Страница фанфика
Войти
Зарегистрироваться


Страница фанфика

Небо хочет упасть (гет)


Автор:
Беты:
elent, Птица Элис Вынудила меня позволить беттинг ей)
Фандом:
Рейтинг:
R
Жанр:
AU/POV
Размер:
Макси | 200 Кб
Статус:
Закончен
Предупреждение:
AU, ООС
Дом наш темен и странно тих.
Не зажгу в коридоре свет. Я чуть-чуть помолюсь за них на лохматый со сна рассвет. Все кончается в жизни вдруг, как приходит с небес зима. Говорил он, что просто друг, но кого обнимал во снах?..
Вот бы мне навестить отца, посмотреть, как кусты цветут… В Темзу канули два кольца: пусть русалки их там найдут. Небо хочет на нас упасть – в сером Лондоне вновь дожди. Я не буду тревожить вас, только вечера ты дождись…
Я срезаю ему букет, только руки дрожат слегка: нужно срочно исчезнуть мне, так, чтоб он не решил искать. Дом наш темен и страшно тих, тишина ведь смеется злей…
Я чуть-чуть помолюсь за них и уйду в тишину полей.
QRCode

Просмотров:25 717 +16 за сегодня
Комментариев:163
Рекомендаций:5
Читателей:362
Опубликован:04.11.2014
Изменен:11.12.2014
Иллюстрации:
Всего иллюстраций: 1
От автора:
Немагическая AU, ООС Северуса (кое-кто настаивает, что его тут нет, но на всякий случай - а я предупреждал!). Сиквел к фанфику "Лунные лилии".
ООС возрастов (смотреть в приквеле)

http://s017.radikal.ru/i426/1411/b7/0e2606767809.jpg - коллаж
Благодарность:
Моей любимой бете, которая все-таки заставила меня написать проду про Томми) Тоталус любит Элис!
Подарен:
Птица Элис - Родная, ты просила проду про Томми? Вот тебе прода про Томми! Сама нарвалась, хе-хе.

Лунные лилии

Немагическая AU про Северуса и Луну

Фанфики в серии: авторские, макси+миди, все законченные Общий размер: 911 Кб

Скачать все фанфики серии одним архивом: fb2 или html

Отключить рекламу
Предыдущая глава  
↓ Содержание ↓
  Следующая глава

POV Лили

Жизнь в клинике вообще замерла, едва-едва сонно шевелясь и намекая, что совсем не была бы против встряски.

Но ничего не происходило.

Теперь в "палате" нас двое — я и Луна. Точнее, трое — но Северус, не отходящий от Луны, настолько нем и печален, что вскоре перестает восприниматься, как нечто отдельное от Лу. Иногда забегает Томми — он, поганец, живет теперь под мостом и таскает на рынке яблоки и яйца для своих тварюшек, но возвращаться к Петунье отказывается наотрез. Я просто с ума схожу — мне снятся то хватающие его за руку копы, то инспекция, то сам сын, кашляющий и больной. Но прятаться Томми больше негде. Разве что, и правда, возвращаться в приют, к «добрым» психотерапевтам, воспитателям и уколам… Только бы побыстрее встать на ноги!

Виктор все так же заходит по утрам, меланхолично записывает, сколько раз я подняла свои коленки к груди и как долго терла суставы ладошками, но больше не пытается пощекотать мне пятку. Я не знала, что можно так скучать по обычному назойливому движению. Игорь задерживается немногим дольше — назначает новую процедуру или разрешает немного поплавать, но не более того. Я пытаюсь достучаться до Виктора в бассейне, жалуясь, что совсем не могу двигаться в воде сама, но он так и не спускается больше ко мне, предпочитая наблюдать с лавочки и протягивать полотенце, отворачиваясь. Да что такое происходит?

Это точно заговор.

Что ж, если мне не хотят говорить прямо, то я прибегну к любимому способу из детства — подслушиванию. К счастью, колеса кресла двигаются бесшумно по бетонному гладкому полу, и моторчик совершенно не жужжит, так что мне удается незамеченной подобраться к двери ординаторской и приникнуть к ней ухом. Удача!

