — жалела Лера Толика.

— Не волнуйся, Толик твой не пропадёт, — равнодушно возразил Глеб.

— Глеб, ты что-то знаешь? — насторожилась Лера.

— Нет, — соврал он.

Они помолчали.

— Вика убита. Думает, стоит ли связывать свою жизнь с ненадёжным человеком, — отделавшись от чувства, что Глеб посвящён в эту историю больше, чем она рассказывает ему сейчас, Лера продолжила. — Зовёт меня сегодня к себе. Если Саша будет дежурить, я, наверное, пойду. Надо же как-то поддержать подругу.

— Иди, — ответил Глеб и, наконец, отодвинулся от Леры.

Её близость была невыносима. Хотелось упасть лбом на её колени, и потому он отвлекал себя от этого горячего желания тем, что всё время следил за Лериной ногой, болтающейся в воздухе туда-сюда, как маятник.

Он хотел сказать что-то ещё, но дверь распахнулась, и на пороге появился Гордеев. Взметнув брови, но лишь на мгновение, на пару секунд, хирург с непроницаемым лицом направился к своему столу.

— Потрясающе! — проронил он на ходу. — Сестра милосердия решила навестить узника хирургического отделения.

— Вы совершенно правы, Александр Николаич, — Глеб отодвинулся на стуле к самой стене, подальше от Леры. — Сижу за решёткой в темнице сырой, вскормлённый в неволе орёл молодой, — закинув нога на ногу, процитировал он под недовольно-брезгливым взглядом Гордеева. (1)

— Саш, не сердись, — Лера спрыгнула на пол и подошла к мужу, — я зашла проговорить с братом, — она обняла мужа, отчего Глеб опустил глаза. — Неужели Александр Николаевич Гордеев не разрешит любимой студентке поговорить с братом?

— Я полагаю, другого времени для изрыгающего искромётным остроумием молодого орла не нашлось, — Гордеев слабо ответил на объятия жены, отпустил её и склонился над столом, выискивая в огромной стопе какие-то бумаги.

— Ну, Сашка, хватит уже вредничать, — с улыбкой увещевала мужа Лера.

— Смотрите, доктор Гордеева, будете нарушать рабочий регламент, зачёта точно не получите, — пригрозил Гордеев то ли в шутку, то ли серьёзно. — А сейчас мыться, у нас операция!

Глеб остался один и продолжил спать. Сквозь одуряющую дремоту он слышал, как зашёл Степанюга и заваривал себе кофе, как стучал он дверцей холодильника и потом смачно ругался по поводу съеденной этим «вечно голодным Гордеевым» колбасы, и как потом пил пустой кофе у себя за столом и вздыхал. То ли клиентов мало, то ли клиенты мелкие пошли, сквозь тошнотную дремоту подумал Глеб.


* * *


Практика закончилась, и Глеб поднялся в терапию. На лестнице перед входом в отделение он столкнулся с Алькой.

— Покажи-ка свои локоны, красавица! — Глеб критически оглядел покрасневшую девушку:

— Пред ней задумчиво стою,

Свести очей с неё нет силы;

И говорю ей: как вы милы!

И мыслю: как тебя люблю!

Он любил поэтов. С их помощью можно было носить любую маску.

Алька окончательно залилась краской.

— Не надо, — сказала она тихо.

— Ладно, ладно, — Глеб примирительно приобнял Альку. — Не любишь Пушкина, я тебе Маяковского читать буду... Ты у Лизаветы была? — спросил он уже серьёзно.

— Была. Нина Алексеевна уезжала куда-то, вот я и сидела, — Алька высвободилась из его рук и отошла на приличное расстояние, к самой лестнице.

— Тогда отпускаю моего оруженосца, — добродушно сказал Глеб. — Подожди-ка, — вспомнил он. — Будь другом, съезди к Хмелиной, забери форму Фрола. А на лекциях отдашь ему. Сделаешь?

— Сделаю, — с полупоклоном кивнула Алька и пошла вниз.

Когда, насвистывая, Глеб вошёл в кабинет Нины, та уже собиралась домой.

— Что-то вы рано сегодня, — заметил Глеб, подхватывая на руки безучастную Лизу и в шутку бодаясь с ней носом.

Шутка эта получилась односторонней, так как была принята девочкой с безразличием.

— Да, решила пораньше уйти. Не всё же мне за других... И так столько лет одна за всех здесь работаю, — небрежно сказала Нина, поправляя причёску.

— Как мне нравится ваш настрой, Нина Алексеевна! — довольный за Нину, Глеб крепче прижал девочку к себе.

— Договорились с Алевтиной пойти сегодня в «Домик», — Нина взялась подкрашивать губы.

— Спелись, значит, тут без меня!

— Нет, конечно, — засмеялась Нина, — просто я знала, что ты всё равно придёшь. А Алевтина девочка толковая, помогает.

— Я б тоже помогал, да Гордеев меня в ординаторской на цепь посадил — компьютерную. Запрещает выходить за пределы кабинета.

— Вот как, — Нина застыла с помадой в руках.

Ревнует... Её Гордеев ревнует.

— В четыре нас ждут в «Домике», — добавила она и, улыбнувшись себе в зеркале, сделала помадой последний штрих на губах.

Нина боялась этих слов «детский дом», поэтому всячески смягчала название страшащего учреждения. Оба они — и Нина, и Глеб — старательно гнали мысли о той минуте, когда им придётся отдать Лизу.

— Я пойду с вами, — Глеб чмокнул девочку в макушку. — И дайте-ка мне что-нибудь про сердечно-лёгочную недостаточность, — попросил он.

— Вот, — порывшись в шкафу, Нина достала толстый «Справочник реаниматолога», — тут всё есть. А зачем тебе? На дежурстве что-то случилось?

— Нет, я так, для общего развития, — соврал Глеб. — Если следовать вольтеровской логике, просвещённый разум делает человека свободным.

— Ну-ну, — Нина уже слышала от досужего медперсонала, что «сын главврача потерял сознание» и что «не в отца пошёл, видно». Но она не стала ничего говорить Глебу, щадя его самолюбие.

— Ладно, встречаемся у вашего дома, — Глеб поцеловал безучастную девочку, сделал ей «козу» и отправился по своим делам.

Он зашёл в салон сотовой связи и купил Лере подарок — блестящий бордовый смартфон. Такого не было даже у него. Это была последняя модель. Как умел, он исправлял ошибки прошлого. Он не представлял себе, что ещё он мог сделать для Леры.

На лекции он сегодня не попадал. Однако, и Алька тоже. И кстати, это новость. Алька прогуливает... Глеб снова усмехнулся.

В «Кофейном домике» он занял излюбленное место у окна, перед камином. Заказал обед и углубился в изучение «Справочника реаниматолога». В этот день он узнал о сердечно-лёгочной недостаточности всё. Ну или почти всё. Вновь и вновь он прогонял через свою память признаки недостаточности, алгоритм действий, названия препаратов и очерёдность их введения. И удивлялся — неужели Фролов всё это знает? Вечно заспанный, опухший от бессонных ночей Фролов…

Напряжённый график жизни сокурсника, его опыт, терпеливость и доброжелательность внушали невольное уважение.

Было без четверти четыре. Он уже собирался уходить, как взгляд его упал на церковный двор: из дверей храма опять выходила Погодина. Она перекрестилась три раза и побежала по аллее. Явно куда-то торопилась. Куда? Так ведь в «Тёплый домик» бежала. Глеб поспешно накинул пальто и, расплатившись, вышел на крыльцо кофейни. Он хотел подвезти Погодину, памятуя о том, что в обеденный перерыв Алька моталась к Хмелиной за формой, потом в институт к Фролу, потом сюда, в храм, а теперь вот бежит в детский дом, но Алька уже скрылась из виду. Глеб постоял ещё немного на крыльце, наблюдая за колоритным бородатым дворником, сосредоточенно и размашисто метущим плитку перед входом, и поехал к Нине.


* * *


В детском доме их встретили тепло. Бросалось в глаза, что Альку здесь знают и любят.

— Здравствуй, Аленька, — ласково говорили ей как на подбор одинаково полные женщины в белых халатах, пробегая мимо по своим делам.

— Здравствуйте, Валентина Петровна. Здравствуйте, Лилия Николаевна, — Алька всех знала по именам.

«Аленька» — это слово стало одним из первых впечатлений от посещения казённого дома. Слово было приятно слуху, и Глеб несколько раз повторил его про себя. В этом слове звучала нежность. Много нежности. Он ещё раз отметил, что Альку здесь любят. Почему её никто не любит в группе? Глеб внимательно посмотрел на сокурсницу: Алька вдруг расслабилась и стала более раскрепощённой. Она, не смущаясь, как в студенческой группе, разговаривала с весёлыми, подвижными женщинами. Она была другая. Живая, что ли. «Аленька», — повторил про себя Глеб и усмехнулся.

Они постучались и, получив из-за закрытой двери стандартно-чиновничье «Войдите!», вошли в кабинет директора — Алька первая, за ней Глеб с Лизой на руках, потом Нина. За столом сидела полная женщина лет пятидесяти с короткой стрижкой. Она, как и все руководители, озабоченно писала. При их появлении директор подняла голову и, увидев Альку, расплылась в улыбке.

— Здравствуйте, Любовь Николаевна, — Алька подошла к ней и поцеловала её в щеку.

— Здравствуй, Аля, — директор обняла Альку. — Привела своих друзей? — женщина перевела взгляд на Алькиных спутников.

— Здравствуйте, — Глеб шагнул вперёд, — я доктор Лобов, — называясь врачом, Глеб немного преувеличил из опасения, как бы в будущем им не отказали в посещении девочки. — А это опытный доктор, — Глеб указал на Нину, — заведующий терапевтическим отделением центральной больницы Нина Алексеевна Старкова. Прошу любить и жаловать.

Директор снисходительно улыбнулась:

— Аля рассказывала... Вы, Глеб Олегович, спасли девочку, — она кивнула в сторону Лизы, и Глеб, защищая ребёнка от посторонних чиновничьих глаз, инстинктивно повернулся к директрисе другим боком, — а доктор Старкова лечит её в стационаре.

— И не только лечит, но и забирает Лизу домой на ночь, — добавил Глеб, не отрицая своей явно преувеличенной Алькой роли спасителя. — Как только появится возможность, я удочерю Лизу.

Директор рассмеялась:

— Не торопитесь, молодой человек. Это не так просто, как кажется.

При этих словах Нина взяла Глеба под руку. Искала поддержки.

Они долго беседовали. Выражаясь сухим канцелярским языком, директриса рассказала им, что по поводу Лизы звонили из вышестоящей инстанции, что место для неё уже готово и, как только срок реабилитационного пребывания девочки в лечебном учреждении закончится, её переведут в «Тёплый домик». Уткнувшись в Лизину макушку, Глеб улыбнулся: сдержал-таки отец слово, сдержал. Единственный раз послушал непутёвого сына.

Отец... Папа…

Остро хотелось домой, в родные стены.

Потом они обговаривали условия гостевого режима — об этом особенно волновалась Нина. Посещать Лизу им разрешили каждый день.

— У нас не тюрьма. Можете приходить, когда хотите. Тем более что Аля рассказывала о вас только хорошее, и у нас нет оснований не доверять вам, — доброжелательно пояснила Людмила Николаевна. — Аленька, проведи уважаемых докторов по комнатам, покажи всё, чтобы они не волновались, — сказала директриса при прощании и, когда за посетителями закрылась дверь, схватилась за телефон, чтобы навести о них справки.

В детском доме было пусто и тихо. Дети гуляли.

Оказалось, что Алька знает в «Домике» каждый угол. Она показала им «квартиры» — отдельные блоки, состоящие из спальни, комнаты для досуга, кухни и ванной. В каждой «квартире» было всё своё: шкафы, одежда, посуда, стиральная машинка, холодильник, мультиварка. Глеб насчитал в спальне шесть кроватей.

— В квартире живут по шесть человек разного возраста. Это чтобы старшие ухаживали за младшими, — пояснила Алька. — На каждую «семью» по два воспитателя. Они дежурят по очереди.

Также они узнали, что дети сами стирают вещи в стиральной машине, сушат их и гладят. Под присмотром воспитателя, конечно. Основную еду им готовят повара и приносят из общей кухни, но на полках Глеб разглядел множество коробочек и баночек с сахаром, конфетами, печеньем, а в холодильнике, услужливо распахнутом Алькиными руками, — кастрюльки с едой.

— Кто хочет, тот готовит, — пояснила Алька в ответ на немой вопрос в глазах Глеба. — Воспитатели учат готовить, младшие учатся у старших. Потом надо будет жить самостоятельно... Вы знаете, что в других детских домах дети не понимают даже того, что хлеб бывает в буханках? — Алька повернулась к Нине. — Они думают, что хлеб продаётся ломтиками. А ещё они никогда не видели чая. Ну просто потому что им всегда дают чай в кружках. А здесь, — Алька обвела рукой кухню, — дети учатся всему... Как в семье, — добавила она, затем отвернулась к раскрытому подвесному шкафу и суетливым движением сунула в рот кусок рафинада.

В «Домике» было чисто, просторно и холодно. Казённо. Бросалась в глаза лаконичность обстановки: полувытертый пёстрый ковер, одинаково заправленные кровати, полупустые шкафы, пустые поверхности прикроватных тумбочек.

— Лишнее нельзя, даже мягкие игрушки, потому что в доме живут астматики, — пояснила Алька.

