Проверено на грамотность 
|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
Марысе — Марии Анне Рафалчинской, голосу Ченстоховы — восемнадцать лет. Она спокойна, дружелюбна и добра к окружающим, она молится несколько раз в день и читает розарий утром и вечером, она знает латынь, искусно врачует раны и недурно — для своего юного возраста и положения той, что только пять лет является членом нефилимской общины — фехтует.
И каждый вечер, уже лежа в постели в своей комнате (хотя ее скорее подобает назвать кельей, так она невелика, даже по сравнению с общежитиями петербургского Института, и скромна), Марыся вспоминает о своей подруге, своей сестре. Вспоминает о дорогой Оленьке Романовой.
Каждое утро понедельника — достаточно раннее, надо сказать — у Марыси отведено для написания письма сестре, в котором она рассказывает, как прошла её очередная неделя в Институте. Марыся пишет о тихом свете, который озаряет всю жизнь в обители, что расположена в непосредственной близости от святыни, и об убеленном сединами пане Варте, главе их общины, который ей часто кажется похожим на отца Августина Кордецкого из "Потопа", рассказывает о проделках десятилетних близнецов Збышка и Тадека Ольбромских, и передаёт остроты Ануси — своей ровесницы, живущей в соседней комнате, порывистой и насмешливой девушки с белокурыми волосами и голубыми глазами.
Не пишет она только об одном человеке — Стефании Бурштын, Голосе Варшавы. Потому что о Стефании невозможно писать — о ней надо рассказывать, а ещё лучше — увидеть ее хотя бы один раз.
И, собственно, Стефания — ещё один человек, о котором Марыся вспоминает каждый день.
* * *
год назад
Марыся видит её на второй день пребывания в Институте Варшавы, куда её отправил пан Варта "для того, чтобы научиться применять свои навыки на практике".
Она, поднимается по лестнице на галерею, когда встречается взглядом с светловолосой женщиной в одежде, похожей на военную форму прошлого века.
— Скажи, панна, ты никогда не думала о том, чтобы носить брюки? — спрашивает Марысю женщина, чуть прищурив глаза.
И Марыся уже готова ответить ей что-нибудь колкое, совсем в духе Оленьки, но... У этой женщины страшные глаза — светло-голубые, выцветшие, как у старухи. А горя и усталости в них, как у тысячелетней.
— А что? — спрашивает Марыся, чуть приподняв брови. Женщина хмыкает.
— Так удобней.
— Не уверена в этом, — бормочет Марыся, но её собеседница уже отвлекается на происходящее внизу, в фехтовальном зале.
— Хей, Юрек! — кричит она одному из занимающихся, черноволосому юноше южной внешности. — Что это у тебя за па? Ты дерешься иль нет?
— Дерусь, пани Стефания, — отвечает ей Юрек. Юноша, стоящий против него, усмехается. И это не укрывается от взора женщины — Стефании.
— Я вижу, тебе весело, Марцель? — осведомляется она. — Я уверена, что и моего деда очень позабавила бы твоя техника. Она бы насмешила его лучше любой клоунады.
Марцель чуть рыжеват, поэтому он краснеет как варёный рак.
Марыся закусывает губу.
"Похоже, я получила всего лишь мягкий совет", — думает она.
Стефания оборачивается на нее, и уголок её губ чуть приподнимается в улыбке.
— Меня зовут Стефания Анна Урсула Бурштын.
Марыся быстро склоняет голову перед Голосом Варшавы.
— Мария Анна Рафалчинская.
В глазах Стефании загорается искорка веселья.
— Я знаю. От меня трудно что-нибудь скрыть.
Марыся вновь склоняет голову и уходит.
О Голосе Варшавы она знает совсем немного: в Институте Ченстоховы не слишком-то любят сплетни, поэтому о Стефании Урсуле Бурштын говорят только как об искусной фехтовальщице и первой острячке всей нефилимской Польши. Или пан Варта, заслышав разговоры о ее остром языке, вздохнет о том, что она перенесла многие тяготы, но больше — ни слова.
Но теперь Марысе выпало прожить год в Варшаве; может, удастся узнать о Стефании побольше?
Марыся не слишком-то любит ждать, поэтому сразу же принимается за решительные действия. Но, увы, она, выучившая наизусть все коридоры, тайные ходы и скрытые от посторонних комнаты — что в петербургском Институте, что в тихой Ченстоховской обители, — плутает в коридорах Института Варшавы, который пока еще совершенно не знает.
Один из давешних юношей в фехтовальном зале — Юрек — идёт ей навстречу. Его чёрные волосы растрепаны, чёлка падает на лоб, а распахнутый ворот рубахи обнажает ключицы. Юрек смотрит на Марысю прямым веселым взглядом и улыбается. Марыся хмурится и поджимает губы, но глаз не опускает, ведь знает, какой должна показать себя — гордой и уверенной в себе.
Юрек усмехается, и Марысе кажется, что он видит её насквозь. Совсем как Володя.
— Панна Мария, — наконец произносит Юрек, вежливо склоняя голову, но веселые огоньки никуда не уходят. — Позволь представиться — Александр Тадеуш Ежи Пенкальский, можно просто Юр.
— Рада знакомству, Юр, — улыбается Марыся. — Прости, я только второй день здесь и заблудилась. Как мне добраться до библиотеки?
— Если хочешь, могу проводить, — предлагает Юрек. Марыся только пожимает плечами, но принимает протянутую новым знакомым руку.
В библиотеке знакомо пахнет старыми книгами и деревом. Марыся пробегает глазами по надписям на корешках, после чего берет "Трех мушкетеров" и садится в кресло, стоящее рядом. Кресло — старое-старое, с мягкими линиями деревянных подлокотников — оказывается очень уютным, и Марыся боится, что заснёт в нем прежде, чем услышит что-нибудь стоящее.
