Шесть часов вечера после войны (джен)

В подвале было хоть и темно, зато тепло. В других таких же заброшенных и частично обжитых уголках, где можно было переждать, обычно было сыро. Или сквозняки гуляли. Или пыль стояла такая, что нос чесался не переставая. А тут — тут было тепло. Немного пахло затхлым сухим воздухом, но сквозь выбитое окно залетал свежий вечерний ветерок. Сумерки сгущались, и закатное солнце уже не доставало через перепаханную взрывами землю к окошку с выбитым стеклом. Свет керосиновой лампы плавал по стенам, словно боялся разбудить девочку. Её дыхание было ровным и тихим — редкое чудо в мире, где даже воздух стал звучать тревожно. Она спала на груде старых плащей, уткнувшись лбом в колени, укрытая одним общим одеялом, которое они теперь делили втроём.

Уже несколько лет как делили втроём.

Их было трое в этом небольшом подвальчике. Медик — который, как и любой врач со скальпелем, видел смерти больше, чем солдат с ножом. Ну… так было в мирное время. Была девочка — ребёнок, чудом переживший всё то, что обычные люди называют адом, и не сломавшийся. Она не говорила, зато всё ещё улыбалась. И её улыбка, как яркое солнышко, освещала маленький подвальчик. И солдат. У него было лицо в морщинах, тело в шрамах, которые он прятал под пятнистой униформой, и уставший взгляд человека, пережившего больше, чем он мог вынести. Врач сидел, облокотившись на ящик из-под боеприпасов, служивший столом. Обшарпанная надпись на боку ящика почти стерлась, но ещё можно было разобрать:

«…0.45… dart…»

Напротив, прислонившись спиной к бетонной стене, изрезанной трещинами от окна и вниз по кладке, сидел ветеран. Пятнистая форма потерялась в пыли, знаки отличия стали почти неразличимы. Таких сейчас в армии большинство — не просто так ведь у всех служивых были мёртвые глаза и уставшая, выцветшая улыбка. Он опирался на автомат с потёртым прикладом и сбитым цевьём, с ремнём, который не раз меняли на что придётся. Из-за этого оружие выглядело даже немного смешно, но никак не грозно, как должно было. На коленях солдата лежала бутылка. Не водка — что ты. Самогон. Крепкий и безымянный, налитый в бутылку из-под йода. Дорогая вещь. Уцелела. Как и они трое.

— Помнишь, как пахла липа на аллее у вокзала? — спросил ветеран, глядя на девочку, свернувшуюся калачиком на груде плащей. — В июне. В довоенные годы. Когда поезд в семь пятнадцать всё ещё шёл по расписанию.

— Помню, — врач провёл пальцем по ободку кружки с остывшим чаем. Алкоголь он признавал только в качестве антисептика, но никак не напитка. — Мама всегда просила не срывать ветки. Говорила: «Не для нас цветёт».

— Для кого тогда?

— Я думал — для поездов. Они оба засмеялись.

Ветеран — с лицом, изрезанным морщинами, из-за которых он был похож скорее на доброго дедушку, чем на убийцу. И врач — молодой парень, которому ещё и тридцати не было, с лицом человека, видевшего ад и пережившего его. Они смеялись негромко, боясь разбудить девочку. Но их смех был, пусть и уставшим, зато искренним и чистым. Так смеются, отпустив прошлое. Так смеются, оставив позади ношу, которая давила к земле. Тихое бормотание девочки во сне заставило смех стихнуть.

Пшеничного цвета волосы, грязные и в пыли, слипшимися кудряшками рассыпались вокруг её головы. Худое, на грани истощения, тельце, свернувшееся калачиком, вызывало одновременно и жалость, и умиление. Девочка казалась маленьким ангелочком, спасшим мир — и уснувшим от усталости. Врач поправил на ней одеяло и сунул в её руку новый кусочек печенья — вчерашнего, но пахнущего пряниками из детства.

— Я, знаешь, когда война только началась… — ветеран открутил крышку бутылки. — Был уверен: продержимся неделю, максимум две. Потом — перегруппировка, дипломатия, пара колонн… — Он усмехнулся. — А потом нам с женой выбило окно в спальне. Она заклеивала его этим чёртовым скотчем и говорит: «Ваня, если уж умирать — то не на сквозняке».

— У нас в подъезде на двери лифта написали: «Ад начинается с третьего этажа», — врач взял бутылку, отпил, лицо перекосило. — А я тогда на третьем жил.

— Мы ведь с тобой из одного квартала? — ветеран кивнул. — Пятая улица?

— Седьмая. Но я туда часто бегал — у вас же булочная была, помнишь?

Они вспоминали даже те мрачные времена с улыбкой. Потому что до самых страшных событий было и что-то хорошее. И это хорошее теперь было в безопасности — насколько это вообще возможно.

— Да… Ах, булочная. Галя пекла кренделя с маком. Всегда горячие, к семи утра. Была женщина… голос — как мел. — Ветеран усмехнулся и отпил из бутылки, уже даже не морщась.

— А теперь ты нам и чай, и печенье, и керосин… — врач разлил остатки кипятка из бачка. Кружки были выщербленные, но целые. — Всё в одном.

— Подвал сближает, — ветеран поднял кружку. — Даже сильнее, чем атака с фланга.

Они снова замолчали. Снаружи зазвенел ветер в осколках стекла. Скотч уже давно не держал — только фанера спасала там, где нужно было закрыть проём. Да и фанеры почти не осталось. Одна. Ею они отгородили уголок. Для девочки.

— Ты её вытащил, — врач посмотрел на свернувшегося калачиком ангелочка. — Под обстрелом. Зачем?

— У неё кукла была. Маленькая такая. С оборванной причёской и без руки… — Он задумался. — Я когда увидел, как она прижимает её к себе, подумал: если у ребёнка осталась кукла — значит, не всё потеряно. Значит, можно и пожить ещё немного.

— Шесть вечера, — пробормотал врач, глянув на часы. — После войны.

Ветеран тихо засмеялся:

— Смешно. А ведь раньше в шесть все шли с работы. Автобусы забитые под завязку. Ужин. Собаки во дворе… Дети с дополнительных занятий…

— А теперь — мы, печенье, лампа и одеяло. Программа максимум.

— Программа «живы», — усмехнулся солдат.

Он отставил бутылку. Посмотрел на автомат — и тоже отставил его, уперев стволом в угол, как будто наказывал провинившегося ребёнка. На девочку упало чуть больше света. Она шевельнулась, посопела, но не проснулась.

— Я, знаешь… — сказал ветеран. — Навоевался. Больше стрелять не хочу.

— А я больше спасать не могу, — отозвался врач, глядя в огонь лампы. — Но будем.

— А куда девать тех, кто не умеет ни воевать, ни лечить?

— В подвал. К нам. На чай. Теперь не проблема — дойдут.

Ветер снова подул, окно скрипнуло, и откуда-то из угла вылетела газетная страница с портретами президентов, пожимающих друг другу руки. Она приземлилась на лампу и загорелась. Врач рванулся, задушил пламя. На пальцах осталась только серая сажа.

— Слушай, — сказал он, стряхивая пепел. — А ведь она потом нас не вспомнит.

— И слава Богу.

Они помолчали. Каждому было о чём подумать. Как жить дальше. Как не вспоминать кошмары прошедших лет по ночам. И главное — как построить что-то новое. Где не будет ни следа от пережитого. Тихо тикнул хронометр на «столе». Стрелки, словно с какой-то гордостью, сошлись на особенном для этого маленького подвала времени... Шесть часов вечера после войны.