После «экскурсии» в кухню она как-то разом сникла и замолчала, всё больше показывала, сопровождая жесты односложными комментариями.

Следуя за Алькой, они прошлись ещё по мастерским и студиям — рисования, шитья, резьбы по дереву... Их много было, этих кружков, и Глеб не запомнил даже части их, но обустроенная с размахом слесарная мастерская ему понравилась.

Всё время его преследовал этот запах — смесь хлорки, пыли, столовой, напоминающей больничную, и человеческих тел. Запах общежития.

Возвращались дети. Небольшими группами они шумно заходили в раздевалку. Одинаково юркие, говорливые, подвижные, это были дети разного возраста, в основном от семи до двенадцати лет. Взрослых, особенно мальчиков, переодевалось человек десять. Как ни старался, Глеб не смог рассмотреть во внешности обитателей казённого дома признаков истощения или печали на лицах. Правда, одеты дети были скромно, одинаково серо.

Доброжелательное отношение к детям со стороны персонала «Домика» успокоило разыгравшееся Нинино воображение по поводу тяжёлых сиротских будней, но Глебу это не помогло. Детдомовские стены душили. Хотелось выйти на воздух.

— Мы с Лизой подождём на улице, — сказал он и быстро направился к выходу.

Только сейчас он до конца осознал, что девочку заберут. Рано или поздно.

От неизбежности потери холодело внутри. Болевой точкой сверлила в груди и мучила мысль, что его Лиза будет жить здесь. Здесь — где всё чужое, источающее неприятный запах человеческих тел и казённой еды. Глеб прижал Лизу к себе. Пиная сухие ветки, он бесцельно бродил по детской площадке, представляя своего ребёнка в этом шумном, суетливом, но от этого не менее унылом и сером доме, стены которого, несмотря на пёстрые цветочки и весёленькие картины, были пропитаны воющей тоской.

Он видел собственными глазами — да, всё так и есть, как рассказывала Погодина. Это правда, детей здесь любят. Но — это же казарма, солдатская казарма, и всё здесь — строем, подчинённое жёсткому режиму. И, да, это, возможно, лучшая казарма среди всех детдомовских казарм. Но здесь будет находиться его дочь — спать (кто ночами будет обнимать её, сдерживая её ночные вздрагивания?), есть (кто будет кормить её с ложки, ведь она не ест сама?), играть (кто будет заниматься ребёнком, который не говорит и слабо реагирует на окружающий мир?), то есть жить. Жить. Это будет её жизнь. Но разве это жизнь?

Только сейчас весь ужас незавидной участи этой одинокой девочки, что вцепилась в его куртку, навалился на него.

«Это твоя благодарность за то, что мои родители сделали для тебя и твоего братца», — вспомнилась ему фраза из прошлогоднего уличного баттла с Лерой. Уколол. Ударил по больному. И не в первый раз. Вот, теперь — расплата. Теперь — отрывай от сердца и хоть головой бейся. За всё надо платить, даже за слова.

Господи, прости... Прости за Лерку, за Дениску... Не знаю, зачем причинял им боль. Ведь я любил... И люблю...

Алька и Нина вышли во двор в сопровождении одного из воспитателей.

— Думаю, нам пора, — Глеб подошёл к ним.

— Да, пойдём, — кивнула Нина. — Всего хорошего, — улыбнулась она воспитателю.

— Приходите, мы всегда рады гостям, — доброжелательно кивнула женщина. — Аленька, а ты тоже уходишь? — повернулась она к Альке. — Оставайся на ужин.

Алька густо покраснела и вопросительно повернулась к Глебу.

— Оставайся, конечно, — разрешил он, неожиданно тяготясь этим вечным вопросом в Алькиных глазах.

…У подъезда Нининого дома их ждал Денис. Он пришёл раньше условленного времени и теперь, застыв в напряжённой позе на лавке, сосредоточенно тыкал пальцем в экран телефона. В роли бравого полицейского он ловил очередного бандита из новой игры.

Вместе они поднялись в квартиру. Денис увёл Лизу в комнату раздеваться, а Нина, не разуваясь, медленно прошла на кухню. Скинув ботинки, Глеб направился следом — они ещё не обменялись впечатлениями от посещения детского дома.

— Что скажешь? — Нина с нервной деловитостью взялась перебирать чайные кружки и вдруг, бросив одну из них в раковину, со стоном вздохнула.

— Тише, тише, Нина, — сам страдая, Глеб обнял её, — это ненадолго, я обещаю.

— Не обманывай меня, Глеб, не обманывай, — Нина тихо заплакала, — её не отдадут. Полгода будут искать мать. Полгода — это же так много! Но я не смогу, я не вынесу этого... Только-только в моей жизни появился смысл... Ну как она там будет?

— Всё будет хорошо, — Глеб сам не верил в то, что говорил, но он не мог сказать иного, — мы будем навещать Лизу, вы будете брать её на выходные. Вы же слышали, нам разрешили... Всё будет хорошо, вот увидите.

— Я бы не отказался от чайку! — на пороге кухни появился Денис. — А что вы тут делаете? — спросил он растерянно и, не дожидаясь ответа, мгновенно скрылся в комнате.

..............

— Ты чего такой надутый? — Глеб сел рядом с Дениской на диван и толкнул его плечом.

— Ничего, — буркнул в ответ Денис, — я думал, просто друзья, а вы…

— Что? Мы и есть друзья, — сказал Глеб. — Спектр человеческих отношений между мужчиной и женщиной не замыкается только на любви, понимаешь? — Глеб выпрямился. — Ты, брат, всегда помни: глаза могут тебя обмануть, потому что каждый думает в меру своей испорченности. Понял?

— Понял, — ответил Денис.

— Мир? — Глеб протянул ему руку.

— Мир, — подумав, Денис пожал протянутую руку.

Глеб сгрёб брата в охапку.

— Учись доверять людям, братец, — Глеб прижал Дениса к себе.

Вечер они провели у Нины и не водили Лизу гулять. После посещения «Тёплого домика», когда угроза расставания с Лизой нависла со всей неотвратимостью, не хотелось покидать уютные стены Нининого убежища, как будто эти стены могли спасти их от расставания.


* * *


«Как прошла операция?» — набрал он. «С каждым разом всё лучше и лучше», — оптимистично поделилась Лера.

«Расти, сестрёнка».

Лера неожиданно сменила риторику: «Уже не знаю».

«???» — «Хочу поговорить об этом». — «Завтра». — «Не забудь!»

Глеб лёг в кровать, не раздеваясь. Он устал, но не мог заснуть. На душе было тревожно.

Подсвечивая телефонным фонариком, чтобы родители не обнаружили его присутствия в комнате, Глеб открыл Лерину «Нейрохирургию».

Сколько раз ОНА листала эту книгу? Сколько страниц прочла ОНА бессонными ночами, бодрствованием спасаясь от кошмарных сновидений о последних минутах жизни её родителей? Сколько надежд возлагала ОНА на каждую прочитанную строчку, мечтая вылечить брата?

Глеб медленно листал страницы книги, вдыхая их запах. Это же был и ЕЁ запах — запах ЕЁ рук… Это было биение ЕЁ сердца… ЕЁ слёзы, наверное…

А Гордеев... Гордеев спас её брата. И саму Леру — от этих изнуряющих ночей и мыслей. И выходит, Гордеев подарил сиротам Чеховым нормальную жизнь...

Где-то глубоко шевельнулось в душе чувство, отдалённо похожее на благодарность.

Глеб улыбнулся в темноту комнаты и углубился в чтение учебника.

Он уснул лишь под утро.

Примечания.

1 — герой цитировал стихотворение А. С. Пушкина «Узник».

Глава опубликована: 06.06.2021

ДЕНЬ ДЕСЯТЫЙ.ЛЕРА.

Глеб очнулся после короткого глубокого сна. Часовое табло высвечивало шесть. Он почти привык вставать в одно время.

Переодевшись в чистое и кое-как умывшись, он прокрался вниз, в гостиную, и, наспех засунув ноги в ботинки, с пальто в руках выскользнул на тёмную улицу.

Шёл мелкий осенний дождь.

Глеб покурил в машине и тихо завёл её. От холодной ночной сырости тело било мелкой дрожью. Хотелось обратно в тёплую постель, в родные стены. Он устал от бесприютности, но, отказавшись от общения с матерью, он не оставил себе выбора.

Он доехал до «Кофейного домика» и устроился на своём обычном месте — у окна, перед недавно затопленным, судя по целым, торчащим из огня поленьям, но уже полыхающим горячим живительным теплом камином.

— За счёт заведения, — заспанный официант поставил перед ним завтрак: яичницу, салат, чёрный хлеб и кофе.

В столь ранний час кофейня бывала пуста, и потому регулярное присутствие Глеба бросалось в глаза. Его здесь знали и, вероятно, уже считали постоянным клиентом.

Примелькался бездомный, усмехнулся Глеб и кивнул официанту.

Глеб курил и занимал себя тем, что смотрел в размытое стекающими струями дождя окно. В последнее время он слишком много курил…

Он вспомнил Леру… Она хотела поговорить. О чём? Глеб одновременно ждал и внутренне противился каким бы то ни было разговорам с Лерой.

Ждал — потому что несмотря на все доводы разума втайне от себя ещё на что-то надеялся. Может быть, на то, что Лерино замужество окажется дурным сном и вот, она, ласковая и ищущая доверительных отношений с ним, вдруг позволит любить себя.

Противился — потому что надеяться было нельзя, пошло и безнравственно. Лера больше не Чехова. И это финал.

Он боялся дать волю чувствам, боялся продолжения любовной агонии, такой, в которой медленно умираешь, теряешь себя как личность. Боялся возвращения того любовного безумствования, когда за право обладать ею он готов был продать душу.

Вспомнилось дежурство на «Скорой». Теперь воспоминания о пережитой чужой смерти казались размытыми, а врезавшаяся в память картина стремительного ухода за грань виделась как сквозь мутное стекло, перед которым он сидел. Острота переживаний ушла, но боль осталась — тупая, ноющая боль от собственного бессилия. Усилием воли Глеб заставил себя не думать о той ночи.

Оставшееся время он думал о Лизе. Среди вороха мыслей закралась одна — новая, пугающая своей смелостью, — мама могла бы взять Лизу под опеку. Ведь взяла же она когда-то Леру с Дениской. Его родителям отдали бы Лизу. У них полная семья, уважаемая, с достатком, со связями. И тогда Лизе не пришлось бы жить в этом казарменном «Тёплом домике». Тёплом... Глеб по-другому представлял тепло. Но, увы, отец, скорее всего не согласится.

Это было тоскливое утро.

Катя не пришла.


* * *


Он рано появился в больнице.

Двери Нининого кабинета оказались запертыми, поэтому он пристроился за ширмой в раздевалке со «Справочником реаниматолога».

Постепенно подходили товарищи. Ещё сонные, они вяло обсуждали новости, лениво обменивались шуточками. Присутствие Глеба скрывала перегородка. Он слушал товарищей вполуха и изредка поглядывал между створками ширмы в небольшую щель, достаточную для того, чтобы видеть часть говорящих.

Говорили ни о чём.

Капустина удивлялась, что Алевтина вчера пропустила лекции и потом весь вечер переписывала чужие конспекты. Нашла о чём говорить. Неужели это так важно — то, что Погодина пропустила лекции? Глеб усмехнулся.

— Вот это новость! Погода прогуливает, — расстроилась Шостко, волнуясь за успеваемость группы. — Не ожидала я такого от Погоды, совсем совесть потеряла, — разочарованно сказала она. — А я-то ей плюс в ведомости поставила.

— Ну, с её интеллектом можно вообще на лекции не ходить, для таких, как она, это бесполезно, — заметил Новиков. — А Глеб ни разу не появился на лекциях в этом году. Так Погодина ему конспекты писала, а вчерашние лекции, ясен пень, пропали для него.

— Нет, — возразила Маша, — она под копирку писала, два экземпляра. Наверное, один для Глеба.

— А как Алька прорвалась в институт? Она всё время молчит. На занятиях тоже молчит. Она вообще что-нибудь знает? — тяжело дыша, спросил Фролов.

Сегодня он ночевал дома, не дежурил, должен был выспаться, но пришёл опять опухший, как с попойки. Наверное, тёща воспитывала весь вечер. У Фролова везде была война — то дежурства, то требовательная жена, то свирепая тёща, классическая, кусачая.

— Погода вне конкурса поступала. Мне Громова, староста бывшей седьмой, говорила, — ответила Валя, перебирая вещи в своём шкафчике.

— Ну как и предполагалось... Вне конкурса — это на одни тройки сдать и зачислен. Большого ума не надо, — иронично заметил Новиков, шумно перекладывая книги из сумки в шкафчик.

— Ну и что! Я тоже целевик, — обиженно возразила Маша, — тоже на тройки можно было сдать и поступить. Правда, у меня было всего две четвёрки.

— Ты — это другое дело, — Новиков притянул Машу к себе и нежно чмокнул её в щеку.

— А кстати, Смертин и Вика помирились? — Фролов нашёл более интересную тему для ничего не значащего обмена мнениями полусонных студентов.

— Вчера ещё дулись друг на друга, — ответила Валя.

— Ребята, а жалко будет, если такая красивая пара распадётся, — сквозь щель между створок ширмы Глеб разглядел печальное Машино лицо. Капустина... — Надо им как-то помочь помириться. Катя, конечно, красивая и умная, но так поступать... — Маша смешно сморщила нос, тряхнула косами. — Обязательно, что ли, отбирать?

