Некто. Серебряный холод надежды (джен)

Я проснулся от мерного, чуть слышного гула, идущего сквозь стены. Не отопление — что-то иное, низкочастотное, убаюкивающее. На столике возле кровати лежала стопка свежей одежды — темные удобные штаны, свитер, белье. Все по размеру. Намек был прозрачен: «Ты свой. Но за тобой следят».

Чуть позже в дверь постучали. Вошла Она. Василиса Игоревна, а нынче — агент. На ней был недорогой, но строгий деловой костюм, волосы убраны в тугой пучок. В руках — планшет и два стаканчика с паром от кофе.

— Здоровы, Виталий. Как сон? — Голос был деловым, без следов вчерашней театральной истерики или последующей строгости.

— Жив. Где что болит — отдельный разговор. Где я?

Она поставила стаканчик передо мной, села на единственный стул.

— Ты на объекте номер семнадцать, известном в наших кругах как «Архив». Подземный исследовательско-оперативный комплекс. Формально мы — особый отдел при академии наук. Неформально — помойка, куда свозят все случаи, которые не вписываются в протоколы МВД и сводки военной разведки. От призраков в заброшенных ДК до… того, что ты вчера видел.

— А вы кто? Экзорцисты в штатском?

— Мы — «РСА.» — «Расследование Сверхъестественных Аномалий». Не экзорцисты. Скорее санитары. Иногда — могильщики. Наша задача — фиксировать, по возможности изолировать, а в идеале — уничтожать объекты, несущие угрозу. И делать это тихо. Чтобы люди спали спокойно и не задавали лишних вопросов.

— А мое агентство? Долги?

— Твой офис будет законсервирован под «ремонт». По долгам… считай, их у тебя теперь перед нами. Работать будешь на нас. По контракту. Деньги хорошие, риски — соответствующие. Отказаться можешь. Но тогда придется стереть твою память об Идэтче и обо всем, что за этим последовало. Метод грубоват, могут быть побочки в виде потери личности или превращения в овощ. Не советую.

Она говорила спокойно, отхлебывая кофе. В ее словах не было угрозы, только констатация. Как прогноз погоды: «Будет дождь, возьмите зонт».

— Почему я? — спросил я. — Вчерашний… шеф говорил, что «оно» меня почему-то не тронуло.

— Да. Это уникальный случай. Идэтч, или Пожиратель, не оставляет свидетелей. Он либо убивает, либо… заражает. Ты исключение. Мы хотим понять почему. Пока будем считать, что у тебя есть временный иммунитет. И нам нужен человек с твоим опытом — оперативным чутьем и уже «просветленным» взглядом на реальность. Обычных ментов или военных на некоторые задания не пошлешь — либо не поверят своим глазам, либо сойдут с ума.

Она протянула мне планшет. На экране мое досье, фотография с последнего места службы, медицинская карта после ранения, кредитная история.

— Добро пожаловать в отдел полевого сбора, группа «Антей». Я твой куратор, Василиса Сомова. Позывной — «Сова». Тебе дадут позывной позже. Сейчас одевайся. Через час — инструктаж. Сегодня не пятница, а тридцать первое декабря. У нас тут есть работа перед праздником.

— В Новый год? Да вы шутите.

— Именно в Новый год, Виталий. Когда грань между мирами истончается, а люди слишком заняты шампанским и телевизором, чтобы заметить неладное. Наш «праздничный клиент» уже активизировался.

Она взяла планшет, провела пальцем по экрану, и изображение сменилось. Теперь на нем была карта Пермского края с пометкой в виде ледяного кристалла у небольшого поселка в предгорьях Урала.

— «Праздничный клиент» — это наше рабочее название. Официально в базе он проходит как «Феномен СК-7». Проявляется исключительно в период с двадцать пятого декабря по седьмое января. География — небольшие населенные пункты на Северном Урале, в Сибири, места, где сильны старые, домонгольские и финно-угорские верования.

— Что он делает? — спросил я, натягивая свитер. Ткань была мягкой, но прочной, явно не гражданского производства.

— Забирает подарки. В буквальном смысле. — Василиса отхлебнула кофе, её взгляд стал отстраненным, аналитическим. — За последние пять лет зафиксировано девять случаев. Исчезают новогодние подарки, оставленные под ёлками. Только не все подряд, а конкретные — те, что дети просили в письмах Деду Морозу, самые желанные. Исчезают бесследно — из закрытых комнат, иногда даже с рук заснувших ребят.