Полчаса я откровенно скучаю — Виктор и Игорь обсуждают что-то медицинское, и я не понимаю этих слов и заумных выражений. Кажется, они говорят о Луне и возможных способах привести ее в себя. Да... Мне искренне жалко Северуса, но, похоже, Луна действительно вознамерилась уйти из этого мира с концами. Месяц она уже лежит тихая и бледная, будто неживая — подключенные к ней мониторы пищат ровно и спокойно, все показатели, как обычно, в норме. Северус, бедняга, совсем осунулся — сидит рядом, сгорбившись и уставившись на лицо Лу тяжелым, немигающим взглядом, будто пытаясь уловить малейшее движение просыпающегося тела. Тщетно. Если бы я только знала, чем обернется тот поцелуй!

Томми старается не появляться в клинике вовсе. Лишь иногда, если Северуса насильно уводит продышаться великолепный Люциус Малфой, Томми поднимается на второй этаж привычным ему способом — по подоконникам, и садится рядом с Луной сам. Я никогда не слышу, чтобы Томми что-то говорил, но почему-то у меня складывается впечатление, что он уговаривает Луну вернуться? Томми знает, что виноват — и пытается искупить свою вину. Все же он очень изменился с тех пор, как спрашивал, нельзя ли ему выбросить мертвую птичку в компостную яму...

— Игорь, я так больше не могу, — врезается в ухо тихий голос Виктора, и я вздрагиваю, прислушиваясь. — Сколько еще?

— Процесс восстановления затягивается, — замечает Игорь спокойно. — Я делаю все возможное.

— Ты МАЛО делаешь!

— А ты — слишком много, — парирует Каркаров, и я практически вижу, насколько он спокоен и сдержан.

— Не отступишься, да? — бессильно шипит Виктор.

— Я прекрасно тебя понимаю, но...

— Да что ты можешь понять! Ты всю жизнь один, как сыч, прячешься в своих бумажках и исследованиях, ни жены, ни девушки не завел, детей нет!

— Это так, — спокойно соглашается Игорь. — Но Долохова это мало волновало.

Тишина. Шаги.

Я едва успеваю отъехать от двери, но скрыться за углом — нет. Игорь прикладывает палец к губам, маня меня за собой. Я осторожно трогаю джойстики, понимая, что будет разнос. Ой, как же я так...

Игорь и я следуем в дальний конец коридора. Хлопнувшая за нами дверь попадает в унисон с грянувшим раскатом грома. Мы стоим на небольшом крытом балкончике без застекления, и здесь особенно чувствуется лзапах подступающей грозы.

— Небо хочет упасть, — глупо повторяю я выражение Луны.

Игорь достает пачку сигарет и чиркает

зажигалкой. Не знала, что Каркаров курит. Небо быстро темнеет — серая пена заполняет весь обозримый простор. Первые капли падают в пыль, отскакивая от нагретой земли, как мячики. Молчим.

— Как он?

— Держится, — кратко отвечает Игорь.

— Может быть...

— Нет.

Молчим. И ведь понимаю, что Игорь хочет воспитать в Викторе ответственность за пациента, сознание, что личное и профессиональное не должно смешиваться, но так больно... А я? Чем провинилась я?

— Мисс Эванс, я прекрасно понимаю ваши чувства, но Виктор чересчур пылок. Ему надо остыть и подумать головой, прежде чем что-то делать, а вместо этого он таскает в кошельке вашу фотографию и в ночную смену слишком часто ходит проверить мисс Лавгуд. Так нельзя. Я намерен выдержать характер.

Молчу. Игорь затягивается — его сигареты пахнут совсем не так противно, как те, которые смолил Джеймс. Поэтому я не кривлю нос и не отворачиваюсь — я стараюсь надышаться запахом грозы и ветра, пока не пришлось снова возвращаться в опостылевшую палату. Темнота, ливень. Мой сын сейчас ютится под каким-то мостом, обнимая и согревая своих змей. Где ты, Томми?..

— Вы когда-нибудь видели, как ваш сын летает, мисс Эванс? – вдруг переводит тему разговора Игорь.