— А Смертин не вещь, чтобы его отбирать! — напористо припечатала староста. — Не говори ерунды! Значит, сам такой!

— Какой? — Пинцет наконец справился со своими вечно дырявыми носками и включился в разговор.

— А такой! — раскрасневшаяся Валя повернулась к жениху. — Какие все вы! — яростно бросила она Вовке в лицо. — Вас только помани, и вы готовы броситься за первой попавшейся юбкой!

— Ну, Валя, отжигаешь, — примирительно заметил Фролов. — Не обобщай.

— А Хмелиной надо сказать, чтобы перестала приставать к Смертину! Пусть вот с Лобовым и крутит. Он у нас один! — отчеканила Валя.

— Ой, меня Глеб пугает. Он такой непредсказуемый, ну его, — Маша поёжилась и скрестила руки на груди, словно куталась в пуховый платок.

— Ну зачем тебе кто-то ещё, если у тебя уже есть я, — Рудольф шутливо обнял Машу.

— Ничего, Хмелина не из пугливых. Она вон какая сообразительная! И с Лобовым, и со Смертиным! — спорила Валя.

— Да и Лобов тоже не промах — и с Хмелиной, и со Старковой, — ядовито заметил Рудольф.

Вошла Катя, и студенты замолчали. Валя, ещё минуту назад собиравшаяся высказать Кате всё, что о ней думает, побоялась подходить к этой красивой девушке с благородным профилем и горделивой осанкой. Украдкой глядя на Катю, все почему-то решили: Смертину нельзя, а ей — можно.

Кажется, её красота была убедительнее доводов морали. Красивым многое прощается…

— Катя, с тебя триста рублей, — осторожно приблизилась к ней староста. — На Юсупова.

— Разменяю и отдам лично в руки, — Катя неторопливым движением расстегнула молнию на пальто. — Идёт?

— Идёт, — отчего-то растерялась Валя и тихо отошла от Хмелиной.

— Валь, что там с юсуповским пайком? — спросил Фролов. — Купила?

— Да-да... купила, — очнулась Валя. — У Пинцета спрашивайте.

— Сейчас, Валечка, — Вовка брякнул на стулья большую сумку. — Мама тут ещё своего положила, — сказал он, открывая сумку. — Вот, — он извлёк из сумки пакет.

— Что это? — подошёл Фролов.

— Одежда, — Вовка приоткрыл пакет, заглянул в него. — Носки, тапочки, майки, кальсоны с начёсом. Всё новое. Когда-то отцу накупила, а тот взял и живот отрастил.

— Хорошая у тебя мама, — похвалил Фролов. — Заботливая.

— Ага, жалостливая, — подтвердил Вовка. — А продукты тут, — он раскрыл сумку пошире.

— Вот балда! Мыльно-рыльные забыла купить! — Валя хлопнула себя по лбу. — Пинцет, твоя мама случайно не положила?

— Нет, Валечка, — Вовка приобнял невесту. — Но ты не расстраивайся, мы что-нибудь придумаем.

— Чего тут думать? — Фролов оторвался от изучения содержимого сумки. — Внизу в ларьке всё есть. Катиных трёх сотен хватит.

— Точно! — оживилась староста. — Катя! Ты там не задерживай с деньгами! Надо же человеку помочь!

— Не задержу, — Катя томно повернулась к старосте. — Я даже сама куплю вашему Юсупову туалетные принадлежности. Поможешь, Коля? — Катя улыбнулась Фролову.

— Не вопрос, — довольный Фролов бросил рубашку и приблизился к Кате. — Пошли?

— Думаешь, они уже открылись? — Катя подхватила Николая под руку. — Ну пошли.

Глеб усмехнулся. Кажется, Фролу льстило внимание Хмелиной. Только вот зачем Кате женатый Фролов? Уж не для спортивного ли интереса?

Глеб взглянул на часы — было начало девятого. Нина с Лизой, наверное, приехали. Он появился из-за ширмы и, бросив всем «Приветствую», молча вышел из раздевалки. Студенты переглянулись — их товарищ завёл странную привычку прятаться за ширмой и, вопреки обыкновению, даже не съязвил.

Студенты не могли не заметить изменений, произошедших в их некогда удачливом товарище. Вспышки язвительной агрессии сменялись у него полным равнодушием к происходящему. В те немногие минуты, что Глеб бывал с коллективом, он сидел, задумавшись, и не принимал участия в общих разговорах, или спал. С Глебом, определённо, происходило что-то странное — новости были одна удивительнее другой. Оказывается, он притащил какого-то ребёнка в больницу, связался со зрелой женщиной, дежурил на «Скорой» и даже потерял сознание. А сегодня вот читал книгу. Глеб и книга — это же несовместимо! Да, определённо, что-то происходило с Глебом. Это чувствовали и понимали его товарищи, но они и не подозревали, насколько глубоки были его переживания, насколько напряжена и драматична была его душевная жизнь, тщательно скрываемая от всех.

Глеб был из тех людей, которые в своей идее доходят до экзальтации. Для него не существовало серых тонов — только чёрное и белое. После нравственной ревизии он всеми силами старался оправдаться перед самим собой и выбраться со дна, куда упал после известий о матери. А что — если ты упал и лежишь на самом дне, другого пути, кроме как наверх, у тебя и нет.

Иногда он думал, что все эти странности в его жизни — неотложка, ребёнок, поисковая операция — как раз-таки и есть попытка выплыть. Но иногда он думал, что все эти вещи произошли в его жизни случайно — просто он перестал шататься по клубам, а жизнь не может быть пустой. Он теперь ни в чём не был уверен.

Однако восхождение на собственный олимп давалось ему с трудом. Мешал характер. Это была гремучая смесь комплекса неполноценности, зависти, боли, раздражения, мстительности и, как ни странно, нежности и любви. Это был характер, заострённый до предела.


* * *


В коридоре впереди себя он увидел Алькович. Вика медленно шла по больничному коридору своей особенной походкой пантеры. Глебу всегда нравилась её походка, как и то, что Вика была Лериной подругой.

Глеб догнал девушку и пошёл рядом.

— Привет, — сказал он, не глядя на сокурсницу.

Вика скользнула по нему отрешённым взглядом.

— Привет.

Переживает предательство Смертина...

— Как жизнь?

— Нормально.

— Хочешь Хмелиной отомстить?

— Что?! — Вика остановилась и развернулась к нему.

Мотнула головой, задев Глеба по лицу взметнувшимся от резкого движения тяжёлым пшеничным хвостом. Упрямые её губы тут же сжались — «Не лезь!» Как у Леры, отметил Глеб.

— Хочешь же отомстить, вижу... Тогда прости его, — Глеб вложил в руку Алькович апельсин, купленный сегодня утром в кофейне для Леры.

Он пошёл по коридору дальше, а Вика осталась стоять. На повороте Глеб обернулся. Алькович задумчиво перекладывала апельсин из одной ладони в другую. Обдумывала...

Глеб удовлетворённо улыбнулся.

…Нина с Лизой только вошли в кабинет. Они стояли на пороге ещё одетые, когда появился Глеб.

— Доброе утро, Нина Алексеевна, — Глеб двумя руками пожал Нинину руку. — Здравствуй, солнышко, — он присел перед Лизой, поцеловал её, безучастную, и начал снимать с девочки куртку.

— Как вы, Нина Алексеевна? — он поднял голову на Старкову.

— Уже лучше, — Нина измученно улыбнулась.

— Наверное, опять не спали? — Глеб поочередно вынимал безвольные детские руки из рукавов куртки.

— Не спала. А как ты узнал? — удивилась Нина и повернулась к зеркалу, пытаясь разглядеть в нём следы утомления на своём лице.

— Так я сам не спал, — скупо улыбнулся Глеб.

Он не сказал Нине из чувства такта, потому что женщинам этого не говорят, что на её лбу залегла глубокая морщина — отметина бессонной ночи и тяжёлых размышлений. Нина была бледна и не столь тщательно причёсана, как в иные дни.

— А мы с Лизой сейчас для вас чайку организуем, — Глеб больше ничего не придумал, чтобы поддержать Нину. — Правда, солнышко? — он посадил Лизу на диван. — Что у вас тут есть? — он взялся перебирать чайные коробки. — Вы какой любите, с малиной или с чабрецом? Или, вот, с ромашкой.

...Гордеев рывком распахнул дверь кабинета завотделением терапии.

Одной секунды хватило, чтобы увидеть всё и сразу же наткнуться на преувеличенно оживлённый взгляд Лобова. Тот стоял у самой двери, склонившись над чайным столиком, но тут же повернул голову к Гордееву и выпрямился, едва Гордеев ступил на порог кабинета.

Старкова на диване плела ребёнку косы.

Нинка и косы? Ну-ну... Гордеев хмыкнул.

Прямо-таки семейная идиллия, мелькнуло в сознании язвительное.

— Доброе утро, доктор Старкова! — бодро поприветствовал Гордеев. — У меня в отделении больной Лукашин по вашей части. Повышенное кровяное давление, аритмия... Не сочтите за труд навестить… Н-да...

Он ведь не просто так сюда явился — нашёл повод. И пришёл сам, хотя мог позвонить в отделение или послать медсестру.

— Я зайду, — рассеянно ответили ему. — Оставьте, пожалуйста, все проведённые обследования на посту у дежурной.

— Всенепременнейше, — с язвительной улыбкой отозвался Гордеев.

Даже головы не повернула... И что у неё в этой голове? Не залезешь ведь, не прочтёшь.

— Доброе утро, Александр Николаич, — подал голос Лобов.

Как всегда с вызовом, хамовато.

— Хотите чаю? — и студент с невинным видом, за которым скрывалась ухмылка, сунул Гордееву в лицо чашку с кипящим ещё чаем.

Он явно издевался, и это было замечено.

— Нет уж, увольте, доктор Лобов, — язвительно отказался Гордеев, но всё же отступил на полшага назад, подальше от пара, поднимающегося прямо в лицо из чашки, наполненной до краёв. — Через пятнадцать минут жду вас у себя на занятиях. Не опаздывайте.

Гордеев рывком закрыл дверь.

Нинка не поздоровалась. Даже не взглянула. А ответила, как отмахнулась...

Гордеев медленно спускался по лестнице. Он раздражался — на себя, на легкомысленную Нину и на выскочку Лобова.

— Как вы несёте лекарства! Это ценные препараты, Лебедева! Мне что, вас учить таким элементарным вещам?!!

Через минуту его крик нёсся по всему хирургическому отделению. Гордееву нужно было выпустить пар, а Тонечка имела несчастье по пути в кабинет забора крови остановиться поболтать со знакомой медсестрой. Постой она на минуту меньше, и порция гордеевского гнева досталась бы кому-нибудь другому. А впрочем, возмездие настигло её вполне заслуженно, ведь меньше минуты назад она как раз сплетничала о Старковой.


* * *


Занятия всё не начинались. Ждали Гордеева.

Глеб пристроился во втором ряду, с краю, у сломанной каталки. За чужими спинами было как-то спокойнее.

Катя имела расстроенный вид, и Глеб, чтобы как-то утешить незадачливую завоевательницу, жестом пригласил её сесть рядом и, отгородившись, прикрыл лицо рукой. Разговаривать не хотелось.

Катя села рядом, потянула за собой Альку, но та, взглянув на колени Глеба, унеслась куда-то в коридор.

Сегодня, как и вчера, группа наблюдала за отношениями Толика и Вики, которые теперь ходили врозь. Из закулисных обсуждений Глеб узнал, что накануне Толик со всем своим изобретательным рвением вымаливал прощение у Алькович, но та была непреклонна.

В обострённом стремлении к верным и честным отношениям Вика уже не в первый раз сталкивалась с непорядочностью Смертина. Каждый раз, шаг за шагом, она изменяла своим высоким моральным требованиям к избраннику и прощала Толика, чего только стоила эта история с утаиванием им ребёнка на стороне.

Надо сказать, не каждая на месте Алькович смогла бы отпустить любимого к сопернице. А Вика настаивала именно на том, чтобы Смертин не был трусом и вернулся к беременной от него Светлане. Ради ещё не рождённого ребёнка Алькович готова была принести в жертву свои чувства и интересы, и Толик уже сдался под натиском убеждений Виктории и попросил руки у Светланы, но той хватило мужества и ума отказаться от предложения Смертина.

В этот раз Вика уже было решила окончательно разорвать мучительные отношения с непостоянным женихом, но непрошеный совет Глеба смутил девушку — она всё еще верила в Толика.

В учебную комнату вошла Лера, и Глеб, оторвав ладонь от лица, едва заметно кивнул ей. Лера тоже едва заметно, одним уголком губ, улыбнулась в ответ и села в первом ряду, справа от Глеба. Забежала Алька, принесла планшетку Глеба и его учебный блокнот.

— Погодина, до окончания института будешь нянчить Глеба? — Новикова всегда раздражала Алька, и чем дальше, тем сильнее.

Впрочем, едкому и высокомерному Новикову вообще был мало кто приятен. Он всё время кого-то изводил. Сначала Новиков изводил Капустину, подчёркнуто называя её «деревней». Потом, когда его профессорская легенда случайно раскрылась, а Капустина проявила жертвенную, человеческую заботу по отношению к его пьющей матери, Новиков воспылал чувствами к деревенской Марии.