— Мелкое воровство духов? — усмехнулся я.

— Не только. Вместе с подарками пропадает… часть радости. Ощущение праздника. В домах, где это происходит, наступает странная, липкая тоска. Люди ссорятся по пустякам, дети плачут без видимой причины, даже елка как-то быстрее осыпается. Как будто кто-то высасывает саму суть Нового года — надежду на чудо. Физически никто не страдает. Психологически… остаётся шрам.

Она перелистнула изображение. Появились сканы старинных пожелтевших листов, испещренных выцветшими чернилами — то ли церковнославянская вязь, то ли что-то ещё более древнее.

— Наши архивные крысы, которые роются в летописях и берестяных грамотах, наткнулись на отсылки. Существо, дух, называемый «Кутьягор» или «Сочельник». Не злой по природе, скорее обделенный, завистливый. Легенды гласят, что это дух детей, умерших в зимнюю стужу, так и не дождавшихся своего праздника. Он не может получить подарки сам, поэтому ворует чужую радость, чтобы хоть на мгновение почувствовать её.

— Сказки для пугливых детей, — буркнул я, но в голосе уже не было прежней уверенности. После вчерашнего скепсис стал роскошью.

— Сказки, которые оставляют после себя вполне материальные следы, — парировала Сова. — На месте пропаж наш сенсорный отдел фиксирует остаточный холод, не соответствующий температуре в комнате, и микроскопические кристаллы инея необычной структуры. А главное — характерный запах. Сладковато-горький, как мёд с полынью и… сухими ёлочными иголками.

Она замолчала, изучая мою реакцию. Я молчал.

— Проблема в том, — продолжила она, — что информации катастрофически мало. Зона его активности смещается, паттерны поведения меняются. В этом году он проявился в посёлке Серебряные Ключи. Мы знаем «что», но не знаем «как» и «почему». И, что самое важное, мы не знаем, как его остановить или хотя бы локализовать. Обычные методы… неприменимы. Он невидим для большинства датчиков, неосязаем. Он — эмоция, принявшая форму вора.

— И что вы предлагаете? Ловить чувства сачком?

— Мы предлагаем найти того, кто знает о нём больше нас. Существует связующее звено. Источник. — Василиса произнесла это слово с особой интонацией.

— Какой источник?

Она вдруг заколебалась, что было для неё нехарактерно. Взгляд её скользнул к зеркалу на стене (я уже догадывался, что это не просто зеркало), а потом обратно ко мне.

— Это… тонкий момент. Источник — это не человек. Вернее, не совсем человек. Это старая сказительница, Агафья Львовна. Она живёт в глухой деревне за Серебряными Ключами. Местные считают её блажной, но наши данные говорят, что её род ведёт начало от древних зырянских шаманов. Она помнит сказания, которых нет ни в одной книге. И, по некоторым намёкам, она… видела Кутьягора. Не как призрак, а как сущность. Контактировала с ним.

Василиса сделала паузу, собираясь с мыслями. Было видно, что она взвешивает каждое слово, словно не доверяя даже стенам «Архива».

— Порядок действий будет таким, — наконец сказала она, уже вернувшись к деловому тону, но с какой-то затянутой гайкой внутри. — Мы летим в Серебряные Ключи. Устанавливаем наблюдение за посёлком, особенно за домами, где есть дети. Фиксируем аномалии. А затем… затем я поведу тебя к Агафье Львовне. Она не любит чужаков, особенно «городских». Но есть шанс, что она заговорит.

— Почему с тобой? И почему «есть шанс»? Ты что, знакома с ней?

Вопрос, казалось, застал её врасплох. Микроскопическая заминка.

— У меня… есть нужный подход, — уклончиво ответила она, отводя глаза к планшету. — Это всё, что я могу сказать сейчас. Доверься процедуре, Виталий. В нашем деле слепое доверие иногда важнее полного понимания.

Она поднялась, забрав пустой стаканчик.

— Час на сборы и знакомство с базовой экипировкой. Затем — инструктаж с Макаром Игнатьевичем и вылет. Погода портится, нам нужно быть на месте до темноты. И… — она уже была в дверях, но обернулась. — Приготовься. То, что ты увидишь у Агафьи Львовны, может быть страннее, чем вчерашний дом в Мускатном. Там другая магия. Более тихая и более древняя. И да, — в её глазах мелькнула искра чего-то, что я не мог опознать, — она знает вещи об этом мире, которые мы только начинаем подозревать.