Молчу. Как еще можно ответить? Конечно, не видела. Люди не могут летать, как птицы, и крыльев у нас нет. Просто Томми очень легкий и юркий, вот и не разбивается, даже спрыгнув со второго этажа, даже спрыгнув спиной вперед — просто перевернется, спружинит о землю ногами, отряхнется и убегает.

— Не видела.

— А я видел, — затягивается Каркаров.

Вытаращиваюсь совершенно неприлично. Игорь, что вы курите?

— Не смотрите на меня, как на сумасшедшего, мисс Эванс. В тот день, когда ваш сын залез к вам на второй этаж, я сидел в кабинете этажом ниже и видел его. На стене с той стороны нет ни пожарной лестницы, ни выступающих кирпичей. Томми просто запрыгнул на подоконник нижнего этажа и закинул себя на подоконник второго. Будто он весит каких-то пару фунтов.

— Томми и вправду очень легкий... — растерянно замечаю я.

Игорь выпускает еще колечко дыма:

— Это здесь ни при чем, мисс Эванс. Все дети умеют летать. Вы что, никогда не лазили по деревьям? Хотя да, вы девочка. Тогда спросите вашего друга Северуса, мог ли он в детстве забраться на дерево, макушкой дотягивающееся до третьего этажа, и спуститься оттуда, не поцарапавшись? Скорее всего, он ответит утвердительно.

— Отец бил его, — помолчав, признаю я. — Северус, и правда, спасался, залезая на старую грушу.

— Вот видите...

Игорь долго молчит, гипнотизируя взглядом хлещущие оземь струи дождя. Города не видно за пеленой ливня — ни ветра, ни грозы, есть только тугие струи, барабанящие об асфальт и оставляющие в лужах рябь и фонтанчики.

— Помните лилию на моем столе?

Киваю. Да, у Игоря в вазе стоит веточка лунных лилий.

— Странно только – откуда? Ведь Луна уже месяц лежит в летаргии.

— Эту веточку мисс Лавгуд приносила, когда вас только готовили для операции. Я не разрешил поставить цветок рядом с вами, потому что боялся аллергической реакции. Но ведь уже месяц прошел. А лилию будто едва срезали.

— Луна умеет немного... чтобы цветы не вяли, — ошарашенная логикой Игоря, подтверждаю я.

Мне нечего сказать против, потому, что он ПРАВ! Цветы Луны, даже будучи срезанными, стояли в вазах в три-четыре раза дольше, чем мог бы стоять обычный цветок. Когда я пыталась допытаться, что Луна добавляет в воду, она лишь растерянно улыбалась и пожимала плечами. Ее лилии будто светились изнутри, розы — и мелкие кустовые, и роскошные, крупные, махровые цветки — благоухали так, что тысячи парфюмеров Парижа душу бы продали за секрет этого аромата. Луна никогда не пыталась выращивать цветы для любых магазинчиков, кроме своего, а сама продавала цветы за символическую стоимость, зато букет умела оформить так, как ни в одном магазине флористики не оформили бы. Никогда ее цветы не застаивались в магазинах подолгу. А еще Луна — сама не знаю, как у нее это получается — будто умеет упросить цветок зацвести невовремя. Иначе как объяснить тот факт, что перед днем рождения Нарциссы Малфой, будучи приглашенной к мистеру Малфою вместе с Северусом, Луна потрогала горшочки, стоящие на подоконнике — а наутро распустились все орхидеи, которые миссис Малфой собирала много долгих лет? Ведь Луна не пользуется ни новомодными удобрениями, ни специальными лампами... Только руки и обычная вода...

— Виктор, ваш сын, мисс Лавгуд... Знаете, я раньше считал термин "дети-индиго" псевдонаучным. А сейчас... В конце концов, каких-то триста лет назад человечество и помыслить не могло, что однажды мы будем летать на железных птицах, а в еще более глубокой древности даже огню поклонялись, как божеству. Почему-то нынешние ученые возомнили, что знают все, и отрицают существование детей, которые могут обладать "аурой цвета индиго". Конечно, цвет ауры — полная чушь. И всякие популярные нынче шоу экстрасенсов – такая же глупость. Но я смотрю на вашего сына, мисс Эванс, смотрю на Виктора, и вижу одного и того же человека — живущего в клетке собственного тела, как в тюрьме. Таким детям мало этого мира, они стремятся вспомнить, откуда пришли и куда уйдут после смерти. Никто и никогда не сможет доказать, что не существует такого места, где люди умеют ходить по воде, летать и никогда не взрослеть. Ни один из взрослых... Никогда.