Он как-то сразу изменился — перестал иронизировать и кичиться поистине энциклопедическими знаниями. Ему хотелось петь, танцевать, гулять, быть как все двадцатилетние. Он даже снял профессорский костюм и надел спортивную куртку и кроссовки. Это был тот случай, когда любовь окрыляет и воспитывает в человеке человека.

И к тому же, была весна…

Однако любовная эйфория закончилась, ведь всё рано или поздно заканчивается. Новиков уже не носил Машу на руках, их отношения перешли в фазу стабильности. И теперь Рудольф снова стал таким, как прежде, — высокомерным, требовательным «ботаником». Раньше его раздражала Маша, теперь — Погодина. Она раздражала его своим молчанием, которое Новиков принимал за глупость, раздражала той покорностью, с которой прислуживала Глебу. Новиков воспринимал это именно как стремление выслужиться перед Лобовым. Новиков подозревал, что Алька тайно влюблена в Глеба, и, понимая огромную разницу между ними, язвил ещё больше.

Алька не ответила на вопрос, обращённый к ней. Послав Новикову короткий грустящий взгляд, она пристроилась рядом с Катей. Алька всегда садилась как-то виновато, словно занимала чужое место, и всем своим неказистым видом будто спрашивала: «Можно?»

— Отстань от неё, Рудик, — заметив, что Альку задели слова Новикова, Катя решила заступиться за подругу.

В конце концов это она, Катя, позвала Альку с собой в эту группу. Катя чувствовала ответственность за судьбу Альки.

— Противно наблюдать, как в наши дни есть баре и господа, — не унимался Новиков.

Одно из двух: или Новиков скучал или новиковское утро по какой-либо причине не задалось...

— Это ты про меня, что ли? — Глеб поднял голову с каталки. — Борец за социальную справедливость?

— А хоть бы и так! — с вызовом выпрямился Рудольф. — Ты, Глеб, привык людьми помыкать, совести у тебя нет.

— О, вот как! — потянувшись, Глеб сел. Развалился на стуле, скрестил руки на груди. — А у тебя совесть есть, значит?

— Есть, — отрезал Новиков. — Я, как ты, людей не унижаю.

— Ты-то? — усмехнулся Глеб. — А Капустина? Помнишь? Это сейчас она «милая», а была деревней с граблями и вилами. Забыл, что ли? — Глеб с насмешкой смотрел на Новикова. — Ты, Новиков, потому так гордишься чистой совестью, что обладаешь короткой памятью, — он дотянулся и покровительственно хлопнул Рудика по плечу, получив в ответ красноречиво-презрительный взгляд.

— Не переводи разговор! Это были шутки! Но... разве я не прав, Глеб? — Новиков не обращал внимания на деликатные толчки ему в бок миролюбивой Маши, которая надеялась, что её воинствующий друг замолчит.

— Ты не прав, Рудольф, — в тон ему ответил Глеб.

— И ещё… — начал Новиков.

— Уймись, Новиков! — Глеб угрожающе подался вперёд.

Его поза не сулила ничего хорошего, и Рудольф обиженно замолчал.

Вжавшись щекой в холодную липкую клеёнку каталки, Глеб раздражался. На себя — потому что тоже высмеивал деревенскую Капустину. «Будет у коз лечить варикоз» — один этот перл чего только стоил... А Капустина тогда пустила слезу, и Гордеев всучил ей носовой платок. Интересно, стираный? И всё же шутки шутками, а он, недавний Лобов, был мерзок, уродлив и глуп...

Глеб сжал ручку до хруста.

Ему было нечем писать сегодня, но Катя поделилась с ним.

Смертин на занятиях не появился.


* * *


После четырёхчасовой долбёжки по клавиатуре, утомлённый мельканием букв на экране и разбором корявых докторских записей, Глеб сам подошёл к Лере.

— Ты не забыл, — сдержанно обрадовалась она.

— Конечно, не забыл. Пойдём в кафе, там поговорим, заодно пообедаем, — ответил он, щурясь от рези в воспалённых глазах.

— Нет, в кафе сейчас наши. Я не хочу при них, — возразил Лера.

— Ничего, сядем за другой столик.

Не хотелось уединяться. Уединяться было опасно, и потому он выбрал людное место.

............

— Так о чём ты хотела поговорить?

Они сидели напротив друг друга за маленьким столиком в уютном полутёмном углу, за колонной, скрывающей их от одногруппников.

— Дело в том, — Лера замялась, — мне страшно озвучивать... и обсудить не с кем, — она говорила сбивчиво, как будто оправдывалась. — Мне нужен совет, Глеб, — Лера неожиданно умоляюще посмотрела на Глеба. — Ты спас меня. У меня ведь только ты есть.

Только ты... Только... ты... Глеб заволновался, но усилием воли взял себя в руки.

— Не волнуйся, — он накрыл ладонью её ладони, сплетённые в нервный комок. — Рассказывай.

Он ободряюще улыбнулся, но Лера опустила голову. Она напряжённо пыталась заставить себя сказать что-то, и наверное, важное для неё. Наконец она решилась и подняла голову.

— Я хочу бросить, — в её голосе прозвучало отчаяние. — Я хочу бросить медицину.

Отчаяние в голосе Леры... Что-то немыслимое. Немыслимое, потому что Лера всегда знала, чего хотела в этой жизни.

Глеб молчал, сжимая её ладони. Это нужно было осмыслить — её неожиданное заявление.

Видя, что Глеб не собирается ничего говорить, Лера окончательно собралась с духом.

— Я устала, понимаешь? — начала она объяснять, глядя то в стену, то в стол. — Я пошла в медицинский, чтобы вылечить Дениску, чтобы стать нейрохирургом... Ты знаешь... Ночами читала учебник по нейрохирургии, — он знал это, и ему было больно от того, что в нужное время он не поддержал Леру, — потом даже увлеклась медициной, поверила, что стану хорошим врачом. Саша помог мне поверить, — рассматривая тарелку, Лера помолчала, вероятно, вспоминая Гордеева. — А ведь я не об этом мечтала... Я любила рисовать, ты знаешь, — ещё бы он не знал! — И вот теперь Дениска здоров, а я всего лишь на четвёртом курсе... Ещё же не поздно уйти? — с надеждой спросила Лера, наконец взглянув на Глеба, и, не дождавшись ответа, продолжила: — Хочу снова рисовать... Я устала, понимаешь, устала от постоянного напряжения! Хочу видеть красоту, а не человеческие страдания. Хочу заниматься любимым делом… И теперь я всегда одна, — в её голосе зазвучала обида. — Саша дежурит постоянно. В этом смысл его жизни. А мой? Ну не могу же и я жить в больнице! Я хочу жить той жизнью, о которой мечтала… Что ты об этом думаешь, Глеб? — её голос прозвучал требовательно.

Она смотрела на Глеба и ждала ответа так, словно его ответ мог повлиять на её решение.

Глеб молчал. Он понимал её как никто другой: Лерку в мед загнала забота о брате, а его — родители.

— Я думаю, бросить ты всегда успеешь, — сказал Глеб ласково и придвинул к Лере креманку с любимым ею клубничным мороженым. — Впереди ещё год, чтобы принять правильное решение.

Лера напряжённо смотрела ему в глаза, вероятно, ожидая какого-то совета, который разрешил бы её сомнения.

— Но ты можешь прямо сейчас прийти домой, взять свои бумаги-карандаши и начать рисовать... Начни, а время покажет, — сказал он убеждённо. — А Гордеев знает?

— Нет, — Лера вздохнула. — Пока не обсуждала это с Сашей. Боюсь, он не поймёт, тем более что Саша считает, что из меня получится хороший хирург.

— И это правда, — подтвердил Глеб.

— Но я хочу другой жизни! Хочу гармонии, уюта! Хочу детей хочу воспитывать, — она впервые была так откровенна.

— А знаешь что? — Глеб поднялся и за руки поднял Леру со стула.

В его глазах появился озорной огонёк.

— Что?

— Мы сейчас пойдём и сделаем то, что ты не решаешься сделать... Я помогу тебе, — и Глеб, увлекая за собой Леру, быстро побежал по лестнице вниз, размахивая их пальто и слушая её испуганно-удивлённые вопросы, куда и зачем они сорвались.

Отделавшись многозначительным «всё поймёшь», он привёз Леру в салон «Художник». В привычной своей демонстративной манере картинно обвёл руками пространство салона:

— Выбирай!

— Глеб! — Лера была в нерешительности.

— Давай-давай! — Глеб подтолкнул её к полкам.

Всё ещё сомневаясь, Лера неуверенно, полубоком, приблизилась к стеллажам. Долго осматривалась. Задумчиво провела рукой по трафаретам, едва заметно улыбалась чему-то. Потом, виновато оглядываясь на сводного брата, она долго выбирала бумагу, кисти, карандаши, краски.

Всё это время Глеб терпеливо топтался за спиной у Леры с корзиной для покупок. Тогда же он узнал, что бумага для рисования отличается разной степенью зернистости, прослушал подробные объяснения о назначении целого набора простых карандашей, о разных красках. Но самое главное — он был рядом с НЕЙ. Лера показывала ему очередную кисть, и он склонялся над ней, понимающе-заинтересованно кивал в ответ на пространные пояснения и вдыхал запах её волос. И этот до боли родной запах не могли перебить никакие разнообразно-медовые ароматы художественного салона.

Уже в машине Лера, пошуршав большим фирменным пакетом, извлекла из него акварельную любительскую миниатюру, «Утро» Яблонской, и молча показала её Глебу.

— Что, по сочинениям соскучилась, сестричка? — улыбнулся Глеб. — Ностальгируешь? Ну так я принесу учебник, у нас где-то на чердаке завалялся.

— Когда-то мама подарила мне такую же, — тихо сказала Лера. — Она висела у меня в комнате... над письменным столом... Я подолгу смотрела на неё. А потом акварель исчезла. Наверное, квартиранты выкинули, — Лера едва заметно вздохнула.

— Лер... — он не нашёлся, что сказать. — Ну так сейчас как раз... повесишь над столом. Только у тебя нет письменного стола-то, — спохватился он. — Досадно.

Он думал о том, что Лера купила эту акварель как часть своего прошлого и как отчаянно она цеплялась за прошлое. И не потому ли, что нет безопасного настоящего?

— Я в кухне повешу, — сказала Лера.

— Отличная мысль, — пытаясь поддержать её, бодро кивнул Глеб. — Будешь заряжаться солнечной энергией утра советской школьницы.

— Нет, не солнечной энергией, — улыбнулась Лера, — а романтичной историей любви.

— Не понял, просвети, — машинально ответил Глеб, с глухой тоской вспоминая — это они, Лобовы, отняли у Лерки всё.

— А ты не знал? — снова улыбнулась Лера.

— О чём? — спросил Глеб, глядя в сторону. Щемило в сердце — какая-то романтика. Даже из Яблонской можно выжать романтику, если тоскуешь по прошлому. — Не знал, конечно! Так что?

Лера помолчала, обдумывая что-то, и улыбнулась своим мыслям.

— Эта картина — история любви длиною в... — она приостановилась, вероятно, подсчитывая в уме годы истории романтической любви героини советской художницы. — Да не важно... Это история любви длиною в жизнь.

— Ничего не понимаю, — Глеб завернул в гордеевский переулок и сбавил скорость, желая подольше побыть рядом с Лерой.

Он успел перебрать в памяти все свои подлости в отношении беззащитной Лерки, снова был отчаянно влюблён, и из-за этого раздражался на себя.

— С этой картиной связана удивительная история. Разве ты не знаешь? — спросила Лера и, не дожидаясь ответа, начала рассказывать. — Яблонская написала эту картину со своей дочери Лены, и, как ты знаешь, репродукция потом разошлась по всем учебникам. Помнишь ведь эти цветные вкладки в учебниках русского... Вот... А в Казахстане жил мальчик Арсен. Он увидел девочку на картине и влюбился, — Глеб присвистнул. — Да, да, влюбился, — подтвердила Лера, довольная произведённым эффектом от рассказа. — Тогда интернета не было, ничего нельзя было узнать, и мальчик вот так и вырос, мечтая встретить эту девочку с картины. Ему всё казалось, что она существует, что они ровесники... И вот он после школы приехал в Москву и поступил в Строгановку... и чуть не умер от счастья... — Лера выразительно посмотрела на Глеба.

— Ну? — нетерпеливо спросил он.

— Что ну! Он вдруг увидел на занятиях эту самую Лену! Вот что! — эмоционально ответила Лера. — Они поженились, — добавила она тише.

— И жили долго и счастливо? — Глеб бросил изучающий взгляд на акварель. — Не знал, что тебя заводят такие истории.

Он хотел просто ответить ей, но вышло опять как-то глупо, грубо и иронично. Как, впрочем, всегда, когда он был рядом с Лерой и когда раздражался на себя из-за своих чувств к ней.

— Глеб! Вот умеешь ты испортить, — с укоризненной грустью сказала Лера и отвернулась к окну.

— Прости... я просто так... впечатлился, что...

Он усиленно пытался исправить ситуацию, но не мог подобрать нужных слов.

— Что? — разочарованно спросила Лера.

— А хорошая история, — нашёлся он. — Сказочная... Где Казахстан, а где Москва... — сказал Глеб. — И ты, значит, все школьные годы грезила, глядя на эту картину... И твой Арсен...

— Глеб! Прекрати! — перебила Лера, предвидя, что брат скажет очередную пошлость.

— Молчу...