Но вот в библиотеку входит Марцель. Одна из сидящих за столиками девушек оборачивается к нему.
— Привет, Марцель! — улыбается она. — Садись.
— Здравствуй, Ханка, — кивает Марцель и садится рядом с ней.
— Я слышала, Бурштынувна докапывалась до тебя сегодня?
— Да, — отвечает Марцель. — Сказала, что моё фехтование показалось бы её прадеду смешнее клоунады.
Ханка отбрасывает русую прядь волос, упавшую ей на лицо, и кривит губы:
— Вышла бы и показала, как надо, раз такая умная.
— Э, нет, — смеётся Марцель, — я этого не хочу. Если она выйдет и покажет, то к вечеру тебе, мой ангел, придётся меня хоронить.
— И все равно, — хмурится Ханка, — я не понимаю, почему даже наши старики говорят о Бурштынувне с таким почтением. Как по мне, она просто холодная высокомерная злюка. Она муштрует всех, как будто собирается объявить войну!
Марыся слушает это, хмурясь и поджимая губы. Она не верит в злость и высокомерие без причин и за ужином, в попытке разобраться, пересказывает услышанный разговор Юреку.
Глаза у её собеседника становятся чернущими и злыми.
— Ох, есть у меня, что сказать драгоценной Ханке, — бормочет он, но, заметив испуганный взгляд Марыси, спешит её успокоить: — Я просто спокойно поговорю с ней. За кого ты меня принимаешь, панна?
— За человека порывистого, Юр, — отвечает Марыся ему в тон.
— Твоя правда, так и есть, — усмехается Юрек, но быстро серьезнеет. — И я никому не позволю сказать о пани Стефании дурно. Она строга, это так, но строже всех она относится к самой себе. Она не высокомерна, она горда — но разве мы все не такие же? Она хочет, чтобы мы были идеальными фехтовальщиками, потому что в битве с демонами это — вопрос жизни и смерти. И она не станет объявлять войну, потому что видела её и знает о ней больше наших стариков.
Юрек отпивает немного воды из своего стакана и завершает:
— Пани Стефания — та, перед кем я преклоняюсь.
Потом быстро оглядывается по сторонам и добавляет:
— Главное, чтобы она этого не услышала, а то ещё засмеет!
Марыся не выдерживает и тихо прыскает в кулачок. Юрек смотрит на нее деланно-обиженным взглядом:
— Так тебе смешно?
А после — улыбается сам.
* * *
Спустя несколько дней они с Юреком стоят на балконе и смотрят на то, как тренируются другие (и в особенности — Ханка, которая в ответ на предостережение на счёт Стефании ответила только фырканьем).
Ханка ловко парирует все удары, отбивает все атаки и, в конце концов, остаётся одна на помосте (на помосте фехтуют только лучшие).
— Кто хочет выйти против меня? — горделиво разносится по залу ее вопрос.
— Я! — раздаётся в ответ.
Толпа расступается перед еще неизвестным Ханкиным противником.
— Юрек, это же пани Стефания! — восклицает Марыся.
— Иисус, Мария! — шипит он. — Она её просто размажет!
А Стефания... Стефания решительно вскидывает голову, кладёт руку на эфес и приподнимает левую бровь:
— Итак, Ханна? Сразишься со мной?
Толпа медленно обступает, предвкушая зрелище, а Юрек шепчет — совсем неслышно, отчаянно, почти молитвенно:
— Нет! Не надо! Господи, только бы она отказалась!
Но Ханка, заносчивая, надменная и, пожалуй, наивная Ханка — отвечает:
— Если не испугаешься.
Юрек сжимает перила и судорожно выдыхает, закусив губу.
Поединок начинается. Ханка теснит Стефанию к краю помоста, когда та делает резкий выпад.
Марыся вскрикивает от неожиданности, но быстро прикрывает рот ладонью. Юрек резко подаётся вперёд и теперь смотрит на поединок, почти наполовину свесившись с балкона. А ситуация на помосте меняется — теперь уже Ханке приходится обороняться.
Юрек вдруг смеётся.
— Ты что? — спрашивает Марыся. Её собеседник и спутник оборачивается и совершенно раслабленно объясняет:
— Пани Стефания проводит учебный поединок. Ханке ничего не грозит, кроме того, что она будет посрамлена публично. Что ж, поделом, — пожимает Юрек плечами.
Стефания вдруг делает какой-то финт и выбивает у Ханки саблю.
— Поднимай!
Марыся, улыбаясь, размышляет о том, на что это больше похоже: на дуэль Кмицица с паном Володыевским или на "поединок" Баси Езерковской с паном Володыевским же, и приходит к выводу, что видит что-то среднее.
Проходит ещё несколько минут, прежде чем Ханка застывает перед саблей Стефании, направленной ей в грудь.
— Поединок окончен, — спокойно, даже сухо объявляет Стефания, и Марыся первой начинает аплодировать её безоговорочной победе — не столько над Ханкой, сколько над бесчисленными росказнями о ее высокомерии, холодности и злобе.
Вот только... Почему в лице Стефании такая безнадёжность?
* * *
Однажды Стефания спасает Марысе жизнь.
То утро начинается совсем обыденно — с завтрака в институтской столовой. И даже Стефания, против обыкновения, присоединяется к другим нефилимам.
— Куда сегодня? — интересуется Марыся у Юрека. Тот отвлекается от своей еды и отвечает:
— В Муранув, разумеется.
— Почему? — непонимающе спрашивает она. Юрек объясняет:
— Этот город видел слишком много горя и пролитой крови, поэтому границы между мирами слишком тонкие — ты ведь год пробыла в петербургском Институте, должна помнить обстановку там.
