Огонь ее волос (гет)

Но в этой смертной мгле

Огонь ее волос пребудет с нами.

Д.Г. Россетти

Июль, 1946

1

Том пружинистой походкой идет по нагретому асфальту Флит-стрит. В новеньком черном костюме, только вчера полученном у мадам Малкин, самую малость жарковато. Но Том не снимет пиджак — нет, пусть весь грязный, покореженный глупой маггловской войной Лондон видит: вот идет самодостаточный и свободный человек.

Работа в "Горбин и Бэркес" стала распахнутой дверью из клетки, в которой Том прожил всю свою прежнюю жизнь. Сперва толстые, в кулак шириной, прутья в ней отделяли его, приютского оборвыша, от всех удовольствий, какими наслаждались дети, чьи жизни текли в кругу семей с мамами и папами. Настоящими. Не теми воображаемыми, что придумывали себе приютские клопы. Затем — прутья сузились, но не исчезли — он провел семь долгих и плодотворных лет под невидимым надзором Дамблдора и Диппета, в итоге обведя обоих вокруг пальца.

Да!

Вокруг пальца.

Том мстительно улыбается.

Диппет — болван. Олух, неспособный видеть и понимать истинную сущность своих учеников, и совершенно безобиден.

Другое дело — Дамблдор. Улыбается приветливо, говорит невозмутимо, но глаза — ледяные. Глаза видят Тома насквозь, вспять, до самого приюта, и поэтому он так яростно ненавидит профессора.

Дамблдор — опасен, но у него есть серьезный изъян. Несколько изъянов.

Том слегка ускоряет шаг и, пройдя по широкому Стрэнду, наконец сворачивает на Эссекс-стрит.

Улица полупуста и прохладна: солнечные лучи падают лишь на верхние окна домов. Редкие прохожие задерживают на нем ленивый взгляд, но их уже не удивить его внешним видом: на Эссекс-стрит живут богачи.

Том останавливается и довольно рассматривает свое отражение в мутноватом стекле первого этажа. Потом, подумав, проводит гребнем по прилизанным волосам: такому трюку укладывать прическу он научился у одного из постоянных клиентов "Горбина и Бэркеса".

Безупречен. Готов услужить. Обаятелен и предупредителен.

Том легко взбегает по ступеням крыльца и стучится в дверь, взявшись за кольцо в виде разинутой львиной пасти.

Пожилая степенная горничная проводит его в гостиную, предупредив, что миссис Роули задерживается с покупками в Хэрродс, и оставляет одного.

Том вальяжно прохаживается по просторной прямоугольной комнате с лепниной на белоснежном потолке, явно восстановленном после бомбардировок, и без интереса рассматривает светлые обои в мелкий цветочек, фортепиано у окна, рядом с длинным диваном, и несколько пейзажей в золотых рамах. На каминной полке стоят безделушки: фарфоровые статуэтки пастушков и вазочка из голубого стекла с одиноким цветком лилии.

Позади Тома раздается необычный топот, и он резко и настороженно разворачивается: перед ним стоит овечка. Одна из ее ног, очевидно, когда-то была сломана и криво срослась.

— Фиби, Фиби, куда ты побежала, негодница?

В гостиную торопливо входит высокая стройная девушка лет восемнадцати или девятнадцати, ее рыжие волосы медными волнами лежат на плечах. Белое платье с голубым поясом и синим кружевом на рукавах придает свежесть ее юному лицу с редкими звездами веснушек.

— О, прошу прощения, вы наверное пришли к тете, — произносит она смущенно. — Моя Фиби сбежала из-под присмотра, а я не хочу, чтобы она испортила что-нибудь в доме.

— Овечка? — Том приподнимает брови, без всякого стеснения глядя на девушку. — Я думал, девушки предпочитают козочек.

Он уже и позабыл имя девочки из приюта, которая где-то раздобыла потрепанную книгу про какой-то французский собор и всем говорила, что она Эсмеральда с воображаемой козой.

Девушка смеется и протягивает ему руку.

— Козы — приспешники Дьявола... Ада Роули, позвольте представиться, раз уж мы нечаянно столкнулись. Я недавно окончила женскую старшую школу в Эдинбурге и приехала поступать в королевский колледж искусств, вот, теперь живу у тети.

Том охотно пожимает теплую нежную ладонь, мгновенно сообразив, что девушка может ему пригодиться. Любые связи сейчас окажутся невероятно полезными.

— Искусство, — произносит вслух с ноткой сожаления в голосе. — Я бы с удовольствием узнал как можно больше о нем, но не имею возможности. Жаль!

Ее ореховые с зелеными крапинками глаза окидывают вопросительным взглядом его фигуру. О нет, она никогда не узнает, с какого дна он поднялся.

— Чем же вы так заняты, мистер...

— Марволо, Том. Специализируюсь на магических артефактах.

На лице Ады проступает благоговейное выражение. Том сдерживает усмешку, он угадал верно: она — презренный маггл, но восхищена магией, ведь ее тетка — волшебница.

— Вы умеете колдовать, мистер Марволо? — интересуется Ада с нескрываемым любопытством, поглаживая овечку по голове. — Я слышала, что обычным людям нельзя показывать волшебство, что это запрещено вашими законами. Но артефакты, наверное, не нарушают никакого правила?

— Полагаю, нет.

— Вы знаете какие-нибудь любопытные истории, связанные с ними?

— Множество.

— Я бы с удовольствием послушала вас, — застенчиво улыбается Ада. — Видите ли, я увлечена прекрасным, но другой жизни не знаю. Как говорил Оскар Уайльд, "жизнь подражает искусству", и все, что есть сейчас важного для меня — лишь подражение. Я только делаю неуклюжие попытки найти свой собственный голос среди тех, что уже прозвучали на весь мир. Я совсем не знаю Лондон, у меня здесь нет друзей, никого, кроме тети. А вы, напротив, наверняка имеете огромный круг знакомств.