Ему и правда лучше было помолчать, иначе их невинный разговор мог перерасти в большую ссору. Как раньше. Как всегда.

…Они стояли у подъезда дома Гордеева. У Лериного дома.

— Спасибо, Глеб, — Лера подала руку, и Глеб сжал её в своих ладонях. — Я рада, что ты вернулся... Не знаю, что бы я делала без тебя. Мне так важно было, чтобы именно ты меня выслушал и что-то посоветовал. У меня больше никого нет из родных, — Лера грустила. — Из прошлой жизни, кроме Дениски и тебя, — пояснила она, спохватившись, что Глеб неверно поймёт её слова.

Она всё-таки сделала его своим героем…

— Знаешь, я думаю даже, что ты мой старший брат… Но ты так изменился, Глеб. Ты какой-то другой, уверенный, что ли...

Сохло в горле, бешено колотилось сердце, кружилась голова.

— Жаль, что я так поздно стал старшим братом, — выдавил он из себя, глядя в сторону.

— Принеси мне папки с рисунками, — попросила Лера, — они в моём столе.

— Может... сама? — Глеб выпустил её руку и отступил на шаг, обрадованный возможностью хоть немного отдалиться от неё. — Поехали?

— Нет, — Лера опустила голову, — я не могу. Ты же знаешь…

В её голосе было столько затаённой грусти... И правда, лишённая счастливого детства, она не имела даже отчего дома. И в этом виноваты… Нет, в этом виноват только он... Потому что — любил.

— Знаю, — ответил Глеб. — Но помни, — он говорил с трудом, язык не слушался, слова казались фальшивыми, — наш дом и твой тоже.

— Нет, там она, — пытаясь сдержаться, Лера всё же скупо заплакала.

Глядя на это тихое страдание, Глеб кусал губы. Она даже плакать не умела по-настоящему. Привыкла давить в себе чувства, как будто не имела на них права. Это они, Лобовы, воспитали в ней чувство вины.

— Там я, Лера, — невозможно было просто стоять рядом и смотреть на тихое надрывное её страдание. — Я с тобой.

Глеб обхватил Леру двумя руками и прижал так крепко, как только мог. Лера затихла.

— Прости, — шептал он виновато, — прости.

Нужно было, наконец, сказать ей.

— И ты прости, Глеб, — она подняла голову. — Я тоже виновата, а ты... ты спас...

— Ну что ты, что ты, Лерка, — Глеб прижался губами к её лбу. — Тише, тссс...

Лера снова тихо заплакала, прижалась щекой к его груди. Свой, родной... Человек, готовый отдать за неё жизнь. Вот она сила. Стена. Скала, в укрытие которой всегда можно нырнуть, если будет страшно, опасно или просто одиноко.

А он всё повторял «прости», пытаясь компенсировать ей годы холодного одиночества в их доме. Он чувствовал себя полным мерзавцем. Горечь и стыд за прошлое душили его. Как больно... Его сердце впервые так болело. Как стыдно... Как страшно, что ничего нельзя исправить. И она, несмотря ни на что, доверяет ему, в то время как он не достоин её доверия.

Глеб с трудом разжал руки и отпустил Леру.

— Иди, Лера, — он почти оттолкнул её.

— Лера, стой! — он нагнал её уже на четвёртом этаже. — Забыл отдать! — Глеб протянул новый телефон. — Дарю, обещал!


* * *


Он сидел в «Кофейном домике», смотрел в окно и курил сигареты одну за другой. Потрясённый произошедшим между ним и Лерой, он думал о ней. Они были ближе, чем когда-либо. Такое соприкосновение душ.. И всё же — ничего этого уже не было. Не было, потому что прошлое стало стеной между ним и Лерой. Его подлость.

Он говорил ей какие-то слова, принимал её откровения, её боль, но, однако же, не мог во всей полноте быть близким ей человеком, которым она с недавних пор назначила его. Он не мог — вина и стыд не давали ему раскрыться перед нею, чувствовать её, закрывать собою от жизненных бурь. Понимая природу её тяги к нему, он ещё острее осознавал своё недостоинство принимать её высокие чувства.

Перед глазами невдалеке промелькнула и скрылась в храме знакомая серо-розовая детская курточка. Дождь, кованные под старину фонари, храм, взмывающий куполами ввысь, аллеи, тишина и Алька... Погодина скоро станет частью этого потрясающего вида из окна, усмехнулся он и вернулся к своим размышлениям.

Да, Лобов, ты спас её. Она так думает. Так думают все. Но, если тебе удалось обмануть кого-то, это означает только то, что этот кто-то доверял тебе больше, чем ты того заслуживал. А Лерка... Как легко она поверила в то, что ты герой. Хотела, наверное, верить... Она же не знает, что организовала это нападение твоя бывшая ревнивая подружка. И, если бы не болтливость последней, что стало бы с Лерой?

Глеб закрыл глаза.

Что стало бы с Лерой? Как смог бы жить он, зная, что из-за него Лера оказалась растоптанной наёмными подонками?

Он знал, что в ответе за поступки Инны, ведь это он привёл её в свой дом и познакомил с Лерой. Зачем он это делал? Хотел позлить Лерку? Чтобы ревновала? Или избавиться от комплексов, поднявшись в собственных глазах? А Лерке было всё равно... Хотя нет... Лерка злилась. Иногда. Но чаще смотрела с брезгливостью. И правильно...

И правильно... Глеб снова закурил.

Итак, он ложный герой. А Лера верит... Она поставила его на пьедестал головокружительной высоты и теперь, когда у них с Гордеевым, как выяснилось, всё уже не так гладко, даже сама ищет его, льнёт, жаждет его помощи и его утешений.

Глеб усмехнулся.

Но она не знает его самую большую ложь. Она не знает, что он не герой. И нет сил ей в этом признаться. Трус...

Чем больше думал обо всём этом Глеб, тем с большей горечью он осознавал, что, получив в дар от Бога прекрасное чувство, любовь, он не смог любить, а исковеркал это чувство, превратив жизнь Леры в пытку. Да, день за днём, с первого дня её появления в их доме, он пытал её своей неуёмной любовью.

Люди, которые не умеют любить, приносят столько боли…


* * *


В пять вечера, нагруженный тяжёлыми пакетами из супермаркета, Глеб позвонил в дверь Нининой квартиры. Нина открыла заплаканная. Она рассказала, что звонили из органов опеки, что завтра Лизу забирают и что главный приказал выписывать девочку.

— Значит, завтра, — Глеб опустился на кресло в прихожей.

Это было неожиданно, так как Нина обещала, что каждую неделю будет «находить» всё новые и новые болезни у Лизы, чтобы девочка как можно дольше оставалась с ними. Но любимый, понимающий отец постарался, чтобы Лизу забрали как можно быстрее. А он-то надеялся…

На что ты, Лобов, собственно, надеялся, спрашивал он себя, в твоей семье никогда не было понимания.

Они снова не пошли гулять, как будто стены Нининого дома могли спасти их от разлуки с Лизой.

Эта немая безэмоциональная девочка вошла в жизнь каждого из них и заполнила собой пустоту в их изголодавшихся по любви сердцах. Оба они более не представляли себе жизни без неё.

Убитый «подарком» отца, Глеб позвонил Денису скорее из вежливости, чтобы позвать его к Нине, но Денис веселился на дне рождения у друга, и Глеб облегчённо выдохнул. Хорошо, что Денис не увидит их с Ниной упадочного настроения. Ни к чему это мальчишке.

Несмотря на протесты Нины, Глеб остался ночевать. Он лёг с Лизой, обнял её.

Лиза спала спокойно, лишь изредка вздрагивая. Только-только пришла в себя, а каким будет для неё завтра? И что, если ей станет хуже от всех этих перемещений? Да кого это волнует? Как будто она вещь какая-то, без души, без эмоций. Сдерживая стон, Глеб уткнулся в худенькую детскую спину.

Он так и не заснул.

Слушал методичные, часами, шаги по кухне, прерываемые испуганной тишиной, и потом снова хождение. В четвёртом часу утра он не выдержал и встал.

Нина тоже не могла уснуть в эту ночь. Она нервно ходила по кухне, то наливала себе чай, то выливала его в раковину.

— Не спите? — от его вопроса Нина вздрогнула.

Она резко обернулась, одновременно поглубже запахивая халат, — в дверном проёме стоял Глеб. Нина испугалась — ещё не привыкла, что в её квартире бывают посторонние люди.

— Не бойтесь, это я, — Глеб прошёл в кухню, налил себе и Нине чай. — Пейте, от горячего согреваешься и быстрее уснёшь.

— Это ты мне, терапевту, рассказываешь? — Нина устало улыбнулась, но села напротив и взяла чашку. Вдвоём было легче даже чай пить. Переживать разлуку.

Они молча выпили чай.

— Но ведь должен быть выход! — Нина снова заметалась по кухне. — Придумай же что-нибудь!

Она просила о том, чего он не мог сделать. Его правильный, понимающий отец слыл влиятельной фигурой в городе, и противостоять ему было всё равно что бороться с ветряными мельницами.

— Пойдёмте, — Глеб взял Нину за руки и, несмотря на её сопротивление и громкий протестный шёпот, повёл в комнату, где спала Лиза. Он аккуратно переложил девочку в центр дивана и указал Нине на своё ещё тёплое место с краю:

— Ложитесь, вам нужно поспать.

Сам он ушёл в кухню и, скрючившись, лёг на короткий жёсткий диван. В эту ночь они не сомкнули глаз и пролежали так оставшуюся ночь: Глеб — уставившись в ножку стола, почти вплотную прилегающего к дивану, Нина — обнимая изредка вздрагивающую девочку. Каждый из них думал о своём, и удивительно одинаковым было это своё. Они — Глеб с тоской, Нина со страхом — думали о завтрашнем дне.


* * *


Этот вечер Лера снова коротала одна.

Саша дежурил у постели сложного больного. Это было не его дежурство, а Семён Аркадича Степанюги, но Саша, зная о халатном отношении коллеги, не доверял Семён Аркадичу тяжёлых больных. Поэтому он остался дежурить — сам.

И таких сложных больных было бесконечно много — выписывали одних, появлялись другие.

К тому же, в нейрохирургической палате интенсивной терапии лежал недавно прооперированный больной, которого её муж тоже не мог бросить на Свиридова, несмотря на то что Свиридов имел репутацию опытного и ответственного хирурга и вообще-то сегодня было как раз свиридовское дежурство.

Сегодня выдался тот редкий случай, когда Саша не был задействован ни в одном отделении и мог бы провести вечер с женой, но предпочёл остаться в больнице.

Просто её муж не доверял никому, кроме себя.

Поначалу, когда они ещё только поженились, Лера тоже оставалась в больнице. Это казалось романтикой — ночью, вдвоём, в белых халатах, коротать время за горьким кофе, задушевными разговорами и бегать к больным. Часто случались внеплановые операции, и тогда они оперировали вместе, обмениваясь влюблёнными взглядами.

Однако больничная романтика быстро надоела Лере. Бессонные ночи выматывали, хотелось уютных семейных вечеров, которые выдавались нечасто, а со временем и вовсе приобрели характер дружеских встреч на куратовской даче в большой и весёлой компании многочисленных друзей Вадима.

И даже в те редкие вечера, которые Саше удавалось провести дома, он всё равно работал. Уединялся в кухне и курил, курил. Тогда он думал над очередным диагнозом или оптимальной лечебной тактикой. Лера и рада была бы помочь, поговорить, выслушать, но её муж был из тех людей, которые не делятся проблемами и при малейших трудностях сбегают от всех в свою выдуманную пещеру.

В те дни Лера для Саши была не женой — «всеми».

Саша тащил на себе двойной груз — помимо абдоминальной практики он ещё и оперировал как нейрохирург. Однажды совершив непростительную ошибку — из гордости, тщеславия, самонадеянности — он боялся оперировать на головном мозге. Каждая нестандартная операция была для него сложным экзаменом. Нет, он по-прежнему оставался мастером, гениальным мастером. Но он уже не был уверен в себе, боялся новой ошибки. Каждая предстоящая нерядовая операция вызывала в нём колоссальное напряжение. А после мастерской многочасовой работы Саша долго не мог прийти в себя, расслабиться. В эти дни он также отдалялся от Леры, а она старалась не тревожить его и хорошо кормить.

Поначалу Лера восхищалась мужем — гений, герой, сильный мужчина.

Но со временем очарование прошло. За Сашиными плечами было тридцать шесть лет, за её — только двадцать один. Их разделяли пятнадцать лет. Не прожитых ею лет. И Лера, наконец, получив всё: свободу от так и не ставших близкими опекунов, любовь прекрасного человека, здоровье брата и ясность в обстоятельствах смерти родителей, — затосковала.

Молодость брала верх. Рассудительная, не по годам серьёзная Лера разом захотела всего того, чего была лишена долгие годы в доме Лобовых — лёгкости, беззаботности. Но с замужеством ничего не изменилось: предстоящий день по-прежнему ожидался с тревогой, по-прежнему давило одиночество и убивало всякую радость вечное ожидание — Сашиных выходных, Сашиного хорошего настроения, отсутствия тяжёлых больных, у Саши, опять же. Её жизнь и так была одним сплошным ожиданием за последние семь лет.

И разве Лера была виновата в том, что хотела другой жизни? Она настрадалась: в одночасье лишилась родителей, жила тайной надеждой на то, что успеет выучиться и спасти брата, терпела придирки со стороны приёмной матери, упрёки в неблагодарности. Не каждому дано столько жизненной муки. Она так много страдала, что ещё не успела насладиться молодостью.

