В глубине тёмных вод (джен)

Порой, то ли во сне, то ли наяву, Варде казалось, что над её головой — толща тёмной мутной воды, за которой не разглядеть неба. Не разглядеть ни единого луча солнца. И что она, Варда, тонет, захлёбывается в этой тёмной ледяной воде, что грудь и горло её горят огнём, а выплыть никак не получается, сколько не барахтайся, сколько ни сопротивляйся. И сколько не плыви вверх, толща воды над головой никак не уменьшалась. И всхипнуть, закричать, заплакать, позвать на помощь — тоже не получалось.

Вокруг царила тишина. Почти звенящая тишина. Гнетущая, зловещая тишина, которую было не разорвать собственными силами. Словно чья-то неведомая сильная рука сдавила горло Варды, словно кто-то безжалостный вырвал ей язык, не оставив отныне способа ни выдать перед кем-то своё существование, ни жить покойно. Да и существовал ли хоть кто-нибудь в целом мире, кому было бы дело до её мольбы о помощи?

И иногда в той непроглядной толще воды что-то блестело, сияло, и всякий раз, когда Варда пыталась подплыть, приблизиться к этому сиянию, и всякий раз выходило, что блестело пламя от костра, забравшего жизнь её несчастного отца, или меч, пронзивший грудь её матери. И тогда Варда просыпалась от собственного крика. Просыпалась в слезах, которых раз от раза становилось меньше и меньше. Словно душа Варды высыхала, подобно руслу реки, которое перекрыли тяжёлым большим камнем.

Минуло уже восемь лет с тех пор как...

Восемь лет назад Варда за несколько дней стала круглой сиротой. Без отца, что учил её читать Писание, и матери, что играла на старенькой виоле то, что называла молитвами. Без сестры Нергис, что собиралась выходить замуж, без маленького брата, которому ещё не успели дать взрослого имени⁽¹⁾, без родных. Без общины, где она выросла. И без дома, который был разрушен те же восемь лет назад, когда в общину нагрянули люди в тёмных одеждах и с клеймами на руках.

И до сих пор Варде порой казалось, что она всего лишь спит, и всё, что окружает её сейчас — обычный кошмар, который с лёгкостью рассеется, канет в небытие стоит ей лишь проснуться. Что стоит только открыть глаза по-настоящему, и Варда очнётся от страшного сна, что отныне служил ей жизнью, вынырнет из тёмных вод, которой представлялась обитель святой Хильды, где Варда сейчас вынуждена была находиться, и вновь окажется в материнских объятиях, вновь услышит голос своего отца, проповедовавшего общине, рассказывавшего истины о небе, вновь пробежится, вольно, свободно по родным лугам, озарённым солнцем... Искупается в реке, вдохнёт аромат цветов однажды весной, откушает приготовленного стариком Руджери чудесного хлеба, который теперь вспоминался Варде таким вкусным, услышит мелодию, что лилась, когда мать смычком касалась струн своей виолы.

Только вот случиться этому всему было уже не суждено. И отец, и мать её были давно мертвы, как и Нергис, как и хромой старик Руджери, как вся их община, а Варда... Варда, которую от страшной участи смерти на костре спасли лишь несколько счастливых случайностей да отцовская ложь, уже восемь лет провела в монастырских стенах. И едва ли существовала в целом мире сила, способная её оттуда вытащить живой.

Первые шесть лет было... почти сносно. Тогда Варде ещё не чудилась так часто во сне и наяву тёмная вода. Тогда убежищем Варде служила обитель святой Бригитты, тёплая, где-то даже уютная и, в общем-то, радостная. Работы в обители святой Бригитты было много, особенно в тёплое время года, но Варду там хорошо кормили и почти не били, и в огромной общей спальне, дормитории, в холода часто топили печь, а на долгих богослужениях пел хор из монахинь... И Варда тоже пела — сначала робко, лишь подпевая, но с каждым годом всё смелее и смелее.