— Я бы так не сказал. Я довольно занятой человек, мисс Кроули. — Том выдерживает короткую паузу, наслаждаясь огорчением в ее глазах, потом добавляет: — Однако для вас я готов сделать исключение. Вы знаете о том, чего не знаю я, и наоборот, следовательно, мы полезны друг другу. Кроме того, я никогда не встречал прежде девушки красивее вас.

Том уверен, что она примет его комплимент так, как следует: его обаяние никогда прежде не подводило его. Он всегда получает то, что хочет, потому что женщины так презрительно падки на лесть.

Щеки Ады предсказуемо розовеют.

— По вторникам и четвергам я занимаюсь на вступительных курсах, а после я обычно гуляю по городу. Если бы вы захотели составить мне компанию, я была бы крайне вам признательна. Вы ведь выросли в Лондоне, я полагаю?

— Абсолютно верно, мисс Роули. Вы наблюдательны.

В ее глазах отражается удовольствие: и от его согласия, и от полученного комплимента. Том не очень хорошо разбирается в вариациях родного языка, но улавливает шотландский акцент в ее речи, зная о его существовании только лишь из-за жителей Хогсмида.

— Подождите минуточку, я напишу вам адрес.

Том смотрит на ее склоненную над столом фигуру и невольно любуется плавными изгибами линий, четко очерченным овалом лица, упавшими на грудь прядями огненных волос. Он не испытывает вожделения, потому что категорически отрицает плотские утехи. Люди постоянно увлекаются страстями, и страсти уводят их от цели и предназначения.

— О, а вот и тетя вернулась. — Ада подходит к окну и на мгновение отодвигает кружевной тюль. Слышится звук работающего мотора. — Я не стану вам мешать. До встречи, мистер Марволо.

Том провожает ее самодовольным взглядом. В самом деле, как легко жить, когда никакие сердечные привязанности не мешают твоему разуму оставаться кристально чистым. Никакие приторные сказки про любовь не заставят его свернуть с истинного пути, который он давно выбрал.

Присцилла Роули встречает его по-деловому сдержанно, но в ее голосе слышатся приветливые интонации. Она работает в Министерстве магии в отделе международного магического сотрудничества, и должность обязывает ее иметь некоторые дела и связи в мире презренных магглов.

Ее коричневого цвета платье обманчиво простотой своего кроя: оно сшито в дорогом отелье на заказ и стоит не меньше двухсот фунтов. Том помнит, как неопрятные приютские девочки наперебой обсуждали разноцветные платья, появлявшиеся в чистеньких витринах.

— У меня не так много времени, мистер Марволо, поэтому перейдем сразу к делу. — Миссис Роули бросает взгляд на изящные золотые часики на запястье. — Пройдемте в мой кабинет, пожалуйста.

Миссис Роули снимает с шеи цепочку с ключиком и направляется к шкафу из орехового дерева, стоящему у дальней стены.

Том терпеливо ждет, заложив руки за спину. Кабинет не отличается ничем от десятка уже увиденных им прежде, все те же выставленные напоказ безделушки: картины со сценами охоты, ангелами и старцами, старинное оружие над диваном и оленьи рога, тщательно избавленные от пыли ловкой горничной, массивная мебель. Нелепые доказательства того, что когда-то давно одна семья стала важнее другой по не менее нелепой причине. Презирая их, как втайне презирает богачей любой выросший в приюте ребенок, Том учится у них превосходству.

— Взгляните, мистер Марволо, — миссис Роули наконец кладет на стол шелковый мешочек и тянет за ленту, — только наденьте перчатки, пожалуйста. Оно проклято, и проклято очень давно, предположительно в пятнадцатом веке или даже раньше. Оно убило восемнадцать магглов, и последней его жертвой стала жена моего брата, Тереза. К сожалению, ни я, никто другой не знает, как излечить человека после поражения проклятием. Бедная Тереза умерла в мучениях, а Ада осталась без матери в десять лет... Я бы хотела избавиться от ожерелья. Оно пришло в нашу семью двести лет назад, но не принесло ничего, кроме смерти.

Том бесстрастно натягивает белые хлопковые перчатки.

— Сколько вы хотите за него, леди Роули?

— Две тысячи галеонов, — отвечает она, и по тону Том понимает, что ответ был заготовлен заранее. — Вещица уникальная и опасная. Другой такой не найдется.

Опаловое ожерелье слабо дрожит в его руках. Убийственная красота. Том чувствует мощь проклятия, его смертоносность, и тело его отзывается пробежавшим холодком удовольствия.

— Я поговорю с мистером Горбином, миссис Роули. Вещь действительно ценная и нуждается в тщательном присмотре. Вы говорите, она убила восемнадцать магглов?

— Четверых только в моей семье, в разных поколениях, а остальную историю я узнала сама с помощью архивных документов, могу предоставить их копии, если хотите. — Миссис Роули убирает ожерелье обратно в мешочек и снимает перчатки. Скорее всего, из драконьей кожи. — Я понимаю, что цена кажется вам высокой, но сейчас времена непростые, всем требуются деньги. Однако я готова обсудить вопрос торга.

Том покидает дом, убрав предложенные миссис Роули документы в свой коричневый кожаный портфель, который в уменьшенном виде всегда хранится в его внутреннем кармане.

Почувствовав пристальный взгляд, Том останавливается и поднимает голову. Из окна второго этажа улыбающаяся Ада застенчиво машет ему рукой.

Том слегка склоняет голову набок, но не улыбается в ответ: женщины сходят с ума от мужской загадочности и умеренной холодности.

И беспечной походкой уходит прочь.

В Лютном переулке всегда грязно и темно, вонь от лавки с летучими мышами и магазина волшебных гробов вызывает в Томе бурлящее раздражение. Будто никому, кроме него, нет дела до омерзительных запахов, от которых слезятся глаза!

И он зло хлопает дверью магазина, пытаясь отрезать себя от всех уличных нечистот.