Она пыталась разнообразить свою жизнь.

Пробовала ходить на концерты и проводить время с Викой и Смертиным, но всегда чувствовала себя между ними лишней. Её друзья, не стесняясь, щедро дарили друг другу нежность, а Лера только горько вздыхала — Саши не было рядом.

Её Вовка-морковка наконец влюбился. И в кого! В Валю Шостко! Вовка сразу отдалился от Леры. Валя не давала ему дыхнуть. Она вела себя с Вовкой, как жена с десятилетним стажем.

С Дениской Лера общалась в основном по телефону. Однажды, после совместной прогулки в парке, Лера с грустью обнаружила, что им не о чем говорить: Денис повзрослел, а она, погружённая в свои переживания о смерти родителей, не заметила этого. Лера привыкла строго спрашивать с брата, почему тот прогуливает уроки и какие отметки он принёс в дневнике. Но Денису исполнилось тринадцать, и он резко запротестовал против подобного контроля. Брат нуждался в разговорах о жизни, о любви, об отношениях. Лера не привыкла быть откровенной с мальчиком и не могла воспринимать его как равного себе. Оказалось, что Денису в таком сложном возрасте нужно мужское плечо. Денис тянулся к Глебу. Единственное, что объединяло Леру и Дениса, — их родители. Да и то, Денис мало помнил их. Лера могла часами рассказывать мальчику об отце и матери, но эти рассказы о малознакомых родных тяготили мальчика. Он был ещё слишком мал для вечеров памяти.

Оставался Глеб, её спаситель, неожиданно открывшийся с другой стороны. Но он бросил институт, ушёл из дома и беспробудно пил.

Других знакомых у Леры не было.

Лера замкнулась и перестала выходить из дома.

Она больше не хотела быть врачом. В надежде выучиться и вылечить брата она стала лучшей студенткой медицинского. Время показало, что из неё получился бы отличный врач, тем более что Гордеев готов был передать ей всё ценное, что он знал и умел. А он, Александр Николаевич Гордеев, её муж, без преувеличений и патетики был гением российской хирургии. Но Лера устала жить на пределе. Профессия врача требовала полной самоотдачи — до конца, без остатка. Лера ещё не пожила для себя.

Одиноко бродя по пустому дому, она всё чаще задавала себе вопросы: что она здесь делает? зачем ей медицина и чужие человеческие страдания, если Денис здоров?

Лера всегда хотела рисовать. Стремление рисовать в ней поддерживала мать. Родная и единственная — не Алла.

Когда Лера за руку с Олегом Викторовичем сиротливо вошла в дом Лобовых, она держала под мышкой большую папку с акварельными рисунками. В то время помимо учёбы рисование было основным занятием девочки. Рисованию она посвящала всё свободное время. Но её быстро загнали в угол, попрекая и обделяя во всём. И головные боли растущего брата становились всё сильнее, приступы повторялись всё чаще. Лера больше не могла ни о чём думать — особенно о себе.

Её новая «мама» Алла Евгеньевна считала рисование пустым времяпровождением и каждый раз, давая деньги на занятия в студии, упрекала в безделии и лишних тратах. И это при том, что Глебу разрешалось всё. Лере надоело слушать упрёки приёмной матери, поэтому она бросила занятия в студии, но продолжала рисовать тайком от новых «родственников». Потом забросила и эти тайные занятия.

Радость жизни, утраченная со смертью родителей, так и не вернулась к ней.

Было хмурое октябрьское утро, когда Лера обречённо ступила на порог больницы.

— Вы знаете, Глеб пришёл! — Лера не помнит, от кого она это услышала.

Она побежала, нет, полетела, в учебную комнату. Она хотела его видеть. Глеб был единственной нитью, связывающей её с прошлой жизнью. Да, он много язвил и унижал её, но он спас её от насилия.

Лера часто думала о том, что было бы, если бы Глеб не успел, не приехал, не знал. А он — знал. В отличие от Саши. Потому что любил её все эти годы. Он признался тогда, когда, раненный этими подонками, истекал кровью. Он не мог тогда лгать — он был на волосок от смерти, думал, что умирает. И не зря думал — рана была тяжёлая.

В те страшные для обоих минуты Лера разом забыла обиды и разногласия с братом. Глеб стал для неё человеком, готовым отдать за неё самое ценное — жизнь. Не раздумывая, без колебаний. Это стоило многого. Глеб стал для неё таким же значимым, как и её родители. Они тоже отдали бы за неё жизнь. Лера очень дорожила тем, что Глеб готов был пожертвовать собою ради неё. Изголодавшаяся по человеческой любви, Лера в последние годы не видела примеров доброты и жертвенности по отношению к себе. Олег Викторович, конечно, защищал её перед женой и сыном, но Лера не чувствовала в нём отца, скорее, доброго опекуна.

Только Саша любил её, Дениска и ещё — Глеб. Это были самые дорогие и важные люди в её жизни.

Когда поползли слухи про Глеба и Старкову, Лера заревновала — Глеб был её собственностью, он не мог, не имел права любить больше никого. По крайней мере, Лере так хотелось. Ревности, быть может, и не случилось бы, если бы Саша по-прежнему, как в первый месяц их совместной жизни, носил её на руках, жалел, слушал, жертвовал ради неё своим временем. Но, увы, её муж был, как говорят в народе, трудоголиком. Смыслом жизни его была работа. Так бывает. В итоге, Лера не получила в лице Гордеева ни отца, ни мужа.

Лера не закатывала сцен, не уходила из дома и даже не собиралась разводиться. Она выдумала свой, счастливый, мир. Она много думала о Глебе, и, в конце концов, он стал романтическим героем её скрытых от всех размышлений. Эпизод за эпизодом она вспоминала моменты их общения. И каждый раз она приходила к выводу, что все поступки Глеба были объяснимы: он всячески привлекал к себе её внимание, как делает это неумелый школьник, дёргая понравившуюся девочку за косички. Только дёргал Глеб больнее школьника. Они же были взрослыми. И каждый раз Лера спрашивала себя, почему она не разглядела в нём любящего человека? Возможно, прояви она терпение и такт, между ними сложилось бы понимание. И быть может, тогда годы в доме Лобовых не были бы так томительны и тоскливы.

Смогла бы она полюбить Глеба? Теперь Лере казалось, что — да. Но мы-то знаем, что нет. Лере нужно было твёрдое плечо — надёжное. Как у отца. Ей и нужен был отец, защитник, воин. Глеб не был готов к этой роли — в силу ли воспитания, юного возраста — кто знает. С этой ролью отлично справился Саша Гордеев. Он дал Лере всё, в чём нуждалась она в тот момент жизни: уверенность, нужность, защищённость. Он подарил ей здорового Дениса, и даже Глеба.

Сейчас, когда Глеб вернулся к нормальной жизни, он всё больше походил на старшего брата, в котором так нуждалась Лера. Почти исчезли его жестокая ребячливость, его шутовство, которых Лера стыдилась. Да, он стал жёстче, даже агрессивнее. Но Лере нравилась агрессия Глеба — она не была пустой. Она была чаще — созидательной. И это было удивительно.

В общем, сказать, что Лера увлеклась Глебом, нельзя. Однако она непозволительно чаще, чем можно замужней особе, думала о нём. И в этих думах Глеб был и другом, и старшим братом и романтическим героем одновременно.

Сегодня был первый вечер, когда она не скучала одна дома — рисовала одинокий цветок на кухонном подоконнике. Глеб сделал её день почти счастливым.

Перед сном Лера вспомнила про подарок. Это был новенький красный телефон. Лера включила его, улыбнулась: обои телефона светились фотографией Дениски. Лера стояла у окна, глядя в освещённый двор, и пальцами гладила телефон. Это был важный для неё подарок. Он был без повода, от чистого сердца — в её исковерканной сиротской жизни набралось бы немного таких моментов.

Глава опубликована: 16.06.2021

ДЕНЬ ОДИННАДЦАТЫЙ. ИЗЪЯТИЕ.

Когда придут забирать Лизу, они не знали, но вышли из дома поздно, как будто могли таким образом оттянуть этот момент или даже избежать его.

Ночью, пока Нина страдала, Глеб искал выход.

В сотый раз прокручивая в голове варианты решения проблемы, Глеб даже обдумывал кражу девочки. На машине он смог бы добраться и укрыть Лизу в их доме — в элитном дачном посёлке за высокими заборами, охраняемыми волкодавами. Но сколько они там будут сидеть? Кто сможет сделать Лизе подложные документы? Мама смогла бы, она располагала нужными связями, но вряд ли мать стала бы связываться с подобной аферой, отдающей уголовщиной. У неё хватает проблем с законом, да и вряд ли выйдет им когда-нибудь снова сблизиться.

Потом, смирившись с мыслью, что Лизу всё же заберут, он стал рассматривать способы быстрого удочерения девочки. Вариантов в его голове существовало несколько — временно, под опеку, Лизу могут взять Нина, мама или Лера с Гордеевым (да, да, Глеб уже был согласен с кандидатурой Гордеева). Если уговорить, конечно.

Разумеется, он мог бы и сам, тем более что решил же.

Но, рассудив трезво, он пришёл к выводу, что для важных чиновников, коих он перевидал великое множество на званых вечерах в родительском доме, он ненадёжный кандидат в отцы — у него не было ни работы, ни жилья, ни жены.

Жениться? Конечно, ради будущего Лизы он мог бы жениться. На Кате, например, или на Инне. При одном воспоминании об Инне Глеба, правда, передёрнуло. Бррр...

Перебирая немногочисленных кандидаток в жёны, он вспомнил Альку перед храмом — эта на всё согласится. В Альке Глеб был уверен, как в себе. Кстати, она каждый день ходила к Лизе, могла не ходить. И всё же именно Алька натолкнула их с Ниной на мысль устроить Лизу в этот неприятный «Тёплый домик». Где-то глубоко внутри, в самых недрах души, слабо шевельнулась враждебная неприязнь к Альке, и Глеб решительно откинул мысль жениться на ней ради Лизы.

Зрелому человеку мысли Глеба могли показаться наивными и смешными, но Глебу было всего двадцать, а суровых реалий жизни он, оберегаемый родителями, как выяснилось, и не знал. Глеб и так в последнее время был слишком серьёзен и мрачен для своего возраста.


* * *


Они встретились в учебной комнате. Глаза в глаза. Но сегодня Глеб не придал этому значения. Он был как в лихорадке после бессонной ночи и с тяжёлыми думами в голове.

— Здравствуй, Глеб, — Лера присела на свободное место. — Я посижу рядом?

— Конечно, садись давай, — Глеб убрал с соседнего стула блокнот. — Как ты? — спросил он скорее из вежливости, наблюдая, как Лера устраивается рядом.

— Рисовала. Весь вечер рисовала, — Лера ласково смотрела на Глеба и не узнавала его — её брат был как будто болен.

Стукнула дверь. Вошёл Гордеев.

— Спасибо за подарок, буду беречь, — обдавая сладким запахом знакомых духов, поспешно прошептала Лера в самое ухо Глеба.

От её близости всё-таки ухнуло где-то внутри, и в немыслимом количестве адреналин бешено погнал кровь по венам. Хотелось заключить её в объятия и забыться. И очнуться в них же, чтобы понять, что ничего из того, что он пережил за последние полгода, не было и что жизнь прекрасна. Он сделал было движение к Лере, но тут же, придя в себя, отшатнулся.

Эти всплески пугали. Хоть с собой носи адреноблокаторы...

После занятий, мысленно пожелав Гордееву всего хорошего, Глеб не пошёл в ординаторскую. Измученному бессонной ночью, ему было всё равно. Пусть выгоняют.

..............

В кабинете Старковой уже толпились женщины. Две были молодые крашеные блондинки, тощие, длинные, удивительно похожие меж собой, с безвкусно очерченными перламутром губами. Третья — полная холёная женщина возраста его матери, с короткой стрижкой, в крупных серьгах, претенциозно одетая. Она сидела, как хозяйка, за столом Старковой и, навалившись на стол полной грудью, писала. Протокол изъятия, догадался Глеб, наблюдая за быстрыми размашистыми движениями пальцев её руки с крупными золотыми кольцами, на одном из которых броско переливался рубин. За спиной холёной женщины, почтительно замерев, вытянулась Зоя, досужая секретарша его отца, Олега Викторовича, с бумагами в руках. При появлении Глеба она едва заметно кивнула ему и скорбно прикрыла рукой накрашенные губы.

Уже одетая, на диване сидела Лиза. Согнутая, неподвижная. Казалось, её совершенно не трогала суета в кабинете. Сложив руки на коленях, девочка смотрела в одну точку, и вся её застывшая скорбная фигурка была настолько трогательной и беззащитной, что при одном только взгляде на неё сердце рвалось от нестерпимой боли. Было невыносимо осознавать, что сейчас девочку увезут чужие, равнодушные люди, которым нет дела до её желаний и чувств.

Сразу вспомнились лекционные лирические отступления преподавателя первого курса о синдроме госпитализма, при котором от дефицита любви беспомощные люди, то есть дети и старики, слабеют и умирают.

Как в лихорадке, Глеб подошёл к Лизе и хотел взять её на руки, но кто-то из женщин остановил его окриком: «Оставьте ребёнка!» Он повернулся, ища глазами обладательницу грозного голоса.