Меня перебирает мелкая дрожь. Все это звучит, как ересь. И тем страшнее, что Игорь прав. Люди не умеют разговаривать со змеями так, чтобы змеи понимали и отвечали. Люди не умеют летать. Невозможно заставить цветок распуститься одной силой воли. Трудно поверить, что действительно существует что-то, выходящее за грань понимания. Но тогда... Тогда что же за мир я видела в зрачках Виктора?

— Дожди все чаще, мисс Эванс, — негромко говорит Игорь, остановившимися глазами глядя на ливень за окнами. — Грозы все громче. Человечество достаточно травило Землю, чтобы она терпела и дальше. Наше поколение исчезнет, как исчезли сотни поколений до нас. Но у детей -"индиго" родятся свои дети, а у тех детей — свои малыши. Станет куда больше людей, спокойно разговаривающих с животными, гуляющих по ночам по потолку, протирающих звезды на ночном небе... Нет, мисс Эванс, я не сошел с ума. Эти сказки — на самом деле предсказание будущего земли. Все они — Питеры Пэны: и ваш сын, и Виктор, и мисс Лавгуд... Все они не повзрослеют никогда. И однажды — я вижу это так же ясно, как вас — вернутся на Землю те, кого в средних веках инквизиторы отправляли на костер.

Небо вспучивается, булькает и исторгает из себя яркую, мохнатую молнию. Через мгновение тучи взрываются звуком, будто ставя мощную точку ко всему сказанному. Игорь молча тушит сигарету о поручень балкончика и берется за ручки моей коляски:

— К вам кто-то ломится в дверь черного хода, мисс Эванс, — криво усмехается он, перегнувшись через перила на пару минут. — Простите старика за его бредни.

Ломилась Петунья. Она, чопорно сжав сумочку тщательно наманикюренными некрасивыми пальцами, окидывает недоверчивым взглядом Игоря, приглашающего ее войти, хмыкает, видимо, уже составив свое мнение о докторе, и смотрит на меня:

— Молодец.

В одно короткое слово Тунья умудряется вложить и язвительность, и упрек, и обвинение — что угодно, кроме поддержки. Она сама везет меня в палату — и я сразу чую разницу между спокойными руками Игоря, заботливыми — Виктора, твердыми — Северуса, и руками сестры. Даже на колесах я не чувствую себя устойчивой: она толкает коляску рывками, будто намекая на свой героизм и "ах, как мне тяжело, но я буду толкать чертову коляску, потому что ты — моя сестра, конечно, не заслужившая этого". Хочется стукнуть ее, но я не достану. Впрочем, пусть толкает — незачем ей знать, что я спокойно могу кататься сама.

Затолкав коляску в проем палаты, Петунья поджимает губы:

— Он что, и тут тебя стережет? — кивает она на Северуса, задремавшего на своем посту.

К счастью, Тунья не знает Луну и действительно думает, что Северус здесь по мою душу. Грозно шикнув – нечего будить бедного Северуса, он и так почти не спит — указываю сестре на ширму, за которой прячется моя кровать. Пожав острыми плечами, Тунья проходит туда...

— Ой, — слышу я голос сына.

— Томми!

Ребенок кидается мне на шею, злобно поглядывая на Петунью.

— Промокший совсем, замерзший, — мои руки трясутся, когда я стягиваю с Томми набравшую воды курточку. — Ты как тут оказался?

Давно сидишь? Может, Виктора позвать? Пусть тебе какао сварит!

— Нормально, — шмыгает носом Томми. — Я незамерзающий. Есть хочу только.

— Я так понимаю, я здесь лишняя, — чопорно высказывается Петунья.