— Ну, мальчик, что тебе удалось разузнать? — Мистер Горбин снимает волшебные очки и складывает их в потертый футляр.

Всегда лебезящий и деловой перед посетителями, наедине со своим партнером и работником Горбин превращается в хитроумного и расчетливого человека. Его внешний вид обманчив: замасленный коричневый пиджак и поношенные брюки, жидкие волосы с проплешиной на затылке создают впечатление маленького человека, в то время как на его счету в Гринготтсе лежит целое состояние. Том знает о нем лишь потому, что Горбин однажды уверял Бэркеса в том, что они имеют возможность выкупить Руку Славы.

Том с готовностью щелкает серебряными застежками портфеля и извлекает документы в тусклый свет магазина.

Горбин немедленно раскладывает их на столе и, молча изучая, потирает обросший щетиной подбородок. Повертев из стороны в стороны рисунок артефакта, он негромко замечает:

— Любопытно, весьма любопытно. Я наслышан об этом ожерелье, однако до сегодняшнего дня не верил в его существование. Молодец, мальчик, находка необыкновенная, и мы обязаны заполучить ее в магазин. Сколько просит владелица?

— Две тысячи галеонов.

Горбин отрывается от созерцания рисунка и смотрит на Тома исподлобья.

— Две тысячи? Безумие.

— Я тоже так полагаю, сэр. — Том вспоминает озабоченное лицо миссис Роули. — Но мы обсудили возможность торга.

— Замечательно! — Горбин воодушевленно потирает ладони. — Ты предложишь миссис Роули тысячу галеонов. Если она не согласится, мы попробуем слегка надавить на нее, тактика действий тебе известна.

Том понимающе кивает. Он готов.

2

Сверившись с адресом, написанным круглыми буквами на листке, Том останавливается на углу Пикадилли и Саквилл-стрит, возле здания Королевской академии художеств.

На губах его играет тонкая усмешка.

В свои девятнадцать он впервые пришел на встречу с девушкой, которая непременно сочтет ее свиданием. Благоразумно отрицая плотскую сторону своей жизни, Том тем не менее наблюдал за чужими увлечениями в Хогвартсе. Именно там он и пришел к выводу, что страсти забивают головы людей лишними мыслями, и все жаркие поцелуи, прогулки вблизи Запретного леса и кража цветов в оранжерее школы заканчивается одним и тем же: расставанием или свадьбой, детьми, скукой супружеской постели и, наконец, разочарованием. Все эти годы, все эти усилия необходимо потратить исключительно на себя и свой успех, свое возвышение.

Однако частые насмешки и оскорбительные намеки Горбина на неопытность Тома в том числе в любовном вопросе порой заставляют того задуматься о привычных человеческих чувствах. Он называет их изъянами. И любовь, о которой столько всего говорят и пишут, занимает среди них центральную позицию.

Горбин как-то заметил, что всякий юношеский максимализм рано или поздно разрушается жизнью, а крайности превращаются в среднюю величину.

Том не верит ему. Он слишком хорошо помнит приютское время, чтобы забыть о своей главной цели: обрести власть и упрочить ее, возглавить и разделить ее с чистокровными, подчинить себе магглов и отомстить им — за многое.

Но что, если убедиться, если провести эксперимент сейчас, когда подвернулся прекрасный случай, что чувства не имеют над ним никакой силы? Если в нем и существует что-то человеческое, это необходимо обнаружить и уничтожить. Любовь слишком часто возникает в его мыслях как некий отстраненный и абстрактный объект, которого он будто боится, а лишние страхи ему ни к чему. Страх мешает человеку добиться желаемого, и окажется невероятно смешно, если все его цели окажутся под угрозой из-за нелепых эмоций.

Том замечает Аду раньше, чем она его, и примеряет на себя образ типичного дурака, которому есть дело до женщин. Хорошенькая она, ничего не скажешь: волосы будто огонь, вьются, талия тонкая, гибкая, девичья, и глаза ищут чего-то или кого-то, полные надежды.

— О, мистер Марволо, — Ада розовеет, наконец заметив его, — я целую неделю ждала нашу встречу, не могла сосредоточиться ни на чем другом. Я уже решила, что вы совсем не придете.

Уголки его губ вздрагивают. Разумеется, чтобы увлечь женщину, стоит сперва заставить ее поволноваться.

— Куда вы хотите пойти, мисс Роули?

— В сторону дома, здесь не очень далеко, я всегда хожу пешком: полезно для здоровья.

— Не рановато ли вам думать о здоровье, мисс Роули?

Она смеется в ответ и храбро сжимает желтый ремешок маленькой кожаной сумочки.

— У меня впереди много важных дел, для них требуются силы.

— Каких же, например?

— Работа во благо нашей раненой страны, забота о муже, появление малышей — мало ли у женщин хлопот на протяжении всей жизни.

Том кисло улыбается, но тут же исправляется, одарив ее восхищенным взглядом.

— Так вы мечтаете о семье, мисс Роули. Я полагал, сейчас все стремятся стать незаменимыми и нужными в первую очередь для страны. Взгляните, как пострадал Лондон.

— Да, да, вы правы, — с жаром подхватывает Ада, невольно коснувшись его запястья, и тут же отдергивает руку, будто обжигается. — У меня сердце кровью обливается от мысли о прошедшей войне. Сколько жизней унесено, надежд — растоптано, сколько зданий превратились в руины... Я жажду как можно быстрее взяться за дело, я хочу стать архитектором, чтобы возводить новое. Будущее, понимаете? О, мистер Марволо, вы не понимаете...

— Вы совершенно правы. В искусстве я болван и только знаю, что вы очень красивы, мисс Роули. У вас необыкновенные глаза.

Том не врет. Зеленоватые огоньки в ее ореховых глазах завораживают. Удивительно, что и презренные магглы бывают красивыми: до сегодняшнего дня они все казались ему уродцами снаружи и изнутри.