— Когда я была в Петербурге, — улыбается Марыся чуть смущённо, — меня редко пускали в рейды. Но мои друзья и моя сестра... они ходили на демонов часто.
— Ну и вот, — кивает Юрек. — У нас так же, но разрывы ткани бытия... протяженней, что ли? А Муранув... я не знаю, где больше демонов, там или в подземных ходах.
Они замолкают. Потом, уже выходя из столовой, Марыся спрашивает с нескрываемым любопытством:
— Моя соседка из Института Ченстоховы, Ануся, рассказывала, что шпиль Дворца культуры и науки пронзает небо Нижнего мира. Это правда?
— Да, "сталинский подарок" таков, — отвечает Юрек. — Но пойдём, до рейда осталось мало времени.
Прибыв на место, нефилимы в первую очередь чертят руну Скрытия — от людей, которые могут сунуться и пострадать. А потом улочка начинает заполняться демонами, и начинается бой.
Марыся быстро теряет Юрека из виду: течение боя разносит их. Но она неплохо справляется с демонами сама. Первое время.
Проходит некоторое время, демоны напирают все сильнее — или это Марыся все сильнее устаёт? Она то замедляется, то, наоборот, пытается действовать быстрее, но сабля в слабеющей руке неумолимо наливается тяжестью — а левой рукой Марыся фехтовать не умеет.
Она пятится, спотыкается о какой-то камешек и падает назад, успевая опереться левой рукой об асфальт и выставить перед собой правую с саблей. Демоны наклоняют к ней свои оскаленные чёрные морды, все ближе и ближе их истекающие слюной пасти. Марыся обречённо думает:
"Вот и пришёл мой смертный час", — и, закрыв глаза, принимается читать литанию Деве Марии.
Когда Марыся доходит до середины своей молитвы, то слышит голос.
Голос красив, но это незаметно — он не взвивается ввысь, но пронизывает все пространство улочки (и, уж верно, его слышно даже на соседних, сквозь руну). Марысе кажется, что струны её души стали гитарными струнами и отбивают ритм хлестким, горьким словам.
— Первого августа по всей Варшаве началась огромная драка(1). По одной стороне были германцы, а по другой — хлопцы из А́Ка. У германцев были шкафы и коровы(2) и власовского помощь казака(3). Не было этого у отважной Варшавы — но у ней были хлопцы из А́Ка...
Против этой невероятной горечи в голосе бессильны все демоны — они рассыпаются в прах.
Чьи-то тонкие пальцы касаются Марысиной щеки, приподнимают ее голову за подбородок.
— Хей, панна из Ченстоховы! Подымайся!
Марыся приоткрывает глаза и видит, что над ней возвышается Стефания. Голос Варшавы протягивает руку, чтобы помочь встать. Марысе ничего не остаётся, кроме как принять эту помощь.
Чуть в стороне на нее обеспокоенно и виновато смотрит Юрек. Марыся кивает ему и улыбается — мол, все в порядке, потом говорит Стефании — ровно, констатируя факт (ее саму удивляет это спокойствие):
— Теперь я обязана тебе жизнью, пани Стефания.
Стефания отмахивается:
— Забудь об этом.
И вновь тень неизвестно откуда взявшихся грусти и горечи омрачает ее лицо...
* * *
Стефания открывается с новой стороны, когда Марыся приходит на танцы.
Институтская молодёжь тут же вовлекает ее в свой круговорот. Марыся садится в уголке (ее рядом с собой усаживает какой-то юноша по Юрековой просьбе) и смотрит на сцену, расположенную на небольшом возвышении.
Рыжий Марцель вскакивает и начинает аплодировать:
— Ривка! Ривка!
— Просим! Просим! — подхватывает зал (Марысе кажется, что она уже видела такое где-то, но вспомнить, где, не получается), а на сцену выходит девушка с аккордеоном.
Она среднего роста, худощава; вьющиеся тёмные волосы заколоты в пучок — только одна кудряшка упала на лоб; чёрные глаза смотрят на собравшихся с веселым спокойствием. Одета скромно, неброско.
— Просим! — кричит ей зал, и она начинает:
— Жили во дворце граф и графиня; он звался Родрик, она — Франческа. А в другом доме за их усадьбой жила себе одна Вишневская. Невинное сердце имела графиня и такую же душу преданную, небесную, а граф был тряпка и страшная свинья, потому что путался с этой Вишневской.
Марыся слушает, как Рифка поёт старую "Балладу об одной Вишневской" — кабареточную, еще тридцатых песню, и у нее сводит скулы от какого-то непонятного чувства.
— Тогда графиня из могилы встала, вырвала из гроба сучковатую доску, пошла за графом, смертью покарала и развалила башку этой Вишневской, — поёт последний куплет Ривка. От входа доносится эхом:
— Хоть бедолаги грешили столько, и на них наконец нашелся конец — сегодня лежат себе в одной могиле: графиня, граф и… эта Вишневская.
Ривка (да и весь зал) резко поворачивает голову. В дверях стоит Стефания — в уже знакомой форме светло-серого цвета.
"Она запылилась за все эти годы, а была белая", — думает почему-то Марыся. Белый — траурный цвет, за годы жизни в польской общине она это запомнила.
Ривка спрыгивает со сцены, отдаёт аккордеон первому попавшемуся человеку и подбегает к Стефании.
— Простите, я не увидела вас!
Стефания улыбается — мягко, но печально, и Марыся осознает что отзвучавшая песня из варшавского кабаре скрылась за другими словами. А Стефания просит:
— Спой для меня песню твоего имени!
Ривка послушно кивает и возвращается на сцену, попутно схватив за руку какого-то молодого человека лет двадцати пяти и сказав ему:
— Пане Генрику, подыграйте мне, пожалуйста.