Дверь закрылась. Я остался один с гулом стен, недопитым кофе и тяжёлым осадком недоговорённости. Сова что-то скрывала. И это «что-то» было связано не только с Кутьягором, но и с ней самой. Она знала путь, но боялась его.

Я взглянул на карту на планшете, который она оставила. Маленький посёлок, затерянный в уральской тайге. И где-то там, между вековыми елями и современными страхами, бродил дух, крадущий детские чудеса. А мы должны были найти его, имея лишь обрывочные легенды и проводника, который не доверял нам своей главной тайны.

Работа в РСА, как я начинал понимать, была не только борьбой с монстрами. Это была ещё и прогулка по тонкому льду над пропастью чужих секретов.

Инструктаж у Макара Игнатьевича был сух и лаконичен: погодные условия, координаты, протоколы связи, стандартный пакет нестандартного снаряжения — датчики ЭМП, тепловизоры с расширенным диапазоном, фонари с УФ-фильтром и что-то похожее на компактный распылитель с густой серебристой жидкостью внутри («на случай, если придётся «метить» нематериальное»).

Вылетали на старом, но надёжно модернизированном Ми-8. В салоне, кроме нас с Совой, были техник Унтер и оперативник Гром, который больше походил на медведя в бронежилете. О Кутьягоре говорили мало. Готовились к чему-то более осязаемому, что могло скрываться в зимней тайге за аномалией.

Деревня Агафьи Львовны оказалась не точкой на карте, а скорее состоянием. Пять покосившихся изб на берегу замёрзшей речушки, утопающих в сугробах по самые крыши. Дым из труб стелился низко, лениво, будто и ему было невесело. Место, где время текло медленнее, а тени гуще.

Саму старуху мы нашли не в доме, а в невысокой, сложенной из плах баньке на отшибе. Оттуда валил густой ароматный пар, пахнущий берёзовым веником и чем-то горьковатым — полынью, что ли. Сова, не говоря ни слова, жестом велела нам остаться у калитки, а сама, сбросив с плеч утеплённую куртку, оставаясь в простой тёмной водолазке, подошла к приоткрытой двери и постучала особым образом: три раза, пауза, два раза, пауза, один раз.

Из пара, клубящегося в проёме, вынырнула фигура. Не Агафья Львовна. Мужчина. Лет пятидесяти, но казавшийся старше из-за глубоких морщин у глаз и седых, коротко стриженных волос. На нём были простые ватные штаны и застиранная тельняшка, наброшенная на плечи чёрная кожанка. Но взгляд… Взгляд был не деревенским. Он был острым, уставшим и всевидящим, как у старого волка, знающего каждую тропу в своём лесу. Он молча окинул взглядом Сову, потом нас, замерших у забора. В его глазах не было ни удивления, ни страха. Только привычная, глубокая настороженность.

— Занесло, — тихо сказал он. Голос был низким, хрипловатым от паров бани и, возможно, чего-то ещё.

— Не по своей воле, Кирчар, — так же тихо ответила Сова. И в её голосе прозвучало нечто, чего я раньше не слышал — почтительное напряжение. — Ищем проход. Зимний. По детским слезам.

Мужчина по имени Кирчар медленно кивнул. Он вышел из пара, плотно прикрыв за собой дверь. На его мускулистой руке, чуть ниже локтя, я мельком увидел шрам странной формы — не от пореза или ожога, а будто ткань когда-то была… прожижена, а потом застыла.

— Тот ещё пастух, — сказал Кирчар, прислонившись к косяку. Он говорил так, будто продолжал давний прерванный разговор. — Не любит шума. Не любит железного звона. Чует страх за версту, но не свой — чужой, детский. Тот, что перед надеждой.

— Знаем. От подарков остаётся пепел на душе и иней на полу, — сказала Сова.

— Не на полу, — поправил Кирчар, и в его глазах мелькнуло что-то вроде мрачной усмешки. — На сердце. Он не вещи берёт. Он берёт обещание чуда. Сам момент «вот сейчас открою…». Самый сладкий миг. А потом оставляет пустоту. Она и стынет.