Ох, опять ее взгляд в стиле "моя сестра меня не замечает, но я гордая и вполне могу обойтись без нее, если захочу". Пожав плечами, указываю на стул. Тунья садится, сложив руки на коленях и выпрямившись так, будто палку проглотила. Томми устраивается за моей спиной, обнимая за шею и не отпуская ни на секунду.

— Как ты... здесь? — вежливо интересуется Тунья.

— Нормально, — ровно отвечаю я, поглаживая замерзшие ручки Томми. — Ем, сплю, лечусь.

— Скоро ли встанешь на ноги? — так же официально спрашивает сестра и срывается на шипение: — Мать с отцом с ума сходят, седеют, деньги последние собирают, чтобы доченьке в Лондон переслать, а доченька по мужикам пошла, оказывается?

— Томми, выйди, — каменею я.

Мой сын очень хорошо знает, когда я шучу, а когда лучше сразу слушаться. Вот и теперь он выскальзывает из палаты тихо и незаметно, а я дергаю джойстик, придвигаясь к сестре вплотную, и шиплю ей в лицо:

— Лучше было, если бы они знали, что я безногая, незамужняя мать-одиночка?

— Все решаемо, — фыркает Тунья. — Можно было бы найти сидячую домашнюю работу, ну, мужчины — дело трудное в твоем положении... А мальчишку сдать обратно — вот и нет проблем.

— Сдать Томми? Ты в своем уме, дорогая? — изумляюсь я.

— Я в своем, а ты? Мальчишка избалован, нагл, озлоблен. Он постоянно пугал Дадличку! — кудахчет сестра. — Вернон пытался его к работе по дому приставить, так этот негодяй сломал отличный немецкий тостер, совсем новый блендер и забил какой-то гадостью сливное отверстие раковины! За него постоянно приходилось краснеть перед соседями!

Прикрываю глаза, пытаясь успокоиться. Прости меня, мой нерожденный сынок, но лучше так, чем, если бы ты выжил и попал к такой вот тетушке. Жил бы в чулане, сутками прибирался в доме, терпел ее свиненка-сына и не смел бы носа на улицу высунуть! Ужас какой! Хорошо, что Томми не из тех, кто позволит над собой измываться!

— И вообще, — продолжала увещевать меня Тунья, — он наверняка с дурной наследственностью. Да кроме школы святого Брутуса, никуда его учиться не возьмут! И вообще — зачем тебе чужой ребенок? У тебя есть племянник! Родной!

— Мам, дождь кончился, пойдем дышать воздухом! — радостно улыбается Томми, заглядывая в дверь, и Тунья, наконец, затыкается.

Не намеренная больше слушать сестру, которую, кстати, никто не звал в клинику, спускаюсь на лифте и выезжаю на парадное крыльцо — небольшое и удобное. Томми, болтая ногами, сидит на перилах и рассказывает, что Базиль и Нагини решили попробовать снова и выбрали уже место для кладки, и что в этот раз он костьми ляжет, но их змейки вылупятся! Я слушаю Томми, любуюсь его вдохновленным лицом и думаю: да пусть он трижды с дурной наследственностью. Он — мой сын! Он — мой единственный, любимый сын!

Через полчаса спускается Тунья.

— Вернон звонил, — заявляет сестра.

Мы еще пятнадцать минут сидим на солнечном крылечке, любуясь умытыми кустами и лужами. Тунья трещит о своем Дадли, не умолкая, и я уже начинаю засыпать. То ли во сне, то ли наяву я вижу смеющегося Томми, протягивающего мне маленьких новорожденных змеек в золотистой чешуе. За спиной Томми – огромные перепончатые крылья, отливающие изумрудной чешуей. Не знаю, прав ли был Игорь, или уставший доктор просто поддался полету фантазии, но я хочу верить в его сказку, я хочу верить, что мой ребенок – не такой, как все, что он не вырастет унылым взрослым, зацикленным на работе, обязанностях и фальши. Томми смеется, и гладит своих гадючек, и зовет меня:

— Мама!

Я улыбаюсь. Томми хмурится и снова зовет. Странно. Его голос не звучит в моей голове, он доносится откуда-то снаружи…

— Мама!