— Хотите мороженое?

— Никогда не пробовал мороженое.

Ада смотрит на него недоверчиво.

— Какой вы необычный, мистер Марволо. И мне так нравится ваша загадочность, у меня от нее мурашки по коже, несмотря на теплый вечер.

Они сворачивают со Стрэнда и проходят в сквер Линкольнс-Инн, небольшой зеленый остров посреди каменных великанов города. На углу парка стоит лавка мороженщицы с крайне скудным выбором. Ада предпочитает ванильное, а Том без сомнений указывает на шоколадный пломбир.

— Я заплачу, — покровительственно произносит он, подбросив в воздухе монетки.

Одна из крошечных аллей парка почти пуста, только матери прогуливаются с детьми время от времени, да пожилые пары воркуют о своем, а густая зелень деревьев скрывает от посторонних глаз.

Мороженое Том находит слишком сладким. Жизнь в приюте сформировала специфические вкусовые предпочтения, и даже эльфы Хогвартса с их пирогами и пирожными не смогли ничего изменить. Простая и питательная еда — без излишеств — вполне его устраивает.

Ада достает из сумочки платок и промакивает губы, поглядывая на Тома.

— Вы не особенно многословны, мистер Марволо.

— Я боюсь сказать что-нибудь неподходящее в вашем присутствии, Ада. Кроме того, я действительно не любитель болтать попусту. Люди тратят чересчур много времени на ерунду, а жизнь мчится вперед.

Ее глаза блестят от удовольствия, и судя по выражению ее лица, она услышала далеко не все, что он сейчас произнес.

— Вы назвали меня по имени... Знаете, я наверное, скажу совершенную глупость, но не в моем характере скрывать тайны и бояться: на самом деле я очень смелая. Женщина, мечтающая возводить здания, не имеет права быть трусихой. Я в вас влюблена, мистер Марволо, с первого взгляда, с первой встречи: вы ворвались в мою жизнь, как вихрь, окружили меня, придали сил, увлекли. Я всю неделю думала о вас, я даже говорила о вас с тетушкой: она разделяет мои впечатления о вас, как о человеке респектабельном... Я чувствую в вас опору, я вижу, что вы не менее целеустремленный человек, чем я сама...

Том наклоняется и целует ее. Порыв выходит осознанным лишь наполовину и потому сердит его: все чувства должны подчиняться ему, а не подчинять.

Прикосновение губ к губам удивляет его откликом тела. По нему разливается не то тепло, не то лихорадочный озноб, во рту пересыхает от странной жажды, толкающей на продолжение поцелуя. Руки его неосознанно ложатся на талию Ады и привлекают ее ближе к себе.

— Вы сумасшедший, да? — порывисто спрашивает она и отстраняется, видимо, напуганная его неожиданным напором. — О, мистер Марволо...

— Зовите меня Том.

Он поправляет галстук-бабочку и усмехается. Прекрасно, просто восхитительно. С помощью магглы он поймет, что такого невероятного скрывается за плотскими наслаждениями, и растопчет их раз и навсегда. Тайна, которая уже раскрыта перед тобой, как раскрыт потайной ящичек шкатулки, перестает манить, а лишь докучает.

— Том, а вы сами о чем-нибудь мечтаете? — тихо интересуется Ада, когда они покидают укромную тень деревьев.

— Разумеется. Однако, если для большинства людей мечты представляют собой нечто невозможное и далекое, то каждая моя мечта — цель. Я иду к ней шаг за шагом, продумав путь до мелочей, а затем ставлю следующую цель.

— И к чему же вы придете?

Том несколько секунд обдумывает ответ.

— К справедливости, — изрекает он кратко.

— Какая прекрасная цель, — отзывается Ада мягко и, покраснев, берет его под руку. — В мире столько зла и страданий, ненависти и боли, что самое главное, к чему человеку стоит стремиться, это к доброте и справедливости. Мне кажется, мы постоянно забываем о наших ошибках, повторяем их вновь и вновь, убиваем друг друга на кровавых полях. Мы будто бы бежим по кругу и не понимаем, как его разорвать. Возможно, вы и станете тем человеком, который изменит нас.

Том насмешливо кривится, но Ада воодушевленно продолжает, не заметив усмешку:

— Мама умерла несколько лет назад, и она всегда хотела, чтобы из меня вышло что-то толковое. Я хорошо рисую, но решила вместо художницы стать архитектором, потому что толковость архитектуры хотя бы можно измерить.

— А после вы все бросите и выйдете замуж?

— Наверняка. Во всяком случае, невозможно быть хорошей женой и упорным творцом одновременно. — Ада неопределенно поводит плечом. — Но я не думаю, что пожалею. Почему не попробовать успеть все и на несколько лет отдать себя общему благу, а после — посвятить остаток дней семейному гнездышку? Вы скажете, что я чересчур мечтательна и наивна, пусть так. Я лишь говорю о том, чего бы мне хотелось, разве не все так поступают?

Вот именно, что все, думает Том отстраненно. Все жаждут лишь добиться этого мелкого, ничтожного, низменного счастья, которое превращает человека в серое безликое существо. Никакой индивидуальности. И эта глупая маггла собирается повторить путь сотен тысяч таких же хорошеньких дурочек. Поработает несколько лет, начертит никому не нужные чертежи, которые выкинут втихомолку в корзину для бумаг, потом бунтарски влюбится в Джона из соседнего отдела или в какого-нибудь Альберта своего круга, нарожает детей и усядется клушей вязать носки из шерсти своей сдохшей овечки.

Возле дома Роули они останавливаются и обмениваются взглядами. Ада — нежным и застенчивым, но полным воодушевления, Том же обдумывает дальнейшие шаги и потому кажется задумчивым.

— Если я поднимусь вместе с вами, миссис Роули не будет против уделить мне минутку?

Ада проводит его в ореховый кабинет и оставляет наедине с теткой, которая листает вечернюю газету. И Том подозревает, что от нее не укрылся взгляд из-под полуопущенных рыжих ресниц.