Он помолчал, прислушиваясь к скрипу снега под ветром.

— Ваши железные птицы и стеклянные глаза его не увидят. Он между. В щели.

— Агафья Львовна? — спросила Сова.

— Бабка спит. Ей снится тот лес, где ещё не ступала наша нога. Она с ним разговаривает. Называет его «сироткой рождественской». Говорит, у него самого когда-то отняли подарок. Саму возможность его получить.

Это было уже что-то. Логика. Мотив. Но не способ противостоять.

— Есть ключ? — спросила Сова, и в её вопросе была не надежда, а необходимость узнать худшее.

Кирчар взглянул куда-то за её плечо, в сторону тёмного леса. Его лицо стало каменным.

— Ключ есть всегда. Но цена… — он перевёл взгляд на неё. — Ты знаешь цену, девочка. Ты платила по другим счетам.

Слово «девочка», сказанное этому уверенному, жёсткому агенту, прозвучало не как фамильярность, а как констатация тяжёлой истины. Сова слегка побледнела, но кивнула.

— Что нужно сделать?

— Вернуть ему подарок, — просто сказал Кирчар. — Не новый. Тот самый. Первый. Тот, которого он не дождался. Чтобы разорвать петлю тоски.

— Но как его найти? Прошлое… оно не материально.

— Оно материальнее, чем ты думаешь, — хрипло ответил Кирчар. Он наконец-то посмотрел прямо на меня. Взгляд был оценивающим, тяжёлым. — У тебя новый? Видал виды. Чувствую на нём… холод иного рода. Не зимний. Внутренний.

Я не нашёлся что ответить. Сова вмешалась быстро:

— Он с нами. Он свой.

— Свой, — Кирчар повторил это слово без интонации. Потом вздохнул. — Искать нужно не его, Кутьягора. Ищите то место, где радость оборвалась. Где смех замер на полуслове и превратился в лёд. Такие места — раны на теле мира. Они притягивают подобных ему. Как фонари мотыльков. В вашем посёлке есть такое?

Сова достала планшет, быстро пролистала данные.

— Старая школа. Закрыта пять лет назад после пожара в котельной. До этого там был сильный… несчастный случай. Под Новый год. Девочка.

Кирчар закрыл глаза на секунду, будто прислушиваясь к эху, которое несли в себе эти слова.

— Вот и ваша щель. Туда и ступайте. Но будьте осторожны. Тоска — липкая штука. Зацепится — не оторвёшь. И не берите с собой ничего железного, что звенит. Тишина — ваш лучший союзник.

Он отодвинулся от косяка, сделав шаг назад, в клубящийся пар бани, словно его миссия была выполнена.

— А бабка… когда проснётся, я передам, что вы были. Больше она вам ничего не скажет. Ей и так каждую ночь снится тот лес. Ей тяжело.

— Спасибо, Кирчар, — сказала Сова, и в её голосе снова прозвучала та самая непривычная почтительность.

— Не за что, — он уже почти скрылся в пару. — Мы все здесь, по сути, не за что… И помни о цене, Сова.

Дверь закрылась. Мы стояли в гнетущей тишине, нарушаемой только завыванием ветра в проводах. Информация, которую мы получили, была одновременно ключевой и совершенно бесполезной. Мы знали, что искать — «место, где оборвалась радость». Мы знали слабость — ненависть к металлическому звону. Мы даже знали гипотетическое решение — вернуть ему его собственный, украденный когда-то подарок. Но как найти подарок для призрака? Как войти в «щель»?

Сова повернулась к нам. Её лицо было непроницаемым, но в глазах бушевала внутренняя буря.

— Вы слышали. Старая школа. Готовимся к выдвижению. Гром, всё электронное и металлическое, кроме самого необходимого, — в упаковку с глушилкой. Идём на ощупь. И на тишину.

Мы побрели обратно к вертолёту. Я шёл последним, оборачиваясь на баньку, из которой уже не валил пар. Кирчар… Кто бы он ни был, он знал правила игры в мире, где действовал РСА. Он платил свою «цену». И Сова, судя по всему, тоже. А я, «новый», с внутренним холодом, только вступал на это поле. И первым испытанием была не схватка с чудовищем, а попытка понять непроизнесённый диалог между двумя ветеранами этой тихой странной войны.