Да и сама обитель святой Бригитты казалась... солнечной?.. Даже в самые дождливые и мрачные дни она представлялась Варде такой — полной какого-то тёплого света, наполнявшего каждый уголок, каждый камешек, каждое крохотное окошко. И даже старые фрески с суровыми ликами святых казались... полными того внутреннего света, к которому так хотелось прикоснуться. Особенно Варде нравилось разглядывать статную женщину со столь же рыжими, как и у Варды, волосами — святую Бригитту, благочестивую покровительницу обители.

В обители святой Бригитты порой бывало даже... почти хорошо. Теперь-то Варда прекрасно это понимала.

Работы Варда не боялась — праздность и в общине не поощряли и многие из занятий монахинь были ей вполне привычны. Любовь к молитве и пению привила ей ещё покойная мать, а священные тексты Варда когда-то изучала вместе с отцом, так что едва ли не каждое слово, звучавшее на богослужениях, было ей известно и понятно.

Общение с небесами вообще приносило Варде лишь радость, когда сердце её было спокойно. И облегчение и утешение если сердце сжималось от боли и горя, а душа плакала горькими слезами, которые даже не могли выплеснуться наружу.

В те шесть лет Варда даже представляла порой на мгновенье-другое, что обитель святой Бригитты — её дом. Или — место, куда отдали её родители для обучения и воспитания в благочестии и добронравии, как было принято в некоторых семьях. И что стоит только пройти это испытание с честью и радостью — и тогда старенькая матушка Иулиания отпустит её домой. К родным, которые обнимут и зацелуют её. К общине. К зелёным бескрайним полям и лугам. К запаху хлеба старика Руджери. К звукам старенькой виолы...

Трудно было лишь обходиться без книг, к которым приохотил её отец, ведь в свою библиотеку монахини не пускали маленькую еретичку, как Варду порой называли за спиной. А ещё было очень больно осознавать, что никогда в земной жизни Варда больше не увидит ни отца, ни мать, ни Нергис, ни брата. А, может, не увидит никогда больше и лугов, леса, речки, деревень, играющих детей, вплетающих в волосы свадебные ленты девиц...

Варда старалась глушить эти мысли. Не давать им разрастаться в её душе подобно сорнякам. Старалась зажмуриться, как только подобная мысль приходила в её голову. Не помнить, не знать, не думать! Лишь бы только не думать ни о чём, чего уже никак не изменить! Лишь бы не думать ни о чём, чего Варда теперь не могла себе вернуть. Не думать о священных текстах, которые признавались таковыми только общиной Варды, но не официальной церковью. Не думать о красивом — безумно красивом, на самом-то деле — голосе своего отца, которому внимал едва ли не всякий, кто хоть раз слышал его. Не думать о прекрасных тёмно-синих глазах своей матери, в которых, казалось, отражалось само небо. Не думать об улыбке Нергис, предвкушавшей счастливое замужество и долгую жизнь. Не думать о забавных проказах младшего брата, которого даже наказывать порой никому не хотелось.

Варда не знала имени того, кто убил её мать и брата. Она никогда в жизни не встречалась с тем человеком. И не знала имён тех, кто обрёк её сестру и отца на мучительную смерть в костре. Помнила, кажется, два имени — епископа Леоне, скукоженного старика с высокомерным лицом, и герцога... Как же там звали того герцога?.. Лицо его, седые вьющиеся его волосы и злые тёмно-серые глаза отпечатались в памяти Варды кровавым оттиском, но вот имя никак не вспоминалось, сколько она ни пыталась его припомнить...

Зачем Варде так нужно было знать имена убивших её семью, она и сама не знала. Она не сумела бы, вероятно, им отомстить. Что могла сделать девица, не имевшая ни заступников, ни денег, ни даже крова, помимо монастырской крыши, взрослым мужчинам, принадлежавшим к сословию сильных мира сего? Разве что проклясть злыми словами!.. Да и отцовская вера запрещала так поступать (впрочем, Варда не была уверена, что сумеет преодолеть искушение, если когда-нибудь возможность отомстить за боль и смерти родных ей предоставится). Молиться о их душах Варде тоже было не по силам. Она правда пыталась. Правда пыталась быть благодарной матушке Иулиании за кров и заботу, правда пыталась быть кроткой и смиренной, и не винить небеса за произошедшее с общиной, правда пыталась не злиться на тех, кто обрёк её на сиротство и вечную жизнь в монастыре.