Пан Генрик кивает и садится за пианино, стоящее на сцене. Ривка встаёт рядом, смотрит на своего аккомпаниатора и, дождавшись второго кивка и переплетя пальцы в замок, начинает:
— Я видела тебя первый раз в жизни, и моё сердце тихо шепнуло мне украдкой: «Это Он». И неизвестно почему — ты ведь здесь чужак, в городке ведь много других парней — тебя я запомнила всего. Ты купил у меня сигареты «Ergo», и в нашем магазинчике, обычно таком шумном, вдруг смолкли все звуки. Улыбнувшись, ты сказал мне: «Адью». Ах, как же мне жаль, что я тогда тебя не знала…(4)
Стефания незаметно для всего зала садится в стороне, и только под конец песни Марыся, невзначай повернув голову, видит её голубые глаза, в которых стоят слезы.
* * *
Однажды Стефания берёт Марысю и Юрека в рейд. На нее это не похоже — всем известно, что она предпочитает все делать самостоятельно, — но кто отказывается от такого доверия?
В преддверии рейда Юрек начищает ботинки, оправляет портупею, поправляет воротник и манжеты рубашки. Заслышав шаги Стефании, он быстро приглаживает волосы только что одолженной у проходящего мимо охотника расческой (тщетно, потому что кудри вновь растрепываются, стоит Юреку склонить перед Стефанией голову).
— Вы готовы? — спрашивает Стефания. Юрек кивает, а Марыся все же спрашивает:
— Куда мы идём?
— Под землю, — отрывисто бросает Стефания. Видя, как Марыся вздрагивает, добавляет: — В подземелья, там просто рассадник демонов!
Стило уверенно-небрежно чертит портал.
Первое время в подземелье Марыся ничего не видит — только чувствует, что кто-то касается её запястья.
— Это я, не бойся, — шепчет Юрек и чертит какую-то руну на руке.
Темнота рассеивается. Марыся благодарно кивает Юреку и спешит за Стефанией.
Та шагает четким широким шагом, только почему-то несколько рваным — но Марыся не успевает об этом задуматься, лишь понимает, что Стефания под землёй не впервые. И чувствует, как горит руна Ясновидения.
Стефания сердито выдыхает и вынимает шпагу из ножен. Командует:
— Готовьтесь к бою!
Демонов много, но они упрямо дерутся с ними втроём, а Юрек — больше всех, пытаясь одновременно прикрыть и Марысю, и Стефанию.
В короткий миг передышки Стефания достает стило и чертит новую руну. В подземелье на мгновение вспыхивает и почти сразу же гаснет яркое пламя.
— Готово, — сообщает Стефания, убирая стило и вытирая запачканный ихором клинок о плащ. — Теперь уходим тем коридором.
Юрек, похоже, удивлён. Стефания объясняет:
— Там есть проход дальше, я точно знаю.
Юрек только коротко щёлкает каблуками — спорить со Стефанией не в его правилах, Марыся это хорошо знает.
Они уходят в боковой коридор, делают несколько шагов... и Стефания вдруг натыкается на преграду.
— Марыся, ты не могла бы дать фонарь? — спрашивает она ровным, но как будто надтреснутым голосом. — Благодарю.
В тусклом дрожащем свете фонаря становится видно, что проход преграждает решетка. Стефания неверяще проводит по ней рукой.
— Как же так?.. — срывается с ее губ.
Заметно растерянная, она все же берет себя в руки: вновь пружинисто выпрямляется, решительно достает стило и прорезает в решетке проход. Резкие движения выдают ее волнение, почти отчаяние.
— Прошу! — взмахивает Стефания рукой.
Юрек помогает Марысе, а потом и Стефании перейти на другую сторону, после чего перебирается через дыру сам.
Вдалеке что-то поблескивает.
— Что там, пани Стефания? — спрашивает Марыся.
— Висла, — отзывается Юрек.
— Прага, — глухо отвечает Стефания.
Они выбираются на свет. Юрек оправляет одежду, Марыся оглядывает свою запачканную ихором юбку. Стефания смотрит на Прагу — долго, не отрывая взгляда.
С неё как будто спала броня — уязвимость и неизбывная боль читаются во всей ее фигуре.
— Ты в порядке, пани Стефания? — спрашивает Марыся, неуверенно приближаясь к ней.
Стефания вздрагивает, оборачивается. Марыся ждёт сухого "Разумеется", ждёт равнодушного взгляда... Ждёт чего угодно, кроме усталого:
— Я не знала, что решётку поменяли на новую, целую. Это была моя память.
Помолчав, Стефания добавляет с грустной усмешкой:
— Хотя чего я ждала? Прошло почти семьдесят лет, за такой срок решётку можно было отремонтировать раз сорок!
Втроём они возвращаются в Институт. Стефания вновь собранна, спокойна, отстраненна и холодна.
Только Марыся хорошо умеет примечать детали. И она видит — две.
Первая — рука, которую Стефания положила на эфес сабли, сжатая до побеления костяшек.
Вторая — взгляд чёрных Юрековых глаз, полный странной тоски, которым тот проводил Стефанию, а она ничего не заметила.
"Как это странно", — думает Марыся. Все эти недомолвки до невозможности, до боли напоминают ей Институт Петербурга. И она видит: Юрек смотрит на Стефанию так же, как Володя смотрел на неё.
* * *
В середине мая в Институте устраивают небольшой бал. Марыся подумывает отказаться, но Юрек в своей властно-порывистой манере не оставляет ей выбора.
Они танцуют полонез вместе, после чего Юрек препоручает Марысю своим друзьям, так что без партнёра та не остаётся, заранее обещает вальс и первый фокстрот и — идёт приглашать на танец Стефанию.
Стефания, как и всегда, появилась в зале в идеально отглаженной запыленно-белой форме и в начищеных сапогах. Ей недостаёт только сабли, которую она оставила у входа — потому что с саблей не танцуют.