Заброшенная школа в Серебряных Ключах была похожа на череп, засыпанный снегом. Обгоревший каркас котельной, выбитые окна, из которых, казалось, смотрела не просто тьма, а густая, застойная печаль. Мы вошли внутрь, следуя указанию Кирчара о тишине. Глушилка в рюкзаке Грома подавляла фоновый шум приборов, мы общались жестами. Фонари с красным светофильтром выхватывали из мрака облупившиеся стенды с пионерскими лозунгами, сломанные парты, горы мусора. Воздух был спёртым и морозным одновременно.

Именно тишина нас и подвела. Вернее, её абсолютная, неестественная природа. Мы не услышали, как ветхие половицы в бывшем актовом зале на втором этаже окончательно теряют опору. Унтер, самая лёгкая из нас, ступила на опасный участок, проверяя показания портативного датчика остаточных эмоций. Раздался не громкий треск, а какой-то влажный хруст — и пол под ней провалился в пустоту первого этажа.

Я был ближе всех. Инстинкт оперативника сработал быстрее мысли — я бросился вперёд, схватив Унтер за разгрузку, пытаясь оттащить от края. Но под нашим общим весом ветхое перекрытие стало оседать дальше, обнажая зловещий провал, уходящий глубже, в чёрную яму подвала. Гром рванулся помочь, и его тяжёлый шаг стал последней каплей. С грохотом, который в этой тишине прозвучал как взрыв, часть пола второго этажа вместе с фрагментами межэтажного перекрытия рухнула, и мы с Унтер полетели вниз, проломив насквозь первый этаж, в подвальную мглу, откуда уже веяло ледяным сквозняком.

Удар о груду старых матрасов и хлама смягчил падение, но вышиб дух. Красный фонарь выскользнул из руки и, покатившись, осветил небольшое подвальное помещение. Бывшую кочегарку. И в его углу…

Я не увидел чётко. Это было как смотреть на воду сквозь рябь. Но я почувствовал — волну леденящей, не детской, а вековой тоски. И я увидел силуэт. Вернее, несколько силуэтов сразу, наложенных друг на друга, будто моё сознание не могло сфокусироваться на одной форме, ловя все возможные варианты того, что могло здесь обитать.

Потом Гром спустил верёвку, и нас с Унтер, отделавшихся ушибами и испугом, быстро вытащили наверх. Сова, лицо которой в красном свете фонарей было похоже на маску из камня, жестом приказала немедленно отступать.

Вертолёт гудел, унося нас прочь от того места. Я сидел прислонившись к шпангоуту, давя пластырем сходящую кость на боку. Сова отстегнула ремни и, пригнувшись, подошла ко мне. В её глазах не было благодарности за спасение техника. Там был холодный острый следовательский интерес.

— Что ты видел? — спросила она без предисловий, перекрывая грохот винтов. Её голос пробивался сквозь шум как лезвие. — Внизу. В углу. Опиши. Каждую деталь. Что чувствовал? Что видел?

Я попытался собрать в кучу расплывающиеся противоречивые образы.

— Я… не уверен. Это было словно… несколько картинок в одном кадре. Мелькало.

— Говори всё. Подряд, — приказала она, доставая диктофон.

Я закрыл глаза, пытаясь поймать убегающие впечатления.

— Вариант первый, тот, что был ближе всего к «поверхности» восприятия: маленькая девочка в потрёпанном, но нарядном платьице. Сидит поджав ноги, обнимает колени. Лицо опущено на них, не видно. Но от неё… исходила такая безнадёжная грусть, что хотелось плакать. Рядом на полу — обгоревший, истлевший комок; может, когда-то это был плюшевый заяц. Как будто она ждала подарок, который сгорел, так и не дойдя до неё.

Сова кивнула, записывая: «Классический образ "сиротки". Привязка к конкретной трагедии, к личности».

— Вариант второй, проступил как подложка: не девочка — старик. Худой как скелет, обёрнутый в серую истрёпанную шкуру. Длинные скрюченные пальцы. Он сидел склонившись над чем-то маленьким, что держал в ладонях, и тихо-тихо напевал. Не песню — что-то вроде похоронного плача. Напев был сладковато-тоскливым. И запах… запах сухих трав, воска от потухшей свечи и мёрзлой земли.

— Старик-плакальщик, дух зимнего увядания, — пробормотала себе под нос Сова. — Более архетипичный, безликий вариант.