И всё же, правда была в том, что порой Варде очень сильно хотелось злиться! На тех, кто пришёл и в считанные дни разрушил до основания то счастье её беззаботного, радостного детства, окончившегося так внезапно. На тех, кто судил её отца, её сестру, её общину и приговорил их к смерти на костре. На того, кто вонзил меч в сердце её матери и забрал жизнь маленького брата. А иногда — и на монахинь обители святой Бригитты, что заняли то место в её жизни, которое никогда не должно было им принадлежать. Заняли невольно чужое место в израненном сердце Варды.

А потом... Потом матушка Иулиания, настоятельница обители святой Бригитты, заболела, провела в горячке три долгих мучительных недели и... умерла. Это не случилось внезапно. Этого ждали все в монастыре последние две недели тяжёлой хвори матушки Иулиании. И всё же, когда это произошло, Варда словно бы осиротела во второй раз.

И тогда Варда довольно-таки скоро оказалась в обители святой Хильды. И очень быстро поняла, как сильно ей повезло тогда, шесть лет назад, что матушка Иулиания согласилась забрать маленькую еретичку под своё крыло. Как сильно ей повезло, что тогда, десятилетней девочкой, она не оказалась под мрачными сводами обители святой Хильды.

Тут, в обители святой Хильды, было плохо.

Так плохо, что иногда Варде хотелось рыдать целыми днями, только слёз в её теле словно больше не осталось. Почти все они были выплаканы тогда, в десять лет, когда Варда осталась одна, и только после мучительных страшных снов слёзы иногда смачивали её щёки. Ну и... после тех наказаний, которым её здесь подвергали. Было бы лукавством сказать, что эти наказания никогда не заставляли Варду плакать.

И всё же, дело, кажется, было не только в этих наказаниях, хоть от них и становилось больно. Они, конечно, поднимали в сердце Варды волну негодования, укрепляли в её душе ростки раздражения и какой-то почти весёлой злости. Но дело-то было не только в них. Обитель святой Хильды не понравилась Варде куда раньше, чем матушка Агнесса впервые её ударила.

Обитель святой Хильды показалась тюрьмой с самого же первого взгляда — беспросветной, холодной и мрачной тюрьмой, и в первые дни своего здесь пребывания Варда толком даже не сумела бы объяснить своего состояния. Её душа замерла, забилась заполошно в груди, зарыдала в первый же день, когда Варду сюда привезли.

Обитель была почти безмолвной. Здесь не было пения — даже богослужения им не сопровождались. И всякий раз было слышно лишь голос священника. Здесь не было неспешной болтовни на кухне, чтения настоятельницей житий святых или Писания по вечерам. Здесь, казалось, не было и сострадания к друг другу. Варда догадывалась, что любить её никто не был должен, но... Здесь, в обители святой Хильды, Варду словно бы... ненавидели. Впрочем, наверное, не только её. И возможно Варда увидела бы это, если бы только захотела. Увидела бы и, быть может, нашла бы в обители если не подругу, то хотя бы ту женщину, с которой не чувствовала бы себя столь одинокой и чужой. Но Варда не имела в своём сердце никаких сил оглянуться по сторонам и посмотреть на кого-то ещё...

В обители святой Хильды ей было больно, страшно и холодно. И всё, чего ей хотелось — поскорее убраться отсюда. А на волю, в другую обитель или же на небеса — в особенно плохие дни это казалось не столь уж важным.

По средам и пятницам здесь полагалось молчать целый день. В остальные дни — всё время после полудня. Да и до полудня разговоры... не поощрялись. Молиться тоже полагалось молча. И — даже до полудня — сёстры-монахини не больно-то желали отвечать на вопросы Варды, которая никак не могла сообразить, что именно она делает не так.

Тогда же выяснилось — тишина пугала Варду гораздо пуще любой самой тяжёлой работы, гораздо пуще любых наказаний. А этот монастырь был пропитан, пронизан тишиной до самого основания. Казалось, здесь заставили замолчать бы даже ангелов, что, если верить Писанию, пели на небесах. И это молчание отчего-то было... мучительнее всего, что Варда когда-либо испытывала в своей жизни.