В ответ на первое предложение Юрека Стефания лишь смеется и качает головой, но, видя, как посмурнел юноша, соглашается на мазурку. Юрек сияет и, поклонившись в пояс, отходит.
В ожидании мазурки он дважды приглашает на танец Марысю, а после, со смехом, — ещё нескольких девушек. Танцует пламенно, горделиво, отдавая танцу всего себя — и весь зал не сводит с него глаз. А Юрек знает, что на него смотрят все, и потому ещё сильнее вскидывает свою голову.
Но вот наступает очередь мазурки. Юрек подлетает к Стефании, вновь склоняясь в поклоне, целует ее пальцы (на деле, только пытается, потому что Стефания с беззлобным смехом отнимает свою руку), произносит какую-то шутку. Марыся наблюдает за этим, и ей жаль Юрека до слез, потому что его влюблённость очевидна.
Юрек в мазурке ведет, но это почти не заметно. Он вдруг перестаёт быть столь ярким и горделивым и не сводит со Стефании молящего (может быть, неосознанно даже) взгляда. Он не просто не перекрывает свою партнершу — он отступает в тень, выдвигая ее вперёд.
Марысе вдруг приходит на ум выражение "балетный кавалер", и она думает, что Юреку сейчас оно очень подходит.
Пары кружатся по кругу, и вдруг Юрек и Стефания вылетают в самый центр зала. Они — это видят все — самая гордая, самая станцованная, самая яркая, самая лучшая пара, и не танцующая публика взрывается аплодисментами.
В конце танца Юрек падает на одно колено перед своей дамой, и в этом движении читается не только преклонение, но и какая-то обреченность.
* * *
На следующий Марыся видит, как со Стефании спадает ее маска.
С утра Марыся, по своему обыкновению, трудится в лазарете — протирает пыль, моет пол, проверяет сроки годности у лекарств.
Часов в десять утра к ней стучится Ханка и просит таблетку от головной боли. Марыся даёт ей лекарство — во-первых, лечить надо всех; во-вторых, то публичное посрамление возымело свой эффект, и Ханка стала менее заносчива и дерзка.
В два часа дня, когда все дела в лазарете кончаются и Марыся подумывает пообедать, она слышит какой-то шум.
Марыся открывает дверь и выглядывает в коридор. Ей навстречу торопливо идут несколько юношей, знакомых ей с бала, и несут одного — вероятно, своего товарища.
Один из юношей — кажется, его зовут Зенек, но Марыся не уверена) — приближается к ней. Марыся вглядывается в его обеспокоенное, побледневшее лицо и спрашивает:
— Что случилось? Говори!
— Юрек, — отвечает Зенек отрывисто. Марыся приподнимается на носках туфель, чтобы заглянуть через плечо, и видит до боли знакомую Юрекову макушку. Закусывает щеку, почти до крови, и берет себя в руки.
— Заносите его, только аккуратно.
Зенек кивает.
Бессознательного Юрека укладывают на койку, потом Зенек звучно ударяет себя по лбу, и под спину раненого подкладывают подушку. Его доспех прорезывает глубокая черта, а по рубашке, надетой под доспех, расплывается кровавое пятно.
— Снимите доспех и рубашку, — приказывает Марыся, — я сейчас!
Она убегает в смежную комнатку, ставит на стол поднос с перевязочными средствами, надевает халат, убирает волосы под платок и быстро моет руки. Вновь выходит к Юрековым друзьям.
Не решившись поднимать его, те просто разрезали кожаный доспех. Марыся аккуратно, стараясь не задеть рану, расстегивает пуговицы рубашки.
Рваная рана, глубокая, длинная, обильно кровоточащая, наискось пересекает грудь Юрека. Марыся не выдерживает и крестится, потом оборачивается на Зенека и других, вынуждая себя улыбнуться:
— Идите, умойтесь и перемените одежду. Я справлюсь.
Нехотя, друзья Юрека все же уходят. Марыся остаётся с раненым один на один.
— Господи, помилуй. Христе, помилуй. Господи, помилуй. Христе, внемли нам. Христе, услышь нас, — шепчет она литанию, принимаясь за обработку раны.
Молясь, она обрабатывает антисептиком края раны, промывает ее, потом бережно накладывает повязку. Устало облокачивается о спинку стула, перетащенного к койке.
— Моли о нас, Святая Богородица. Да удостоимся исполнения Христовых обещаний, — завершает молитву она и вновь крестится.
Вскоре порог лазарета вновь переступают друзья Юрека. Марыся уводит их в смежную комнату, вешает халат на крючок.
— Садитесь, — вздыхает она. Юноши садятся — кто на стулья, кто на диван (занимая при том и места на подлокотниках), кто на паркет, а Зенек и вовсе устраивается на подоконнике.
— Ну, расскажите мне, где Юрек заработал эту рану! — почти приказывает Марыся.
— Мы были в рейде близ Мокотувской тюрьмы, — сознается после долгой мучительной паузы один из юношей, светловолосый и щуплый (как полагает Марыся — самый младший).
Зенек вполголоса произносит какое-то проклятье.
— Не волнуйтесь, Юреку ничего не угрожает. Он скоро пойдёт на поправку, — успокаивающе говорит Марыся.
К несчастью, это происходит не сразу.
* * *
К вечеру Юрек приходит в себя, много шутит и все допытывается, когда ему можно будет покинуть лазарет.
— Нет в тебе терпения, Юрек! — смеется Марыся.
— Такой уж уродился, — отвечает раненый ей в тон.
Но ночью у Юрека поднимается высокая температура, он бредит, потом впадает в бесчувствие, лишь урывками приходя в себя.
Когда Марыся снимает повязку, то обнаруживает, что рана успела воспалиться.