— Вариант третий, мелькнул на долю секунды, но врезался в память: даже не человекоподобный. Как… тень, отброшенная не от тела, а от самого события. Неясные очертания, но в них угадывался контур наряженной ёлки, падающей звезды и тут же гаснущей. И в центре — пустота. Чёрная дыра, всасывающая в себя всё тепло, весь свет, все ожидания. Не существо, а сама дыра, образовавшаяся от сорванного праздника.

«Чистая абстракция. Эгрегор разочарования», — записала она, и её лицо стало ещё суровее.

— Вариант четвёртый, самый странный и пугающий: животное. Небольшое, лохматое. Что-то среднее между худой лисицей и барсуком, но с огромными, совершенно человеческими, полными слёз глазами. Оно сидело зарывшись мордой в лапы и дрожало. А вокруг него на полу лежали не подарки, а… фантики. Яркие, праздничные, но абсолютно плоские и пустые. Как будто оно собирало лишь обёртки от чудес, само содержимое которых было для него недосягаемо.

— Дух-собиратель, тварь пограничья, — сказала Сова, и в её голосе впервые прозвучала усталость. — Не понимающая сути, вожделеющая к форме.

— Вариант пятый (последний, самый мимолётный, но оттого, возможно, самый важный): еичего. Совершенно ничего в углу. Только нарастающий холод и ощущение, что на меня смотрят со всех сторон сразу. Не из угла, а из самой темноты, из тени каждого кирпича, из воспоминаний этого места. И голос. Не звук, а мысль, пробившаяся в голову: «Где моё? Где то, что должно было быть моим?» И это «моё» было настолько всеобъемлющим, что включало в себя и игрушку, и любовь, и саму надежду на будущее.

Я открыл глаза. Сова выключила диктофон. В кабине вертолёта воцарилась тяжёлая тишина, которую не мог заглушить даже рёв двигателей.

— Пять разных ликов одной и той же сущности, — наконец сказала она, глядя в тёмное стекло иллюминатора. — Или пять разных сущностей, привлечённых к одной и той же ране. Девочка-призрак, Старик-Зима, Эмоциональная Дыра, Дух-Собиратель и Безликая Тоска. Подготовиться ко всему сразу невозможно. У каждого — свои правила, свои слабости, если они вообще есть.

Она повернулась ко мне, и в её взгляде был уже не допрос, а тяжёлое признание.

— Мы знаем, где его логово. Но мы до сих пор не знаем, на кого идём на охоту. И это в сто раз опаснее. Потому что если мы возьмём не тот «ключ»… мы не вернём потерянные подарки. Мы лишь добавим в эту щель ещё немного своего собственного отчаяния.

Вертолёт летел на базу, а мы летели в тупик. У нас было место, но не было цели. И пять призрачных портретов врага, нарисованных на воде дрожащей рукой.

Вернувшись на базу «Архив», Сова исчезла. Не физически — её видели в коридорах, — но её сознание полностью погрузилось в цифровые дебри и бумажные тонны «Отдела мифокоррекции и сравнительного параэтнографа». Она отменила все планерки, игнорировала вызовы, питалась кофе и энергетическими батончиками, принесёнными техником Унтер, который теперь смотрел на неё с почтительным страхом.

Я тем временем проходил вводный курс «Особенности оперативной работы в условиях нестабильной реальности». Мне показывали, как отличать обычную тень от тени «с памятью», как по показаниям инфракрасного датчика определить зону «холодного сквозняка из ниоткуда» и как пользоваться «тихим пистолетом» — устройством, стреляющим сгустками резонирующего тишиной полимера, способного на секунды заморозить низкочастотные эманации.

Но мысли постоянно возвращались к тем пяти образам из подвала. К ощущению тотальной, всепоглощающей потери.

На третий день меня вызвал Макар Игнатьевич. В его кабинете пахло старыми книгами и свежей краской. На столе, среди обычных папок, лежала распечатка с изображением странного символа: спираль, переходящая в замысловатый узел, напоминавший то ли засыхающую ветку, то ли запутанную нить.

— Сомова что-то нарыла, — сказал он без предисловий. — Не то, что искала, но… созвучное. Просит тебя. Иди в сектор «Библиотека». Она в кабинете 3-Б.