Тогда, в шестнадцать лет, спустя пару недель после прибытия в обитель святой Хильды, Варда впервые попыталась сбежать. Впрочем, едва ли ту попытку можно было всерьёз назвать сколько-нибудь удавшимся побегом. Варда даже не успела покинуть стен монастыря, лишь добралась до них, когда её поймали. Высекли. Оставили на ночь в холодной капелле — замаливать грехи. Лишили на несколько дней даже той скудной и безвкусной пищи, которой питались монахини — оставили Варде лишь хлеб и воду.

Варда дождалась, пока рубцы от розог затянутся, а бдительность матушки Агнессы и сестёр несколько притупится, и попыталась вновь. Снова поймали, хоть Варде и удалось на этот раз сбежать несколько... дальше. Снова высекли. Снова заперли в капелле и посадили на хлеб и воду. Варда снова дождалась, пока рубцы затянутся, и вновь попыталась сбежать...

Всё повторилось вновь. Потом ещё раз. И ещё раз... И ещё... Варда больше не считала. Зачем это было нужно? Лишь приносило разочарование и приводило в досаду. Только пыталась и пыталась, пробовала менять тактику, упорствуя в желании сбежать из обители так, как упорствуют, должно быть, только дураки и дуры. Наконец, молилась тайком Создателю, управшивая его позволить ей, наконец, покинуть это ужасное место.

И всё же, каждый раз Варду ловили... То было не мудрено, пожалуй — в любой из близлежащих деревень принадлежность Варды к обители сразу стала бы понятна только по одной одежде. А другой у Варды не было. Хуже того — сам цвет ткани, что можно было раздобыть в обители и из которого можно было тайком пошить одежду, несколько более напоминающую то, что носили крестьяне, горожане или же странники, был таким, что принадлежность Варды к обители святой Хильды сразу становилась понятна.

Конечно, можно было попробовать идти лесами или по тракту. Но и там могли повстречаться люди. И всякий раз, когда Варда там оказывалась, люди ей отчего-то встречались. И Варда вновь оказывалась в обители святой Хильды. И всякий раз бывала жестоко наказана за попытку покинуть свой благочестивый приют.

И всё же, в сердце её почему-то оставалось надежда на удачное завершение сего предприятия. Надежда, что когда-нибудь — быть может, завтра, а, может, совсем не скоро — побег Варде удастся. И тогда она вновь станет свободна. Даже если... Даже если ненадолго.

Только вот страшные сны никуда не уходили. И справиться с ними Варда никак не могла.

После последнего побега Варду вернули опять. Больно высекли — и матушка Агнесса, отбросив розгу, пообещала, что, если Варда предпримет ещё хоть одну попытку, в дело пойдёт кнут — и оставили на ночь молиться в часовне. На одну ночь. На вторую ночь. На третью...

Вероятно, матушка Агнесса полагала, что ночные молитвы в одиночестве под сводами часовни способны причинить Варде какое-то неудобство. На деле же это было... скорее большим благом. Тишину и одиночество Варде сложно было выносить, но... Одно дело было молчать в полном монахинь дормитории. И совсем другое — в пустой запертой на ключ часовне, где Варда могла хотя бы шептать молитвы.

В первую же ночь Варда забылась некрепким, чутким сном, прервать который способен был малейший шорох, малейшее дуновение ветерка за окном. И, конечно же, вновь увидела тот страшный со про тёмную воду, в которой она по-прежнему тонула. Она засыпала в ту ночь трижды, и всякий раз видела тот же самый сон.

Толща тёмной ледяной воды, сквозь которую не проберётся ни один лучик солнца. Обожжённые этой водой лёгкие и горло. И тщетные попытки вырваться. Выплыть хоть куда-то. Вынырнуть, вдохнуть хотя бы на мгновенье спасительного воздуха. Увидеть солнце. Зеленеющую траву... Почувствовать тепло.