— Господин Горбин готов заплатить за ожерелье восемьсот галеонов.

— Восемьсот! Немыслимо. И это после того, как я рассказала вам о ценности ожерелья, — голос миссис Роули понижается практически до шепота. — Я готова снизить цену, но не настолько. Предложите мне тысячу восемьсот, мистер Марволо.

— Восемьсот.

— Тысячу семьсот.

— Восемьсот, миссис Роули, и ни кната больше. Мой хозяин довольно принципиален в вопросах цены, — настойчиво повторяет Том, вежливо улыбаясь. — Поверьте, вы не найдете покупателя с лучшей ценой, такие артефакты приобретают лишь опытные специалисты, а их практически не существует.

Миссис Роули смотрит на него исподлобья.

— Полторы тысячи — моя окончательная цена, так и передайте мистеру Горбину. И вот еще что, мистер Марволо... Видите ли, я понимаю, что моя племянница, доверчивое дитя, оказавшееся в большом незнакомом городе, для молодого человека вроде вас, респектабельного и имеющего определенное очарование, весьма привлекательна. Я полагаюсь исключительно на вашу порядочность, мистер Марволо. Ада приехала в Лондон, чтобы учиться, а не заводить романы с сотрудниками магических лавок.

"С сотрудниками магических лавок!"

Том повторяет это восклицание десяток раз, пока добирается пешком до Лютного переулка. Ничего, ничего, миссис Роули ведет себя так, как это положено чистокровной волшебнице, даже если она на самом деле полукровка. Том в некоторой степени одобряет ее принципиальность, но обещает себе отложить в памяти ее фамилию. Когда придет время его величия, он обязательно напомнит ей те неосмотрительные слова.

Выслушав Тома внимательно, Горбин недовольно постукивает пальцами по подбородку, расхаживая по тесному пространству магазина.

— Том, опаловое ожерелье обязано попасть в наш магазин. Такой артефакт невозможно упустить, мы никогда не простим себе ужасную промашку.

— Не беспокойтесь. У меня есть некоторые соображения, как осуществить ваше желание, сэр.

Горбин смотрит на него пристально, потом нравоучительным тоном произносит:

— Твои действия не должны привлекать внимание мракоборцев, мальчик. Все остальное меня нисколько не интересует.

3

Заполучить ожерелье можно несколькими способами, и Том некоторое время колеблется, размышляя, какой из них действительно не вызовет подозрений у мракоборцев. Попросив мистера Горбина запастись терпением, он продолжает уделять внимание девушке. Ада тянется к нему, начиная доверять все больше, и голова Тома быстро оказывается полна всякой девичьей чепухи. Какого цвета платья носят этим летом и какую изумительную щетку для волос она купила вчера в Хэрродс, как ей нравятся алые розы, цветущие в саду, и какую красивую ленту она купила, чтобы повязать на шею Фиби. Потом Ада смеялась над собой, говорила, что болтает глупости, и самое важное — то, что она полностью погрузилась в чтение основ архитектуры и что скоро у их группы будет первое серьезное задание.

Том невольно увлекся ее жизнерадостностью, при этом искренне презирая ее: мечты Ады — заурядные, в них чувствуется человеческая приземленность, стремление к универсалиям — миссис Коул любила это слово — и абсолютная неспособность взглянуть на мир холодными глазами. Ада — муравей в огромном муравейнике, думающий, что вот у нее-то все получится совсем не так, как у других. Не обыденно, а романтично, без разочарований, раз и навсегда.

И все же, вопреки презрению, спустя месяц их знакомства, Том начинает замечать, что внутри него — он не понимает, где именно — теплеет при встрече с Адой. И тепло ощущается, как небольшой мяч — или шар. Ее нежное лицо, ореховые глаза с этими зеленоватыми крапинками освещаются внутренним светом каждый раз, когда он встречает ее вечером после подготовительных курсов.

Как называют это люди?

Привязанность. Сродни той, что испытывает к Аде ее хромая овечка.

И осознание этой привязанности настораживает Тома. Неужели и он способен испытывать жалкие и низменные чувства, разделяя их с тупыми людишками?

Впрочем, он все равно сильнее всех чувств. Он разорвет их в любую минуту и лишь поэтому продолжает вести чертову игру.

— Попробуйте другой вкус, Том, — уговаривает его Ада, когда они в очередной раз оказываются возле фургончика с мороженым. — Вы всегда выбираете шоколадный, разве вам не хочется разнообразия?

— Нет.

Они сидят на скамье в самом отдаленном уголке парка. Теплый, почти жаркий июльский вечер наполнен влажным запахом недавно прошедшего ливня.

— Отчего же?

Том колеблется, глядя на нежный овал ее лица с россыпью веснушек, обращенный к нему. Он чувствует, что наступает странное, неприятное и будто неизбежное мгновение, когда ему действительно хочется сказать всю правду другому человеку.

— Я вырос в приюте, Ада, а приют учит аскетизму: и внешнему, и внутреннему. Стоит к нему привыкнуть, и любые излишества кажутся абсолютно бесполезными. Я говорю не только о еде. Приютским детям нельзя подавать ни сострадание, ни сочувствие, ни ласку, ни любовь. Им полагается ровно столько, сколько отсчитывается на них государством, а в счетах чувства не прописаны.

Ада смотрит на него с пониманием, но без жалости. Пожалуй, жалости бы он и не вынес: она лишь порождает в нем ярость, требующую убивать.

— Том... Значит, вас никто прежде не любил? — и щеки ее становятся пунцовыми, как розы в ее маленьком саду. Но она бесхитростно продолжает: — Ты... Ты ведь и сам знаешь, что я люблю тебя. За твой ум и твою рассудительность, уверенность и надежность... Да нужно ли искать причину для любви?

— У всего на свете есть причина, Ада.