«Библиотека» оказалась не столько хранилищем книг, сколько лабиринтом из серверных стоек, проекторов и стеклянных кубов, в которых плавали голографические изображения рун, иероглифов и существ из кошмаров всех народов мира. В кабинете 3-Б царил творческий хаос. На огромном интерактивном столе светились десятки открытых окон с текстами на десятке языков. На стенах распечатанные изображения: японские цукумогами (ожившие старые вещи), славянские заложные покойники, скандинавские гримы, духи зимы.

Сова стояла у стола, уперев руки в столешницу. Она выглядела измотанной, но в её глазах горел упрямый, почти лихорадочный огонь.

— Ничего, — хрипло сказала она, не отрываясь от экранов. — Ни в одном бестиарии, ни в одном фольклорном своде нет существа, которое одновременно было бы и девочкой, и стариком, и зверем, и пустотой. Ни одного. Но…

Она ударила пальцем по клавише. Центральный экран погас, потом на нём возникло изображение. Это была старинная выцветшая гравюра явно не европейского происхождения. Скорее сибирского или центральноазиатского. На ней был изображён не то человек, не то дерево, стоящее на фоне заснеженной тайги. Его тело было тонким и сухим, как голый ствол, а длинные растрёпанные волосы и борода сливались с ветвями сосен. В одной руке он держал что-то вроде посоха из перекрученного корня, в другой — пустой мешок. Лица не было видно, оно было скрыто в тени, но ощущение было жуткое: не злобы, а глубокой, всепоглощающей скупости.

— Это не он, — сказала Сова. — Но это… рифмуется. Смотри: легенда народа, условно назовём их северные сойоты. У них был дух, или дух-предок, связанный с зимним солнцестоянием. Звали его… ну, пусть будет Холонго-Убгун. «Старик-Мешок», или «Скупой Хранитель».

Она пролистала текст рядом с изображением.

— По легенде, в самую длинную ночь года Холонго-Убгун обходит стойбища. Он не приносит подарков. Он их… забирает на хранение. Не все, а самые яркие, самые желанные моменты радости, самые сильные надежды на будущий год. Он складывает их в свой бездонный мешок и уносит в свою ледяную пещеру. А людям оставляет взамен… тишину. Спокойствие. Но это спокойствие было подобно зимней спячке природы — не отдых, а остановка. Новый год приходил без главного — без той искры ожидания, что заставляет сердце биться чаще. Всё идёт своим чередом, но без радости. Без «нового» в Новом году.

— Похоже на нашего вора, — кивнул я. — Но наш забирает физические подарки, оставляя тоску.

— Не только физические! — оживилась Сова. — В отчётах! Пропадали не просто куклы и машинки! Пропадали семейные фотографии особенно счастливых моментов, пропадала ёлочная игрушка — первая купленная ребёнком, пропал даже запах мандаринов из вазы — остался только запах хвои и пыли! Он забирает якоря счастья. Материальные свидетельства радости. Холонго-Убгун, согласно мифу, забирал саму эмоцию. Но суть одна: обкрадывание будущего.

Она задумалась, прохаживаясь по комнате.

— Но здесь ключевое различие. Холонго — хранитель. Он скуп, но он не уничтожает взятое. Он его… архивирует. В ледяной пещере. Легенда гласит, что если найти его пещеру и суметь заглянуть в мешок, можно увидеть все украденные надежды, замороженные, как узоры на стекле. И… теоретически… их можно вернуть.

В её голосе зазвучала осторожная, едва уловимая надежда.

— Что, если наш Кутьягор — это не Холонго-Убгун, а его… изнанка? Его тень? Или его проклятая, забытая половина? Не скупой хранитель, а жадный сирота, который не хранит, а потребляет, пытаясь насытиться тем, чего ему недодали? Тот, кто не может создать архив, а может только высасывать сиюминутную радость, оставляя пепел?

Она снова обрушилась на клавиатуру, выводя на новый экран сложные схемы и параллели.

— Посмотри на образы, которые ты видел. Девочка с сожжённым зайцем — это сирота, жертва, у которой отняли. Старик — это архетип Хранителя, но истончённый до скелета, до плакальщика. Пустота — это мешок Холонго, вывернутый наизнанку, не хранилище, а чёрная дыра. Зверёк с фантиками — пародия на собирателя, не понимающего сути коллекции. А безликая тоска… это, возможно, сама сущность Холонго-Убгуна, лишённая своей изначальной, хоть и странной, функции. Он больше не хранитель. Он инвалид голода, жующий обёртки.