Вторая ночь прошла почти так же. Только снился ещё отец. Снилась боль на его лице, когда он смотрел, как сжигали на костре Нергис. И Варда никак не могла помочь. Отец запретил ей это незадолго до того, как его схватили. Тряхнул больно за плечи и запретил называть себя отцом. Запретил даже появляться поблизости... Запретил что-либо кричать или как-либо обращаться к нему во время того суда. Если можно было назвать судом тот список грехов, приписанных общине и отцу, которой просто был зачитан в тот день.

На третью ночь Варда, заняв привычное место перед угловатой статуей святой Хильды, к рукам которой монахини нередко прикладывались после мессы, нащупала на полу иглу для вязания. Должно быть, игла принадлежала сестре Агате, сестре Хельге, сестре Елене или же сестре Имельде. В обители лишь они вязали при помощи такого приспособления.

Сестра Хельга была добра к Варде побольше остальных — во всяком случае, от неё Варда ни разу не слышала дурного слова. Впрочем, доброго слова тоже не слышала. Но выражение лица сестры Хельги казалось почти приятным.

Сестра Елена была подслеповатой старухой, не больно-то вникавшей в те сложности, что испытывали её более молодые сёстры. Впрочем, ничего дурного она Варде тоже никогда не делала. Разве что бранила иногда — так, как умела, скупо, но метко. Но бранила она всех юных монахинь, и Варда не держала на неё зла.

А вот ни сестру Агату, ни сестру Имельду Варда не любила. Они, судя по всему, не любили её гораздо больше. От сестры Имельды Варда вообще старалась держаться как можно дальше — она, догадывалась Варда, охотно передавала настоятельнице сведения обо всех проступках и провинностях еретички.

Кому же, интересно, принадлежала игла? Варда сначала вернула её на место, подумав, что лучше всего сделать вид, что никакой иглы Варда попросту не заметила. Затем Варда подумала, что если игла останется лежать на своём месте и об этом (как и о том, что игла кем-то была потеряна) узнает матушка Агнесса, сёстры могут быть наказаны. И в случае с сестрой Хельгой или сестрой Еленой Варде этого совсем не хотелось.

Вернуть? Кому? Да и не окажется ли тогда Варда вновь во всём виноватой в глазах матушки Агнессы? Следы на спине ещё болели и получать наказание за тех, кто даже не был её подругами, Варде совсем не хотелось.

— Что в обители понадобилось господину инквизитору? — услышала Варда тоненький голос сестры Марии и затаилась, прилегла, сделав вид, что то ли уснула, то ли молится, упав ниц перед статуей святой Хильды. — Неужто опять где неподалёку появилась ведьма? Или еретики? Какой ужас! Скорей бы их всех уже посжигали!..

Вязальная игла так и осталась зажатой в руке Варды.

Сестра Мария была юной. Кажется — самой юной в обители. На год или два младше самой Варды. Она, сестра Мария, кажется, была дочерью какого-то гранда. И если бы не оспа, серьёзно попортившая ей лицо да хромота, появившаяся из-за падения с лошади, сестра Мария вышла бы замуж за какого-нибудь гранда, подобно своей матери, и, если бы ей повезло, нарожала бы с десяток ребятишек.

Но болезнь несколько уменьшила её шансы на удачное замужество, а потому сестра Марии очутилась здесь. В обители святой Хильды. Сестра Мария, как это бывало в обители с девицами её происхождения (и с теми, за чьё устройство родные платили немалые деньги), не занималась чёрной работой, зато вышивала, когда не была занята молитвой.

Сестра Мария как-то с самых первых своих дней в обители подружилась с сестрой Имельдой и теперь всюду таскалась за ней. И даже матушка Агнесса, казалось, ничего не могла поделать с этой привычкой Марии.

— Тише ты! Говоришь так громко, что матушка Агнесса услышит и накажет нас, сплетниц, за нарушение молчания! Не нашего ума это дело, зачем пожаловал господин инквизитор! — шикнула на Марию сестра Имельда и, вероятно, испуганно заозиралась. — Да и... Хоть бы он уже за нашей еретичкой пожаловал! Никакой мочи нет на неё смотреть!.. И настоятельница из-за неё так злится, что и нам всем больше от её гнева достаётся!