Она горячо возражает:

— Но не у любви. Любовь, Том, это самая загадочная вещь в мире. Она бывает вопреки всему — или совершенно естественна, она воскрешает — и губит. Она желанна и опасна, невинна и соблазнительна. Я часто мечтала о любви в темноте спальни, я лежала без сна и все гадала, в каком облике она появится, придет ко мне, и вот наконец ее нашла. В тебе. Мне хочется все делать для тебя и ради тебя, угадывать твои желания. Пусть я не владею магией, но я уверена, что твои умения защитят нас обоих от всякого зла.

Том с недоверием качает головой. И снова он думает об этом проклятом чувстве, которое навязывают ему с самого детства. Любовь! Нет никакой любви: есть желание обладать и управлять, извлекать выгоду и получать желаемое. Любовью называют попытку сковать человека и лишить его свободы навсегда.

Вместо ответа Том снова целует ее, ощущая, как трепетно и охотно отзываются ее губы на поцелуй, как все ее тело дрожит от волнения.

— И что же ты хочешь взамен на свою любовь? — тихо интересуется Том, предвкушая ответ и смакуя его.

— Ничего, кроме твоей любви, — отвечает Ада твердо, но в голосе мелькает явное недоумение.

Том приподнимает брови:

— Ничего?

— Любовь бескорыстна — если она настоящая. А я люблю тебя по-настоящему. Видишь, я даже так осмелела, что дерзко говорю тебе "ты".

Том хмурится. Не бывает в жизни ничего бескорыстного: любому человеку — от уличной проститутки до министра — что-то требуется, и получить требуемое возможно лишь с помощью других. Добровольно отдавать себя другому — ради чего?

Ради этого комочка тепла, появляющегося при встрече?

— Тебе, верно, трудно представить, что кто-то может принимать тебя таким, какой ты есть. — Ада касается ладонью его волос, с улыбкой взъерошивает их. — Ты вырос в кругу людей, которых держали, как животных в хлеву, лишь бы были сыты, лишь бы у них была самая плохонькая, но крыша над головой. Это не жизнь, это борьба за выживание: я слышала о приютах от отца, он в свое время работал с одним из инспекторов. Какие страшные вещи он рассказывал! Жуткие. Но поверь, Том, не все люди жестоки, не все желают причинить тебе боль. И мне кажется, что именно любовь и исцеляет такие страшные раны.

Том позволяет ей прикоснуться пальцами к своему лицу. Ада изучает его, лаская, в глазах ее проступает желание заботиться и оберегать.

Поверить? Поверить, что он интересен ей не благодаря своей магии, а просто как человек? Поверить, что если отбросить все лишнее, отрезать острой бритвой — он все еще окажется нужен ей?

Комок тепла внутри него дрожит — и будто нарастает.

— Что это? — Том указывает на золотую подвеску, выбившуюся у нее из-под голубого платья. Они бежали от ливня сюда, под густую крону деревьев, и совершенно запыхались.

Ада кладет на ладонь крошечный якорь с вкраплением рубинов.

— Подарок от матери на мое десятилетие.

Том пристально разглядывает украшение, будто должен узреть в нем какое-то откровение, потом бесстрастно произносит:

— Моя мать умерла, когда я родился. Боюсь, я никогда не имел шанса узнать, что такое любовь матери. И честно говоря, ничуть не сожалею. Я в ней уже не нуждаюсь.

— Мне кажется, это самая безусловная и всепрощающая любовь на свете.

— Тогда почему в приютах яблоку негде упасть?

Ада не находится с ответом. Разумеется! Потому что иначе ей придется признать, что все эти разговоры о любви, о всех видах любви, откровенная чушь. Люди бессердечно вышвыривают из своей жизни родителей, супругов и собственных детей, но книжки продолжают упорно верещать, что стоит только найти настоящую любовь, то все сразу изменится.

Том поднимается и с прохладой в голосе замечает:

— Пора возвращаться.

Свернув с шумной и освещенной Флит-стрит на узкую Эссекс-стрит, они окунаются в вязкий сумрак, прорезываемый лишь тусклым фонарным светом. Только рыжие волосы Ады различимы в полутьме, они напоминают маяк, притягивающий путников и обещающий спасение.

Ада поднимается на ступеньку и протягивает Тому ладонь.

— Пойдем со мной, я уверена, тетушка не рассердится. Вечер еще не поздний, поговорим в уютной гостиной. А после подадут восхитительную запеченную рыбу, я ее с детства люблю.

Он отрицательно качает головой.

— У меня дела.

— Значит, до завтра?

— Я буду занят. — Том равнодушно смотрит на ее огорченное лицо. Что же, если она так стремится любить его, пусть доказывает свою решимость словами. — Но после ваших курсов вы можете заглянуть ко мне, это недалеко, на Тоттенхем-корт-роуд, серый дом с колоннами, звонок номер пять.

— Я приду, — после непродолжительного молчания произносит она и вдруг указывает на темный асфальт. — Взгляните, какая забавная игра света: у вашей тени будто рожки на голове... Ну, до завтра!

Ада легко взбегает на верхнюю площадку крыльца и закрывает за собой дверь. На мгновение ступени освещаются узкой полоской света, в матовом стеклянном узоре мелькает огонь волос, а после свет в холле гаснет.

Том остается в сумраке один и медленно переводит взгляд на свое едва различимое отражение в темной оконной раме.

Очарование. Харизма. Безупречность.

Променять свою независимость, свою цельность на комочек тепла?

Безумие.

Абсолютная глупость.

Но, направляясь обратно к Флит-стрит, Том все же один раз останавливается — и оборачивается. Порыв теплого ветра швыряет ему в лицо слабый аромат, вырвавшийся, видимо, из приоткрытого кухонного окна.

Рыба! Он ненавидит рыбу.

4

Ада с любопытством рассматривает невзрачную комнатку Тома. Маленькая, тесная, с узкой кроватью, она пригодна лишь для сна и кратких размышлений о своей жалкости. Он ненавидит и сам дом, воняющий плесенью, и шумных соседей — работников магического цирка, и алчную хозяйку, грозящую поднять плату.