— Вы кто? — полная женщина за столом Старковой, вероятно, старшая, оценивающе смотрела на него сквозь очки.

— Врач Лобов, сын главного врача, — ответил Глеб.

— Олега Викторовича? — голос старшей стал мягче. — И всё равно отойдите от ребёнка, — приказным тоном добавила она.

Глеб не запомнил всех разговоров, происходящих между женщинами. Он стоял напротив Лизы и всматривался в лицо девочки, пытаясь уловить хоть какую-то мысль в чёрных глазёнках, устремлённых в одну точку, но мысли не было. Может быть, если Лизе безразлично, кто рядом, думал он, она не будет страдать. А если нет? И Филюрин сказал — время. Значит, знал, видел, что это её безразличие лишь видимость. Нет, конечно, Филюрин раздражает и, кажется, болтун, но в профессиональных кругах вполне уважаем и дилетантом его трудно назвать.

Среди всех этих противно-чужих голосов он различил знакомый, и теперь уже до боли, голос Нины. Она о чём-то заискивающе спрашивала у старшей, а та высокомерно и коротко, не поднимая головы от бумаг, отвечала ей, словно отмахивалась от прилипчивой мухи. Острая жалость к согнутой одинокой девочке и к вынужденной заискивать перед опекской дамой Нине сжимала сердце.

Глеб ещё раз взглянул на чиновниц.

Вот оно — лицо современной ювеналки. Не лицо — чванливая морда. Ведь им же наплевать на Лизу. Они же оценивают только вес, рост и наличие-отсутствие заразы. Ещё бы зубы проверили, как во времена рабства... И Нина... Нина — уважаемый врач, спасающий человеческие жизни. И эти… Смотрят на Нину, как на моську, которая крутится у них под ногами. Эти две молодые — до чего же глупые вертихвостки. Сколько он таких перевидел, пока шатался по барам. Вершительницы человеческих судеб... Он ругнулся про себя, щедро одарив девушек нелестными эпитетами.

Он чувствовал брезгливость к ним ко всем, и даже к Зое, подобострастно склонившейся над важной опекской дамой с бумагами наготове.

— Ребёнка устраивают именно в «Тёплый домик»? — спросил он у одной из блондинок.

— Туда, — кивнула та и кокетливо улыбнулась. — Только правильно говорить не устраивают, а помещают... Да вы не волнуйтесь. Там столько метров площади на одного человека, сколько и у вас дома-то нет. Там условия лучше, чем дома.

Блондинке явно хотелось поговорить и успокоить молодого симпатичного доктора. Этот высокий брюнет в красивом хирургическом костюме понравился ей с первого взгляда, и теперь она, манерно поводя плечами, кокетничала с ним.

Глеб не ответил. Рассуждения опекской барышни про лучшие условия жизни, заключённые в метрах, повергли его в ступор. Это какой же извращённый ум надо иметь, чтобы так мыслить...

Да, наверное, в прессе не врут, вяло думал он, когда пишут, что в очередной раз опека лишила какого-нибудь несчастного ребёнка семьи только потому, что в холодильнике нет апельсинов, а у матери на диване лежит гора выстиранного, но неглаженого белья.

Раньше он не верил подобным репортажам, считал, что продажные журналюги в погоне за сенсацией беззастенчиво сгущают краски. Вот живут же его друзья не как люди. Герка тот же. Вряд ли у его пьющей матери апельсины водились когда-нибудь. И где была любящая опека, когда пятнадцатилетним пацаном Герка, вечно голодный, бросался доедать с общего стола на какой-нибудь тусовке? Глеб прекрасно помнит этот Геркин наслюнявленный палец, старательно собирающий солёные крошки с пустой рваной упаковки из-под сухариков. Или Новиков, чего уж далеко ходить. Пьющая мать, отчим на нарах — откуда там деньги-то, уют? Но вырос же как-то Новиков, не забрали его у матери. И выходит, что повезло, ой как повезло, Гере и Новикову, что не коснулось их ювенальное извращённое милосердие с его щедрыми квадратными метрами.

— Закончили, — старшая дама захлопнула папку и поднялась. — Марина Анатольевна, бери ребёнка.

— Я отведу, — рванулся Глеб.

— Не положено, молодой человек! — рявкнула дама.

Блондинка, которую назвали Мариной, подошла к Лизе и, взяв её за руку, повела к выходу. Девочка послушно засеменила за ней. Это было душераздирающее зрелище: согнутый, худой ребёнок, уводимый в неизвестном направлении чужим человеком. Глеб закрыл глаза. Сглотнул, с усилием проталкивая ком в горло.

— Оставьте девочку ещё на неделю, ей надо подлечиться. Ну пожалуйста! — засуетилась Нина.

Она говорила и говорила что-то просительно-несуразное каждой из этих важных напыщенных дам и хватала их за руки. Голос Нины срывался до истеричного шёпота.

— Пожалуйста! — Нина схватилась за руку, увешанную кольцами. На мгновение Глебу показалось, что Нина готова была броситься целовать эти жирные пальцы на холёной руке.

— Да отойдите! Вы мешаете проводить изъятие! — старшая брезгливо оттолкнула Нину. — Вы же врач! Ведите себя достойно! Что за истерики?! Марина, быстрее! — приказала она блондинке.

Нина кинулась вслед за Лизой, но Глеб преградил ей дорогу, выпуская остальных женщин.

— Помочь? — Зоя сочувственно посмотрела на Глеба.

— Убирайтесь! — свирепо повернулся Глеб, сдерживая тихо истерящую Нину, и Зоя, в испуге округлив глаза, выбежала в коридор.

— Пусти, — Нина оттолкнула Глеба и побежала к открытой двери.

Но Глеб догнал её.

— Не надо, Нина, не ходите, я сам. Вам не надо там быть, — говорил он, с трудом удерживая Нину и оттесняя в центр кабинета.

— Я пойду... Лиза! — Нина снова вырвалась и побежала к двери.

Понимая, что драгоценное время уходит и что Лизу уже, наверное, сажают в машину, Глеб поймал Нину за руку и, дотащив до дивана, толкнул с силой:

— Хватит! Прекрати истерику! Нина!

Он схватил со стола связку, выбежал наружу, и, не обращая внимания на бешеный стук, повернул ключ в замочной скважине.

Он выдернул ключ из двери, крутанулся, чтобы бежать вниз, и наткнулся на испуганную Погодину.

Вовремя, как всегда вовремя...

— Откроешь через десять минут, — Глеб с силой вложил ключи в Алькину ладонь, раскрытую ему встречным движением руки. — И ни минутой раньше!

Глеб побежал вниз по лестнице, на ходу задев плечом Гордеева.

Он не знал, что Гордеев поднялся к Старковой и застал Погодину, в растерянности топчущуюся под трясущейся от ударов дверью кабинета. Из-за двери раздавались глухие рыдания. Гордеев дёрнул дверь.

— Кто запер? — спросил он у Альки.

— Глеб, — ответила та неуверенно.

— Лобов?! — Гордеев удивлённо поднял брови. — Ну и ну! Уже семейные разборки начались, — и, усмехнувшись, он пошёл прочь.

...Глеб выбежал в больничный двор. Окинул его взглядом: никто не выезжал, но и Лизы не было. Он завёл машину и погнал её к «Тёплому домику». Он должен был приехать первым, подозревал, что опекские дамы могли обмануть и увезти Лизу в другое учреждение. Кажется, эти... на всё способны. Они же «изъятие» проводят. Изъятие... Как будто лист из уголовного дела изымают, а не живого человека. Разве так можно о живых людях? О детях. Бездушные... Сжимая руль, он лихорадочно молился.

К «Тёплому домику» он приехал первым. Он ждал минут десять. Дамы не обманули — они привезли девочку именно в этот унылый серый дом.

— Лиза! — Глеб рванулся к ней, но его одёрнули:

— Прекратите! Это снова вы? Вы ребёнка травмируете!

Отрезвлённый резким, властным окриком, Глеб остановился.

Что изменят его метания? Они всё равно её отобрали. На их стороне закон. С ним не справятся — полицию вызовут. Будет только хуже.

Раздетый, не чувствуя колкого, пронизывающего насквозь октябрьского ветра, скованный болью, он молча наблюдал, как закрылась за Лизой детдомовская дверь.

Этот момент он вспомнит ещё не раз — как в замедленной съёмке будет сниться ему ночами Лизина рука, медленно исчезающая за серой дверью, много лет — до холодного пота.

Всё… Закончилось. На мгновение он оцепенел. Потом бессильная ярость накрыла его с головой. Он бешено пинал стены серого кирпичного дома, отобравшего у него ребёнка. «Ненавижу», — бессвязно повторял он. Он чувствовал ненависть ко всему миру.

Приступ ярости длился недолго. В какой-то момент, обессилев, Глеб замер и сполз по стене. Он долго сидел. Потом пошёл в машину.

Опустошённый, он долго ездил по городу, выбирая тихие, глухие улочки с односторонним движением. Он ни о чём не думал, просто держал руль. Город казался ему бездушным, безликим, пустым — таким же пустым, как у Брэдбери. С исчезновением одного только человека город опустел для него.

Спустя пару часов Глеб пришёл в себя. Он заехал в больницу, чтобы переодеться. Практика ещё не закончилась.

— Лобов! Ты куда? — налетела на него староста. — Глеб! А ну вернись! — Шостко бежала за ним до самого выхода.

Глеб резко остановился и, обернувшись, полыхнул ненавистью ей в лицо:

— Отстань, Шостко!

Словно пригвождённая, Валя осталась стоять на месте с открытым ртом и неизменным пирожком в руке. Проводив товарища испуганным взглядом, Валя на ощупь нашла кушетку и села.


* * *


Нина не ответила даже на восьмой вызов. Стационарный в кабинете завотделением терапии тоже выдавал холостые гудки. Глеб вспомнил о Погодиной.

Алька ответила сразу, как будто ждала его звонка. Срывающимся голосом она сообщила, что Нина ещё какое-то время плакала в кабинете, потом пришёл Олег Викторович и отправил безутешную Нину домой. Алька сама провожала её до больничных дверей.

...Он долго стоял перед дверью Старковой, беспрерывно нажимая на звонок. За запертой дверью было тихо, а между тем Нина находилась дома — во дворе прямо перед подъездом стояла небрежно брошенная её машина. Он начинал подозревать, что за дверью происходит что-то безвозвратно трагичное — женщины эмоциональны. Быть может, он слишком преувеличивал, насмотревшись мимоходом материных мыльных сериалов, но глухая тишина за дверью отдавалась неприятным холодком в груди.

— Нина! Открой!

Ни звука. Гробовое молчание.

— Нина... Я знаю, ты дома. Открой.

Он снова прильнул ухом к двери. «Silentium», — пришло на ум не кстати из латыни. (1)

Глеб отошёл от двери и, прислонившись к синей обшарпанной стене, закурил.

— Молодой человек, здесь не улица! Прекратите дымить, — мимо, шаркая ногами в больших грубых ботинках, шла пожилая женщина с тяжёлыми пакетами. Она закашлялась. — Совсем обнаглели! Что за молодёжь пошла, — её ворчание неслось до седьмого этажа.

Докурив сигарету, Глеб огляделся. Он увидел электрический щит и открыл его. Немного подумав, он снова огляделся и заметил встроенные хозяйственные шкафчики жильцов дома, самовольные постройки, сделанные в нишах лестничной площадки. Глеб с силой дёрнул за ручку дверку одного из шкафчиков, и фанерная дверка легко поддалась. Глеб покопался в куче хлама — ничего подходящего. Таким же образом он выломал соседнюю дверку, тоже фанерную. Там он нашёл неполный набор инструментов, а среди них — изолированные кусачки и ленту.

Глеб вернулся к щиту и отключил вводной рубильник. Кусачками он отрезал провод нужной длины и, содрав зубами изолирующий материал, сделал некоторое подобие отмычки в виде английской буквы L. Затем он аккуратно замотал изолентой повреждённый провод.

Он без труда проник в квартиру Нины. Закрывая за собой дверь, он слышал, как стали щёлкать дверные замки и забегали жильцы обесточенных квартир. «Гордеев, Гордеев, что же ты за мужчина, если у твоей подруги такой хлипкий замок в дверях?» — мрачно усмехнулся Глеб, проходя в комнаты.

Он нашёл Нину лежащей лицом к стенке на том самом диване, на котором она пережила сегодня тревожную ночь рядом с девочкой. Нина была в обуви.

— Нина, — Глеб заглянул в её лицо.

Нина никак не отреагировала на его появление. Так и продолжала лежать с открытыми глазами.

— Нина, — Глеб за плечо повернул её на спину. — Ты ничего не пила?! — её отсутствующий взгляд пугал.

— Уйди, Глеб, — равнодушно сказала Нина и отвернулась к стенке.

Страшное подозрение вновь болезненно пронзило мозг. Он запаниковал. Пощупал пульс на её руке и шее — всё спокойно.

— Нина, ты ничего не пила? — Глеб снова повернул её и сильно тряхнул за плечи. — Ты принимала что-то? Ответь мне! — Глеб принюхивался к её губам, пытаясь уловить химический запах.

— Нет, — ответила Нина равнодушно. Её глаза глядели сквозь него.

Глеб лихорадочно огляделся в поисках стакана и пачек от таблеток. Он ощупал постель и пол. Ничего — и он быстро прошёл в кухню. Блуждающим взглядом окинул столешницы, второпях вывалил содержимое мусорного ведра прямо на пол и негнущимися руками быстро разгрёб мусор. Ничего. В ванной тоже всё было так, как они оставили утром.