— О Мадонна, почему же так? — вскрикивает она и сразу же зажимает рот рукой, чтобы не разбудить других больных.
Марыся сутки сидит у изголовья Юрека, пытаясь вылечить его, но все безуспешно.
А на вторые сутки без сна в лазарет врывается Стефания.
— Что с Юреком? — спрашивает она.
— Он ранен демоном близ Мокотувской тюрьмы, — отвечает Марыся. Стефания хмурит брови и с каким-то странным отчаянием бросает:
— О, эта тюрьма! От неё все беды!
Потом добавляет, сжав губы:
— Сколько ты не спала? Сутки?
Марыся кивает.
— Ложись и спи, панна Мария.
— А как же Юрек? — вскидывается Марыся.
— Я сменю тебя, — усмехается Стефания.
Марыся уходит в смежную комнату, уже в дверях оборачивается:
— Где ты была, пани Стефания?
— В Праге, общалась с Либуше, тамошним Голосом, — отвечает та и с нажимом повторяет: — Спи.
* * *
Марыся спит двенадцать часов. За окном — глубокая ночь.
Стефания сидит на стуле у изголовья Юрековой койки. В лунном свете из окна кажется, что ее короткие волосы седы, а под глазами пролегли морщины.
И она... молится. Впервые Мырыся видит Стефанию, гордую, насмешливую, всегда чем-то занятую, уверенную, — такой. Встревоженной. Усталой. Пожалуй, даже измученной.
— Святая Мария, святая Пречистая, Звезда утренняя, ангелов Царица, помоги! Яви чудо, ниспошли Юреку исцеление! — шепчет Стефания. — Я уже потеряла в той тюрьме одного! Я не хочу терять второго!
Марыся тихо подходит к ней. Стефания вздрагивает, поднимает глаза. Потом насмешливо спрашивает:
— Выспалась, панна?
— Выспалась, — эхом отзывается Марыся. Садится на соседнюю койку. После секундного промедления с ее губ срывается:
— Я никому не расскажу.
Стефания усмехается.
Они долго сидят у изголовья Юрековой койки и молчат. Потом Марыся спрашивает:
— Его рана сильно воспалена?
Стефания кивает.
— Ты давно меняла повязку?
— Минут пятнадцать назад.
Они молчат вновь.
Стефания рывком поднимается со стула и встаёт у окна, уткнувшись лбом в деревянную раму. Марыся замечает, что ее руки чуть подрагивают. Стефания быстро скрещивает их на груди.
— Если хочешь что-то спросить, — роняет она, — спроси сейчас, панна Мария.
Марыся кусает губы. Вопросов много, слишком много. Наконец она выбирает один:
— Что случилось в том подземном рейде? Ты была сама не своя.
Стефания оборачивается. Её брови подняты в насмешливом удивлении — вновь маска, вздыхает Марыся. Она бросает:
— Что, так заметно?
Марыся пожимает плечами. Стефания садится рядом с ней — не на стул, а на койку. Она чуть сутулится. Сама себе отвечает:
— Да, так заметно.
Стефания поправляет упавшую на лицо прядь.
— Ладно. Я обещала рассказать и я расскажу.
И она начинает свой рассказ.
* * *
Ей двадцать пять — на вид. Ей восемьдесят шесть — на самом деле. А самой Стефании Бурштын кажется, что она живёт уже не первую тысячу лет, так она устала.
Она самая старая в Институте — те старейшины, что наносили ей первые руны, давно уже умерли: кто от старости, кто в битве с демоном, кто просто исчез. Нынешних стариков она помнит детьми и подростками (глава Института, кстати, младше ее на пятнадцать лет). Среди них нет ее ровесников — только одна, Инга Шульц, архивариус. Нефилимы долго не живут — непреложная истина, тем более что на их долю выпала самая страшная война в истории. Одна Стефания почему-то удерживается на этом свете.
Она знает, почему ей придётся жить вечно. Знает и подчиняется семейному договору.
Это было давно, больше тысячи лет назад, когда Польша ещё и крещена не была. Тогда их род ещё не звался Бурштынами, тогда и рода их ещё не было. Но был родоначальник — Ратибор, первый в долгой череде Сумеречный охотник.
Он поселился на берегу Вислы, где теперь стоит Варшава, потому что эту местность уже населяли люди, потому что уже были демоны и потому что людей надо было от демонов защищать.
В семейных преданиях не сохранились детали произошедшего, но они и не важны. Важно главное — Ратибор поклялся, что его потомки будут вечно защищать это пока ещё маленькое поселение, духу Вислы. И Висла приняла его клятву.
Спустя несколько веков нефилимская община разрослась. Охотники перестали жить среди людей, создали свое собственное обособленное поселение — то, что потом станет Институтом Варшавы. И первым главой этого поселения станет потомок Ратибора, Мечислав Бурштын.
Шли годы, сменялись века. Нефилимская община разрасталась, а вот род Бурштынов становился все более малочисленным. Прадед, дед, отец Стефании были единственными сыновьями своих отцов. Стефания оказалась последней в роду Бурштын.
В шестнадцать лет она была круглой сиротой: отец погиб от немецкой пули в сороковом, мама умерла весной сорок четвертого (Стефания отлично знает, почему Ривка относится к ней с почтением: ее бабушку, Рахиль, потерявшую всю родню, мама Стефании вывела из гетто тайным ходом и спрятала в Институте).
В шестнадцать лет у Стефании был только её названный брат. Витольд Езерский.
Они были знакомы с пяти лет (что, собственно, несложно для нефилимов одного Института), а парабатаями стали в тринадцать. Они были похожи друг на друга как родные — разве что у Витольда волосы вились сильнее, и улыбка у него была совсем не такая, как у Стефании. Стефания улыбалась, будто княжна какая — изящно, чуть обнажая ровные зубы. Витольд улыбался, будто ксёндз — губ не размыкая.