Варда подумала едва ли мгновенно и осторожно, чтобы не издать лишнего шума, повернулась так, чтобы её поза больше смахивала на позу спящей. Иглу из рук она так и не выпустила, пусть уже сумела догадаться, кому именно она принадлежала.

Сестра Имельда, должно быть, взяла вязание на мессу или на другую службу, подумала Варда, стараясь не допускать злорадства в своей душе. И вот теперь она вернулась за иглой, надеясь, что обронила её в храме. О, матушка Агнесса будет в ярости, если о том узнает!.. Не от Варды, конечно. О том и речи быть не могло — Варде бы попросту никто здесь не поверил. А вот если тайком вернуть иглу на место и позволить ей немного закатиться под одну из скамеек или же под постамент, на котором стояла статуя святой Хильды...

Варда зажмурилась на мгновенье и тут же попросила у Создателя прощения за своё жестокосердие к сестре Имельде. Впрочем, едва ли просьба о прощении была достаточно искренней, чтобы Создатель мог ей внять.

В любом случае, возвращать иглу лично в руки сестре Имельды было нельзя. С сестры Имельды станется представить дело так, что Варда в глазах настоятельницы и сестёр ещё окажется воровкой. Нет!.. Тут стоило поступить как-то иначе. Как именно — Варда пока не могла решить. Не тогда, когда рядом находились сестра Имельда и сестра Мария.

— Слушай, может, нам стоит на неё донести? — спросила сестра Мария, и только теперь Варда в полной мере сумела внять тому страшному слову «инквизитор», что было произнесено ранее. — И пусть господин инквизитор разбирается, до сих пор она еретичка или же нет?

— Тут лучше помолчать, пока не спросят, — шепнула сестра Имельда, и на мгновенье Варда почувствовала тень благодарности к Имельде за её трусость. — Не разговаривай с людьми его круга без особой нужды, милая. Нет нужды привлекать к себе излишнее внимание. Сам всё узнает, если будет нужда. Ищи лучше мою иглу! Я точно выронила её где-то здесь!

Варда слышала шаркающие, неровные шаги сестры Марии и почти не дышала.

В обители был инквизитор... О, инквизиторов Варде хотелось ненавидеть уже за то, что они сделали с её отцом и Нергис! За то, что сделали с её матерью и с братом. И пусть ненависть была неправильным чувством, недостойным и отвратительным в самой своей сути, перебороть его Варде было, кажется не под силу.

Слёзы глухой, бессильной злобы смочили глаза Варды, и влага эта не могла принести никакого облегчения. Варда зажмурилась так крепко, что перед глазами пошли цветные пятна.

Только бы не думать об этом! Только не снова эти страшные, а главное — бесплодные мысли! Только бы не чувствовать вновь это чудовищное бессилие!..

— В часовню не могла укатиться? — зазвенел вновь голос сестры Марии, выдёргивая Варду из её душевных терзаний. — Мы туда сейчас не пройдём — часовня-то заперта!..

— Тише ты! — вновь шикнула на неё сестра Имельда. — Да погляди — спит наша еретичка-то?

В двери, что вела из храма в капеллу, было вырезано два узеньких окошечка, в которые и кошка-то едва ли сумела бы пролезть, если бы в монастыре держали кошек. Вполне удачно для сестры Имельды, если та желала подглядеть, чем сейчас занимается Варда.

— Да я уж посмотрела — спит... — беспечно отозвалась сестра Мария. — Её уж третью ночь молиться запирают — кто хочешь заснёт...

Сестра Имельда пробубнила что-то, кажется, недовольное. Сёстры ещё поискали, а потом, к большому облегчению Варды, всё ушли. Она выдохнула и позволила себе немного привстать. Сердце Варды колотилось как бешенное.

Игла так и лежала в её ладони.

Варда решила оставить её себе, эту вязальную иглу сестры Имельды, пусть пока и не могла понять — зачем.

1) В общине, к которой принадлежала Варда, взрослое имя давали, когда ребёнку исполнялось пять-семь лет

Вернуться к тексту