Глеб выдохнул. На ослабевших ногах он вернулся в комнату и лёг на диван, прижавшись спиной к Нине. Его колотило мелкой дрожью.

…Он проснулся так же внезапно, как и уснул. Его всё ещё трясло. Было светло, часы показывали три. Начались лекции в институте. Он проспал меньше часа.

Глеб заглянул в лицо Нины. Она по-прежнему лежала, уставившись в одну точку.

В боксе для таблеток, который Глеб заприметил ещё раньше в одном из кухонных шкафчиков, он нашёл вскрытую упаковку снотворного.

— Пей, Нина, — Глеб посадил Старкову и впихнул ей в рот таблетку. — Глотай давай.

Нина взяла из рук Глеба стакан с водой, выпила и снова легла. Глеб стащил с её ног сапоги и накрыл пледом.

— Спи, Нина. Тебе нужно поспать.

Он сидел рядом и, периодически заглядывая Нине в лицо, говорил какую-то дежурную успокоительную чепуху, в которую сам не верил.

Снотворное подействовало, и Нина уснула.

Сам он нашёл в книжном шкафу медицинский учебник по терапии и устроился с ним в кресле, пытаясь провести время с пользой. Ещё утром, раздавленный неотвратимостью потери ребёнка, он думал, что ему всё равно, как сложатся его учёба, жизнь. Но сейчас он думал иначе. Сейчас он готов был бороться, и необходимость получить престижную профессию становилась главным условием возвращения Лизы.

Однако он не мог сосредоточиться. Всё, что он пережил за эти полдня — изъятие ребёнка, столкновение с человеческим цинизмом, отчаяние, бессилие, страх за Нину, — не давало думать.

Было тошно.

Он не хотел сейчас разговаривать, но вспомнил, что давно не интересовался Дениской.

— Здорово, братец! — нарочито бодро выдал Глеб в телефонную трубку.

— Привет-привет, — со вздохом ответил Денис.

— Что такой кислый?

— Собираемся. На дачку. Папе вздумалось поохотиться.

— Как так? С каких таких пор отец в стрелки подался? — изумился Глеб. — А разрешение?

— А он по-тихому, — ответил Дениска. — У него особенная охота, грибная. Подосиновиков, говорит, в этом году много. А я теперь тебя, Глебчик, не увижу до самого понедельника, — опять вздохнул Денис.

Пришла очередь вздохнуть и Глебу. Удовлетворённо вздохнуть. В удручённом состоянии он вряд ли мог подарить Дениске своё внимание. Хотелось забиться куда-нибудь одному, и чтобы никто не трогал.

— Лучше бы я вчера к тебе пошёл, а не на днюху, — сказал Денис с сожалением. — Тоже мне невидаль.

— Ну ты не грусти, — подбодрил Глеб брата. — Вернёшься, сходим куда-нибудь. Ты сам придумай только куда, а я на всё подпишусь.

— Ладно, придумаю, — уныло отозвался Дениска. Предложение, кажется, не обрадовало мальчика. Он снова протяжно вздохнул. — Слушай, Глебчик, — торопливо зашептал он в трубку, — я почапал. Меня Алла... — мальчик осёкся, — Алла Евгеньевна зовёт, — поправился он.

— Бывай, братец. Отдохни там хорошо за меня, — попрощался Глеб и принял новый вызов, от Кати.

— Привет, Глеб! Ты где потерялся? Я звонила, а ты трубку не берёшь! Где тебя носит? Представляешь, отменили лекции! И мы всей группой в клубе! Сегодня пятница! — весело выпалила Катя. — Сегодня я познакомлю нашу Погодину с одним симпатичным доктором из нейрохирургии, таким же скромняжкой. Он скоро появится, и это будет бомба!

Её весёлый, жизнерадостный голос мощным потоком ворвался в мертвящую тишину Нининой квартиры. Повеяло самой жизнью, и Глеб мгновенно воспрянул духом.

— Приходи в клуб! Прямо сейчас! Сегодня на редкость все, и даже Фролов с Маринкой. Придёшь? — Катины слова звучали как призыв, и Глеб отложил учебник в сторону.

— Еду, — ответил он.

Вдруг остро захотелось туда, где звучит оглушающая музыка, заполняющая собой всё пространство и не оставляющая возможности думать. Думать он не хотел. Он устал думать. Нужно было расслабиться, чтобы забыть всё хотя бы на время.

Глеб прикинул, что он должен будет вернуться к двенадцати ночи. Действие снотворного закончится, и Нина может проснуться. Обойдя квартиру, он, всё ещё не доверяя Нине, предусмотрительно собрал ножи, лекарства и ремни с поясами, запихнул в пакет и спрятал в антресоли в прихожей. Он ещё раз проверил окна и отключил газовый щиток.

На лестничной площадке возились электрики с выведенным из строя щитком. Они привычно ругали малолетних хулиганов и грозились оторвать им руки, если поймают. Электрикам вторили пострадавшие жильцы подъезда. Они со знанием дела и даже с некоторым удовольствием рассуждали о проблемах современной беспутной молодёжи и костерили отсутствующего соседа, который безответственно держит в хозяйственном шкафчике инструмент, помогший хулиганам испортить щиток. Жена соседа оправдывалась и защищала мужа.

Поздоровавшись, Глеб прошёл мимо них.


* * *


В клубе царило буйное веселье. Светомузыка и зажигательные ритмы популярной попсы прямо с порога погружали в атмосферу беззаботного — бесшабашного! — ликования и резко поднимали градус настроения. Вид танцующих бодрил. Это был настоящий дофаминовый допинг.

Полуживой, Глеб мгновенно повеселел. Почти в эйфории, он сел за общий стол с бокалом виски. Рядом стоял чей-то сок.

Его сокурсники танцевали.

Глеб оглядел танцпол — Фролов с Маринкой, Валя с Пинцетом. Несуразный тип, Пинцет, отметил Глеб, но Шостке сойдёт.

Взгляд его упал на Новикова. Смешно взмахивая руками, Новиков лихо отплясывал с непередаваемым блаженством на лице. Всегда ядовитый Новиков... А потому что — Капустина. Маша... Ярко накрашенная по случаю культурного мероприятия и с мелкими рыжими кудряшками на чёлке, Маша даже нравилась теперь Глебу беззлобием и своей поистине вселенской отзывчивостью.

В последнее время остро хотелось чистоты в людях...

Несколько секунд Глеб рассматривал Машу, потом оторвал взгляд и продолжил исследовать танцпол.

Несмотря на оглушающую динамичную музыку, «Смертины» (так прозвали их в группе) находились на своей романтической волне и, обнявшись, медленно танцевали. Значит, вняла Виктория разумным советам и простила-таки горе-жениха. Глеб удовлетворённо глотнул виски.

Катя ошиблась — были не все. Леры не было. Да, точно, ведь сегодня Гордеев не на дежурстве. Сидят вдвоём теперь и попивают чаёк. Услужливое воображение не заставило себя ждать и подкинуло идиллическую картинку «чайных» посиделок четы Гордеевых. Глеб улыбнулся в разноцветный зал.

На входе показалась Катя. Изящно двигаясь в такт музыке, она вела за собой симпатичного молодого человека с короткими кудрявыми волосами. Глеб видел его в больнице всего пару раз, потому что тот редко появлялся вне отделения. Это был московский начинающий нейрохирург, Шурыгин, но Глеб сомневался, что точно помнил его фамилию. Юноша стеснительно следовал за Катей и неловко озирался по сторонам. Было очевидно, что он не любитель подобных развлечений и бывает в клубах не часто.

— Привет, Глеб, — Катя чмокнула Глеба в щёку. — Познакомьтесь, — девушка и её гость устроились напротив Глеба, — Дима Шурыгин, нейрохирург из нашей больницы.

— Приветствую, — забыв о больных руках, Глеб крепко пожал протянутую ладонь. — Глеб.

Шурыгин кивнул и принялся смотреть в зал, то и дело напряжённо поправляя непослушные короткие кудри.

— Ты Альку не видел? — спросила Катя, потягивая коктейль через трубочку.

— Нет, — ответил Глеб.

— Значит, куда-то отошла. Неужели спряталась? — Катя оглянулась. — Дима, она у нас очень стеснительная. Я только прошу тебя, не пугайся и разговори её, на танцы приглашай... Ну что мне тебе объяснять?.. Я на тебя надеюсь! — стараясь перекричать музыку, кокетливо говорила она своему спутнику.

Дмитрий скромно улыбался.

— О, вот и она! — воскликнула Катя. — Идёт!

Подошла Алька. Её вещи лежали на соседнем стуле, стакан с соком оказался тоже её. Неизменные джинсы и белый свитер простили бы Альку на фоне нарядных сокурсниц, если бы не её волосы. Сегодня они были распущены и красиво уложены, отчего Алька заметно преобразилась. «Катерина постаралась, сваха», — подумал Глеб и почувствовал аромат дорогих Катиных духов, волной прошедшийся перед его ноздрями, когда Алька садилась рядом.

— Алевтина, знакомься, — Катя торжественно выпрямила и без того прямую спину. — Это Дмитрий, — Катя ободряюще улыбнулась Шурыгину. — Талантливый нейрохирург и обаятельный молодой человек. Очень интересный собеседник, много читает, как ты, — многозначительно закончила она.

Дмитрий улыбнулся Альке, затем смущённо упёрся глазами в стол. Алька тоже. Посмеиваясь над только что состоявшимся полузнакомством, Глеб даже в мелькающей разноцветными огнями полутьме разглядел, что Алька ожидаемо покраснела.

Зазвучала медленная мелодия.

— Пошли танцевать, — Катя потянула Глеба за собой. — Оставим их, пусть знакомятся, — сказала девушка, когда они отошли от стола. — Я не успокоюсь, пока не пристрою Альку. Все по парам, а она одна, — и Катя положила руки на плечи Глеба.

Глеб не ответил. Обнял Катю и прижал к себе. Он закрыл глаза и зарылся лицом в её волосы. Катя была тёплой, благоуханной и живой. Он жадно вдыхал её запах, не слушая её болтовни, и растворялся в ней, в её тепле, беззаботности, молодости. Переживания ещё не закончившегося дня отступили окончательно.

— Что они всё сидят и сидят, почти не разговаривают, — сетовала Катя, то и дело вырываясь из объятий и выглядывая из-за плеча Глеба. — Дима, ну! Давай же! — и Катя бросала выразительные взгляды в сторону Шурыгина.

Медленный танец закончился, тут же начался другой, тоже медленный. Глеб на секунду поднял голову и встретил смеющийся взгляд Фролова. Тот, танцуя рядом с Маринкой, показал ему жест большим пальцем вверх, означающий «А она ничего!», и подмигнул. Она — тёплое чудо. Глеб снова закрыл глаза и прижался к Кате.

Танец закончился, и Глеб с трудом оторвал себя от разгорячённой девушки. Чтобы не мешать вяло текущему знакомству, они отошли к барной стойке.

— Смотри, они почти не разговаривают, — чуть не плача говорила Катя. — Два умных человека и не могут поговорить!

Облокотившись о барную стойку, Глеб тянул новый виски. Ему было всё равно.

— Ну, посмотри же, Глеб! — Катя отняла у Глеба бокал и вернула его на стойку. — Посмотри своим мужским взглядом, Димка просто стесняется или ему не нравится Алька? Ну?

Глеб нехотя повернулся в сторону новоиспечённой парочки. Алька сидела, уткнувшись в свой бокал. Шурыгин изредка что-то говорил Альке, бросая пылкие взгляды на ту, что стояла сейчас рядом с ним, с Глебом. Было очевидно, что эти двое не впечатлились друг другом и что пылкое сердце молодого Шурыгина уже принадлежит Катерине. Подающий надежды московский нейрохирург и неприметная студентка явно скучали в обществе друг друга.

— Мне с таким трудом удалось привести их сюда, — разочарованно говорила тем временем Катя. — И вот что получилось. Пойдём к ним. Может, разговорим.

И, сорвавшись с места, Катя потащила Глеба за собой.

Они сидели вчетвером. Изредка к столу подбегали их весёлые товарищи, чтобы ухватить что-нибудь со стола. Разговор вела в основном Катя. Глеб не слушал разговоры. Он медленно пил виски, наслаждаясь оглушающей музыкой и возможностью ни о чём не думать. Всё забыть. Всё забыть... Он закрыл глаза и положил голову на стол.

...Когда Глеб очнулся, рядом была одна только Алька. Она отсела от Глеба и теперь копалась в своей необъятных размеров сумке. Собиралась, вероятно, домой.

Глеб поискал взглядом Катю. Так и есть — Катя танцевала с Шурыгиным.

— Погодина, иди сюда! — позвал он Альку.

Алька удивилась, несколько секунд размышляла, хлопая накрашенными длинными ресницами, тоже Катиной работы, затем пересела ближе со своим выпитым до половины бокалом сока.

— Который по счёту? — спросил Глеб, глазами указывая на бокал.

— Первый, — ответила Алька.

Глеб перелил свой виски в её бокал.

— Пей.

Алька сделала глоток и поморщилась.

— Всё пей, — Глеб протянул ей стакан. — Сидишь как неживая.

Ему непременно захотелось, чтобы Алька выпила и была такой же оживлённой, как и его товарищи. Вед