— Я бы добавила акварели на стену, — Ада указывает на противоположную стену. На ней сегодня красное платье из струящегося шелка. — Здесь совсем темно, яркие краски пришлись бы кстати. Я посмотрю дома,не захватила ли с собой из Шотландии что-нибудь подходящее.

Том наблюдает за девушкой пристально. Он специально пригласил ее сюда, чтобы взглянуть в ее обескураженное и разочарованное лицо, когда она увидит его положение, увидит этот облезлый шкаф, покосившийся стол и стул, неровные старые половицы.

Что она скажет теперь? Как запоют теперь ее чувства?

Но Ада не выглядит обескураженной.

— У тебя тепло, хотя и совсем неуютно, но эту беду исправить несложно. Впрочем, уют нужен больше женщинам, мы, как голубки, все любим вить гнезда, а вы слеплены из иного теста. Я слышала, как жили в военное время — и радовались любой мирной минуте.

Том не отвечает. Маггловская война практически не коснулась его, она удачно выпала на его школьные годы. В сорок третьем году он создал свой первый крестраж, пока над Британием падали бомбы. Приют его в то время находился в эвакуации в какой-то грязной деревушке, и они слышали лишь далекий гул ракет. Разве что Лондон изменился, но города всегда меняются, приобретая новые черты после очередной встряски.

— Ты думал, что я испугаюсь твоей бедности, — угадывает Ада, еще раз осмотрев комнату. — Нет, меня она вовсе не огорчает, многие люди начинали с малого. А ведь ты способен добиться чего угодно на свете, ведь ты умеешь очаровывать людей благодаря своему характеру. Я слушаю все, что ты говоришь и о чем размышляешь: твои мысли и идеи завораживают, хотя я и согласна не со всем. Но меня восхищает твое умение подать себя, это талант, немногие им обладают. Ты заставляешь людей думать, будто на самом деле довольно состоятелен .

— Разве это не обман?

— Отчего же? — Ада поворачивается к нему и поводит плечом. — Всех встречают по одежке, невозможно отрицать эту простую истину. Но то, что внутри тебя, гораздо важнее. Твоя уверенность и целеустремленность. Я помню, что ты стремишься добиться справедливости — чудесная мечта.

— Значит, вы готовы принять меня таким?

— Да.

— Докажите.

— Я здесь, я же пришла к тебе, Том, — Ада опускает голову, плечи ее поникают. — Разве этого недостаточно?

Том подходит к ней медленно. Шаг за шагом. Приподнимает ее лицо за подбородок и долго смотрит в ее ореховые с зеленые крапинками глаза.

Теплый шар внутри его груди, становящийся все горячее в ее присутствии, раздражает и тревожит его. Ада знает теперь слишком много о нем, чтобы просто оставить ее существовать и воплощать в жизнь свои приземленные девичьи фантазии. Том уже убивал: если придется избавиться и от девушки, его рука не дрогнет. Но ведь он решился открыться ей не ради убийства, кроме того, подобное преступление совершенно точно привлечет внимание мракоборцев. Здесь, в Лондоне, они постоянно следят за соблюдением магических законов. Чертовы псы!

Ада не пытается отвести взгляд. Она смотрит на Тома доверчиво, с робкой, вопрошающей улыбкой, в которой угадывается смущение.

Он обнимает ее за талию и склоняется к шее, покрывая ее отрывистыми, горячими поцелуями. Он напоминает себе змея, обившегося вокруг сладкой жертвы. Она пришла к нему сама — и он обязан взять ее, соблазнить, подчинить своему очарованию.

В конце концов, он должен попробовать то, о чем шепчутся и чем хвалятся на каждом углу. Обладанием. Должен узнать, что чувствует мужчина, оказавшись в горячем и влажном лоне женщины. Сколько об этом болтали его однокурсники!

Из груди Ады раздается сдавленное рыдание.

Том не слышит его, расстегивая платье. Оно падает к ногам вместе с бельем, и перед ним остается одна обнаженная девичья фигура. Том оступает назад, рассматривая ее, пытаясь осознать собственные чувства и желания. Тело ее, стыдливо замершее, безусловно красиво: плавные линии бедер, маленькие груди с розовыми сосками. Но оно по-прежнему не вызывает в нем возбуждения, та часть его плоти, что физически отвечает за нелепые человеческие наслаждения, остается неподвижна.

Но если плоть молчит, то что значит этот теплый шар внутри него — внутри его сердца? Разве они не связаны? Разве можно испытывать тепло по отношению к тому, кем хочешь обладать, без самого обладания?

И тогда из груди Ады вырывается умоляющий стон.

Том наклоняется и поднимает платье. На мгновение ему становится страшно от того, что он начинает испытывать к девушке. От того, что чертово тепло мешает ему переступить через мысль, будто насильным обладанием он причинит Аде боль. Неправильно! Все — неправильно. В нем нет ни жалости, ни сочувствия ни к кому, и именно поэтому он уже успел добиться нужных успехов.

Тепло внутри его сердца может породить в нем изъяны. Те самые, что присущи многим, и в том числе — Дамблдору.

— Ты права, — произносит он холодным шепотом. — Нет нужды торопиться со сближением. Ты готова отдать мне себя, стать моей, и сейчас мне этого вполне достаточно. Когда я приглашал тебя сюда, я вовсе не думал, что мы решимся на близость вот так сразу. Я предпочитаю тщательно обдумывать каждый шаг, Ада.

В глазах ее блестят слезы. Тоненькие пальчики мнут мягкую алую ткань.

— Я верю, Том.

Он долго смотрит на нее, беззащитную и готовую покоряться. Да, он в очередной раз доказал сам себе, что чары обольщения, исходящие из него без всякой магии, подчиняют сердца. Ада сделает ради него что угодно — стоит лишь попросить. И плевать, что она не разделяет все его убеждения — в конце концов, она чересчур наивна и неопытна.