Кто знает, какие чувства испытывал к ней Витольд на самом деле. Пожалуй, он все же любил Стефанию, но не как сестру. Стефания любила его — как друга, как брата.
Сейчас это уже не важно. Витольда она схоронила давно. А Марысе о нём она не расскажет — может, когда-нибудь потом.
В шестнадцать лет Стефания погибла.
Варшава погибала в крови и пепле восстания, а Стефания пыталась выбраться из города — на разведку, чтобы потом спасать других. Подземные ходы в канализации она знала прекрасно, но рана на боку была слишком большой и не переставала кровоточить, а в глазах периодически мутнело.
Стефания шла каналом, видя свет вдалеке.
"Впереди Висла! Впереди Прага!" — с одной этой мыслью заколотилось сердце. Стефания перешла на бег и резко натолкнулась всем телом на преграду. Коротко вскрикнула от боли. Стиснув челюсти, заставила себя выпрямиться, сжала руками прутья решётки.
А потом, вдруг исполнившись решимостью, вынула саблю и рубанула по прутьям, после чего принялась гнуть их от себя. Путь был свободен.
Стефания вложила саблю в ножны и, опираясь о стену, пошла к воде.
А потом она прыгнула в Вислу и поплыла. Плыла упрямо и обреченно, чувствуя, что слабеет, и неумолимо тонула.
"Господи, неужели для меня все закончится — так?!" — обреченно подумала она.
А потом вдруг увидела ее.
Она не была Сиренкой с городской площади — совершенно обычная, вот только ног ее в воде Стефания разглядеть не могла. Льдистые насмешливые глаза, длинные волосы странного жёлтого цвета. И меча у нее не было.
Но Стефания все равно узнала в ней Вислу.
— Последняя Бурштын? — протянула насмешливо она. — И как тебя сюда занесло?
— Выглянула бы на землю нашу грешную, так и узнала бы, Висла, — отвечала Стефания, чуть склонив голову. Эта странная манера речи — смесь почтения и дерзости — была "визитной карточкой" Института, выраставшей из родовой чести и подспудного страха, который было принято скрывать.
Висла усмехнулась. Зубы у нее были похожи на зубы хищной рыбы — Стефания мысленно поморщилась.
— Нет нужды, Бурштын. Я и так все знаю. Бежишь от гибели?
Стефания побледнела от оскорбления.
— Мы, нефилимы, никогда не бежим. В нас нет страха смерти. Не клевещи на нас, Висла.
— Да и гонору много, — отозвалась та. Стефания промолчала.
— Так зачем ты бежишь?
— Чтобы разведать тропу, — ответила Стефания. — И чтобы те, что стоят на Праге, увидели, как обстоят дела в Варшаве. Может, тогда они придут на помощь?
Висла грустно покачала головой.
— Они будут стоять до конца, хотя у них разрываются сердца, потому что им отдали такой приказ. И их маршал, — предупредила она следующую реплику своей собеседницы, — ничего не может сделать. И ты тоже.
— Ты заберёшь меня себе? Оставишь на дне? — спросила Стефания со скрытым страхом.
— Нет. Ты, последняя в роду, будешь вечно исполнять клятву Ратибора.
И Висла коснулась Стефании. Её руны вспыхнули белым огнём.
А дальше была пустота и темнота.
Очнувшись, Стефания увидела над собой лицо Витольда.
— Жива! Слава Богу! — сказал он. Стефания улыбнулась пересохшими губами и ответила:
— Да, жива.
Она вскоре пошла на поправку, стала сильнее, чем была раньше. Только не могла больше, чем на три дня покидать Варшаву. И никто так и не сказал, что было с ней после того разговора с Вислой.
А Витольд в один из дней ушёл из Института. Стефания догадывалась, почему — с одной стороны, он так и не принял новой действительности; с другой стороны, горел жаждой действия.
Витольд погиб весной сорок восьмого. Стефания оставалась жить — за двоих. Навечно.
* * *
Юрек открывает глаза утром. Садится на постели и пристально смотрит на сидящую рядом Стефанию. Та вскакивает.
— Пани Стефания, что же ты так, — улыбается Юрек несколько растроенно. — Ты же не Оленька Биллевич, чтобы избегать меня.
Стефания садится.
— Ты прав, Юрек.
Марыся застывает у входа в палату, предчувствуя, что сейчас должно что-то произойти. А Юрек садится на кровати (возможно, чтобы показать, что он здоров) и говорит:
— Пани Стефания, будь милосердна!
Та пытается ответить, но он касается ее руки — робко, просяще — и продолжает:
— Я знаю, что недостоин, я не жду от тебя... ничего не жду. Но позволь мне быть только рыцарем тебе!
Стефания наклоняет голову, ласково ерошит Юрековы кудри, как будто он — ее младший брат. В ее глазах — печаль, жалость и нежность. Юрек своих глаз не отводит.
— Ох, Юрек... — шепчет Стефания еле слышно. — Если бы ты знал...
Марыся неловко кашляет, переступая через порог. Стефания убирает руку. Говорит уже громче:
— Я не имею права отвергать твою службу, но... Пожалуйста, береги себя. Я не хочу тебя терять.
Юрек склоняет голову.
* * *
два года спустя
Марыся вновь встречается со своей названой сестрой на совместном совете российских и польских Институтов. Она слишком рада этой встрече и тому, что Оленька почти не изменилась и не забыла ее, и именно поэтому не замечает ни полностью чёрных одежд, ни мрачно сжатых губ, ни Володиного меча на перевязи.
Марыся радостно рассказывает все о своей жизни, а в ответ чувствует кожей тяжёлое молчание человека, переступившего порог чужого дома с похоронкой на их отца, сына, брата или мужа в нагрудном кармане.