Вскинувшись, я вижу, как мой Томми бежит от ограды больницы ко мне, а за ним спешит какой-то чужой человек. Петунья напряженно следит за мальчишкой, и я догадываюсь обо всем сразу и отвешиваю ей пощечину, холодея от ужаса:

— Ты — мразь! — кричу я на сестру, дергая кресло к лестнице. — Томми, Томми, скорее!

Вовсе не Вернон звонил Петунье. Это Петунья звонила в службу опеки. Обозленная выходками Томми, она решила сама навести порядок в моих делах. И вот сейчас мой сын во весь опор летит по лужам, разбрызгивая воду ботиночками, но ведь разве обгонишь взрослого мужчину?

— Томми!

Я рыдаю от бессилия — нет пандусов! Нет пандусов, чтоб их! В отчаянии я пытаюсь съехать прямо по ступенькам, коляска переворачивается, я падаю и больно ударяюсь боком. В глазах темнеет, но надо ползти. Я вцеплюсь этому ублюдку в ногу зубами, и пусть он отпустит моего сына! Ах, где сейчас его гадюки, когда они так нужны? Строят свое гнездо, забыв о своем повелителе-драконе?

— Томми!

Его уже волоком тащат к калитке, хотя

Томми извивается, как уж на сковородке и, кажется, сам вцепляется зубами в руку инспектора.

— Оставьте моего сына в покое!

Петунья напряженно следит за борьбой инспектора с ребенком и даже не делает попытки помочь мне подняться. Хлопает дверь. Я слышу голос Виктора. Услышал, спустился за мной! Но мне некогда ждать, пока помогут и поднимут, пока догонят и отобьют моего ребенка у чужих людей... Я поднимаюсь на колени, нечеловеческим усилием перевернувшись, подтягиваюсь на перилах крылечка, отталкиваюсь…

Мои мышцы вспоминают.. Напрячь носок, оттолкнуться, выбросить голень вперед, опустить ногу, напрячь бедро другой ноги, перенести тяжесть… Судорога скручивает уснувшие, казалось бы, навсегда мышцы, адская боль заставляет застонать, но я все же бросаю тело вперед, пробираясь через вязкий воздух – шаг, два, три… И лишь в последний момент ощущаю на себе добрые руки Виктора, поддерживающие и не дающие упасть. Выскочивший следом Игорь легко догоняет инспектора и перекрывает выход:

— Еще шаг — и вам придется познакомиться с моим адвокатом, — предупреждает Каркаров, дергая Томми на себя. — Люциус Малфой будет счастлив узнать, что инспектор опеки ведет себя с детьми подобным образом и имеет наглость забирать их на глазах матери-инвалида.

— Она — не мать, — открывает рот инспектор. — У нее нет документов на ребенка.

— Она сейчас встала из инвалидного кресла, мистер. Руки прочь от мальчика.

Покосившись, инспектор отпускает Томми, и тот со всех ног кидается ко мне, вцепляясь в адски болящую от судороги ногу:

— Мамочка-а-а-а!

Петунья мнет сумку, потихоньку отходя назад, но я замечаю ее маневр и поднимаю голову:

— Тунья...

Сестра подбирается, затравленно озираясь.

— Спасибо.

— Спасибо? — непонимающе переспрашивает Петунья. — Но...

Виктор держит меня, но все же — я стою. Я стою на своих ногах, и я чувствую боль — благословенную боль в отвыкших от движения мышцах. Томми подкатывает коляску, и Виктор усаживает меня туда — мягко и осторожно. Потом опускается на колени, снимает с меня легкий кед и говорит:

— Давай же, Лили. Еще раз. Для меня.

И я, медленно вспоминая похороненные надежды, сгибаю пальцы.

Два раза.

Глава опубликована: 09.12.2014


Показать комментарии (будут показаны последние 10 из 163 комментариев)
Добавить комментарий
Чтобы добавлять комментарии войдите

Если вы не зарегистрированы, зарегистрируйтесь
Предыдущая глава  
↓ Содержание ↓
  Следующая глава

Отключить рекламу
Закрыть
Закрыть
Закрыть
↑ Вверх