А взамен ей нужна лишь его любовь. Вот переломная точка, вот тот опасный момент, который может заставить его свернуть с истинного пути. Его любовь — даже если отбросить тот смехотворный факт, что она маггла, если представить, что на ее месте окажется самая достойная из достойных — разве он опустится до того, что любить? Любить так, как проповедует Ада? Бескорыстно, всепрощающе, принимая. Отдать себя, довериться — и ждать, мучительно ждать, когда тебя предадут. Зависеть от чужих чувств. Разве здравомыслящий человек согласится на подобное?

И Том небрежным жестом велит ей одеваться.

— Послушай, я знаю один маленький секрет, — произносит он, наблюдая, как она торопливо натягивает белье, повернувшись к нему спиной. — Миссис Роули приобрела у нас один очень ценный подарок, для тебя. Мы как раз недавно совершили сделку — вчера подписали договор.

Том практически не врет: вчера вечером он вновь побывал в кабинете миссис Роули и предложил ей тысячу галеонов за ожерелье. Но она вновь гордо отказалась.

Ада одергивает платье, проводит рукой по рыжим волосам, приглаживая их, и улыбается, но улыбка дается ей с трудом. Она все еще изумлена произошедшим и своей собственной храбростью. И теперь она, конечно же, еще больше доверяет ему: ведь он джентльмен, он усмирил свое вожделение и не тронул ее.

— Правда? Тетушка очень добра ко мне. Недавно она помогла мне соорудить загончик для Фиби, чтобы та оставалась в моей спальне и не жевала фикусы.

— Она так сильно хочет обрадовать тебя, — произносит Том уверенно. — Ей хочется подарить ей именно то, что ты будешь носить, а не хранить в шкатулке. Драгоценности очень индивидуальны, я привык к этому факту за время своей работы. Чтобы не расстраивать миссис Роули, я предлагаю подсмотреть подарок, и если он придется не по вкусу, я принесу что-нибудь взамен.

Ада смотрит на него с некоторым сомнением.

— Но разве тетушка уже не сделала выбор? Некрасиво было бы что-то менять за ее спиной.

Том со скрытым раздражением поджимает губы. Он видел, что миссис Роули выставила шкатулку из шкафа, чтобы отвезти ее в Гринготтс и спрятать в свой сейф до лучших времен. Мистер Горбин останется крайне недоволен его работой и лишит дополнительной премии, на которую Том рассчитывал, чтобы съехать из чертовой дыры на Тоттенхэм-корт-роуд. Хуже того, его репутация пострадает, а мистер Горбин не держит людей, чья репутация его не устраивает. А ведь подходящих артефактов для новых крестражей Том пока что так и не нашел, но по-прежнему не отчаивается обнаружить в чьем-нибудь доме желанный медальон Слизерина.

— Мы договорились, что у миссис Роули останется еще немного времени на размышления. Видишь ли, у мистера Горбина столько различных украшений, что сразу и не подберешь... Но если бы ты взглянула — и сказала бы, нравится ли тебе подарок на самом деле... Ведь родные ценят прежде всего честность, не так ли?

И Том чарующе улыбается, дав понять, что невероятно заинтересован в отношениях тетки и племянницы.

Ада прощается, нежно поцеловав его в уголок губ, и после ее ухода в комнате еще долго витает слабый аромат роз, перебивая коридорную вонь.

Вечером, около десяти, Том трансгрессирует в район Флит-стрит и, использовав дезилюминационное заклинание, неспешно направляется к дому Роули на Эксетер-стрит. Ада говорила, что как раз в это время чертова упрямица миссис Роули поднимается к себе, чтобы почитать дешевый романчик перед сном.

В кабинете зажигается свет, в окне, возле которого стоит невидимый Том, мелькает стройная фигура Ады. За ней бежит, прихрамывая, овечка с красной шелковой лентой на шее.

Том приникает к стеклу. Сердце его бьется почти ровно, только теплый комок тепла по-прежнему раздражающе терзает грудь. Скорее бы от него избавиться! Доказать себе, и Дамблдору, и всем вокруг: он не остановится ни перед чем, и никакая выдуманная дураками любовь ему не помешает.

Нет никакой любви, только похоть, и подчинение, и эгоизм.

Ада открывает шкатулку — он сам в прошлый визит наложил на нее особые незапирающие чары, пока миссис Роули звонила горничной, чтобы та принесла чай — и достает ожерелье из мешочка.

Зеленые с бирюзовым отливом опалы блестят под мягким светом, ажурная серебряная оправа выглядит холодной и опасной даже на расстоянии.

Ада игриво надевает ожерелье на шею и застегивает замочек. Мгновение ничего не происходит, только жалобно блеет овечка, и все это долгое мгновение Том слышит гулкое биение своего сердца.

Он с легкостью подавляет в себе желание броситься на помощь.

Он сжимает в ледяном безжалостном кулаке теплый шар и давит его, не оставляя ни крупицы тепла.

Он с улыбкой наблюдает.

Ада пронзительно вскрикивает и взмывает вверх, безвольно раскинув руки в стороны, ее нежное девичье лицо искажается, превращаясь в пугающую маску боли и страдания. И только волосы ее, как огненный маяк, продолжают оставаться невообразимо яркими в приглушенном свете кабинета.

Скорбно блеет овечка.

Том громко и радостно смеется, запрокинув голову. Он выучил урок, он узнал, что такое тепло влечения, он почувствовал его опасность, бесполезность, никчемность и отрекся от него. Отныне и навсегда у него не будет никаких изъянов.

* * *

...В пыльной витрине магазина "Горбин и Бэркес" выставлено опаловое ожерелье. Белая невзрачная табличка рядом с ним безлико сообщает: "Отняло жизнь у девятнадцати магглов. Осторожно. Не трогать. Проклято".