— Саша? — осекается Марыся, опуская глаза и наконец видя, рукоять чьего меча сжимает Оленька. — Саша! Где твоя сабля?
Оленька хмурится, опускает глаза. Произносит всего три слова.
— Володи больше нет.
Эти три слова, три коротких слова — будто сапогами в грудь. Марыся хочет, чтобы это оказалось неправдой, чтобы милый Володя Корольков, этот чудесный паренёк-поэт с светлыми глазами, был на самом деле жив. А Оленька рассказывает ей, как он умер и отдаёт его нож и потрепанную записную книжку в голубой обложке.
Марыся утыкается в плечо сестры и горько плачет, искусывая губы. А потом она поднимает глаза и видит, что серые глаза Оленьки сухи. И этот взгляд, в котором видна неизбывная, адская боль, Марысю пугает.
* * *
Марыся возвращается в обитель к вечеру. Она молится перед иконой и уходит в свою келью спать.
Проходит час, другой, третий, а Марыся не спит — только смотрит в потолок, а в голове бьется:
"Володи больше нет. Его нет. Володя умер. Умер, ты понимаешь это?"
Она садится на кровати, зарываясь пальцами в растрепанную косу.
"Он умер. От яда. На больничной койке. Ты была последней, кого он назвал. Где ты была, когда он умирал?"
Марыся встаёт, подходит к окну, мимоходом замечая, что она, оказывается забыла раздеться. А голос в голове никак не желает умолкнуть. Она выскальзывает в коридор, бежит, бежит, бежит... Осознает себя уже стоящей на коленях перед иконой. Шепчет, захлебываясь слезами и заламывая руки:
— Пречистая Мария, Мати Божия, Звезда утренняя, ангелов Царица! За что? Разве заслужил Володя смерти? За что же? В чем повинна я?
Если бы все было как раньше, она бы успокоилась под строгим взглядом карих глаз Богоматери. Она знала бы, что ее вины тут нет, раз Пречистая смотрит на нее с таким спокойствием.
Но теперь Марыся чувствует — не заслужила она этого взгляда, и душа ждёт, что молния с небес поразит её.
"Володя умер. Умер, умер, умер... Его нет, нет, нет... Он любил тебя до конца своих дней. Он звал тебя на смертном одре. Где же ты была? И не ты ли виновата в его гибели?"
Вот верное слово — виновата. Не разглядела, не полюбила, не удержала. Марысе страшно, она дрожит и не смеет вновь поднять глаза и встретить взгляд Мадонны. Она, виновница чужой смерти, не имеет права находиться в священном месте. У нее просто нет на это сил.
Марысе хочется выть. А ещё — вцепиться руками в кожу и сорвать её с себя. Потому что она и так без кожи. Марысе страшно представить, что чувствует Оленька, которой Володя всегда был ближе, чем сама Марыся, хоть она и названная сестра.
Усилием воли она поднимается с колен.
"Довольно. Крокодилов есть любой бы смог!" — говорит себе строго и уходит в свою келью, рукой опираясь о стену и пошатываясь.
Утром Марыся просит отпустить ее ненадолго из Института. Отец Августин смотрит ей в глаза с тихим сочувствием и ничего не спрашивает.
Марыся все равно не ответит. А он и так всё знает и именно поэтому отпускает её.
* * *
Стефания сталкивается с Марысей на лестнице Института Варшавы.
— Какого?.. — начинает Стефания несколько раздраженно, но осекается, едва вглядевшись в опрокинутое Марысино лицо. Она берёт девушку за плечо.
— Что случилось? Идем.
Пока Стефания ведёт Марысю в свою комнату, та рассказывает ей все от начала и до конца. К собственному удивлению, девушка не плачет — только сводит спазмом скулы и руки нервно мнут красную ткань юбки. Стефания смотрит на нее с тоскливым пониманием.
— Как мне теперь жить? — спрашивает Марыся почти неслышно, и этот шёпот страшнее любого крика и воя. Но у Стефании — даже рот не сжимается. Она спокойно запирает дверь.
— Так же, как жила я.
Она говорит — спокойно, как всегда отсекая все лишние чувства. Потому что ее крик, когда спустя три года в Институт внесли тело Витольда, измученного пытками и с кровавой раной от пули на затылке — тот ее крик останется при ней.
А на прощанье Стефания обнимает Марысю и говорит:
— А теперь — иди и живи. Так говорит тебе твой долг, и ты будешь жить, до самого смертного часа помня о нём. Ты справишься, потому что ты полька и ты нефилим, а для нас иначе нельзя.
Марыся слушает её, выпрямив спину и вытерев слезы.
— Возвращайся домой, панна из Ченстоховы, — говорит напоследок Стефания, — и не бойся предстать перед ликом Пречистой Девы. Ты ни в чём не виновата. Такая судьба.
И Марыся возвращается.
1) Это перевод начала песни "Хлопцы из AK". В связи с этим рекомендую к прочтению пост naiwen https://naiwen.livejournal.com/1274547.html
2) "Коровы» и «шкафы» — прозвища, данные шестиствольным залповым мортирам Nebelwerfer-41 (калибр 15 см) и тяжелым ракетным установкам Schweres Wurfgestell (калибр 32 см). Ими немцы бомбардировали восставшую Варшаву. Прозвище «коровы» использовали в районе Средместье, «шкафы» — в других районах.
3) Коллаборационистские войска РОНА под командованием Б.Каминского (Власову не подчинялись), которые принимали участие в подавлении Варшавского восстания и отметились особенными зверствами против гражданского населения, особенно в первые дни.
4) Это перевод начала танго "Ребекка", в связи с чем рекомендую пост naiwen: https://naiwen.livejournal.com/1179274.html
|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
Популярное
VKontakte
WhatsApp
Telegram
Отключить рекламу