Она обернулась ко мне, и в её глазах горело уже не отчаяние, а азарт охотника, напавшего, наконец, на след.

— Мы готовились к охоте на призрака, на духа, на абстракцию. А что, если нам нужно готовиться к… археологической экспедиции? К поиску архива? К поиску той самой «ледяной пещеры», где хранится то, что он когда-то забрал у самого себя? Что, если «ключ», о котором говорил Кирчар, это не способ его уничтожить, а способ найти его сокровищницу и совершить акт невозможного — вернуть украденное время, украденную надежду?

Она умолкла, давая мне осознать масштаб безумия этой идеи. Охотиться на тень — одно. Но отправиться в мифологическое пространство, в метафорическую «пещеру» духа зимы, чтобы вести переговоры с его же собственной алчностью…

— Это даже не из области нашей компетенции, — тихо сказал я.

— Наша компетенция, — парировала Сова, — всё, что угрожает спокойствию людей. А год, начавшийся без надежды, без малейшей искры чуда… это угроза пострашнее любого видимого монстра. Это медленная смерть души. И если легенда хоть в чём-то права… то у нас появилась не цель, а направление. Мы ищем не монстра. Мы ищем его кладовую.

Тишина в кабинете 3-Б после её воодушевлённой тирады повисла тяжёлым звенящим грузом. Я смотрел на схемы, на изображение Холонго-Убгуна, на горящие глаза Совы. И чувствовал не возбуждение охотника, а ледяную тяжесть в желудке. Опыт милицейской работы учил одному: строить операцию на основании одной, пусть даже красивой легенды — верный путь к провалу и, что хуже, к неоправданным потерям.

— Сова, — начал я осторожно, выбирая слова. — Это… логично. Прямо очень. Но это гипотеза. Красивая мифологическая гипотеза. У нас есть пять призрачных образов и одна старая гравюра с текстом, который может быть интерпретирован как угодно. «Ледяная пещера»… Это метафора? Физическое место? Астральная плоскость? Если мы начнём искать её буквально, мы потратим месяцы на обследование всех карстовых пещер от Урала до Саян. А время, как ты сама говорила, у нас есть только до седьмого января.

Она хотела что-то возразить, но я поднял руку.

— Подожди. Я не говорю, что это бред. Я говорю, что нужны перекрёстные данные. Весомые. Не легенда, а… улика. След, который бы точно указывал на этого самого «Старика-Мешка», а не на какую-нибудь другую зимнюю нечисть. Либо… — я сделал паузу, — либо нам нужен подтверждающий источник. Тот, кто может сказать: да, вы на правильном пути, или — нет, копаете не там.

— Кирчар, — тихо произнесла Сова. Её энтузиазм несколько поугас, сменившись настороженной задумчивостью.

— Он явно знает больше, чем сказал. Он говорил о «цене» и о «том лесе». Может, он знает и про эту пещеру?

— Обратиться к нему снова — значит снова платить по его счёту. А он не принимает наличные, — в голосе Совы прозвучала горечь, и я понял, что за её уклончивостью в первый раз стояла не просто осторожность, а личный, уже оплаченный долг. — Но ты прав. На одной легенде далеко не уедешь.

Она отвернулась к экранам, её пальцы снова забегали по клавишам, но уже с другим, более методичным напором.

— Выслеживание сущности напрямую — самоубийство. Без понимания её природы мы — слепые котята. Она может быть где угодно, принимать любой облик. Нет. Нужны доказательства. Артефакты. Не мифологические, а материальные следы именно этой её активности, привязанные к именно этому мифу.

Она разделила экран на несколько частей.

— Часть первая: углублённый анализ инцидентов. Мы сравнивали пропажи. Но мы не сравнивали, что именно оставалось на месте. Ты говорил про иней необычной структуры и запах. Нужно найти в архивах химический и кристаллографический анализ тех следов. Возможно, структура льда укажет на специфический тип «заморозки», не природный.

Часть вторая: поиск аналогий. Не просто «дух зимы», а именно «дух, крадущий радость, подарки, надежды». Во всём мире. От фольклора инуитов до преданий альпийских деревень. Ищем не имя, а паттерн поведения. И смотрим, есть ли в тех историях упоминания о «хранилище» украденного.

Часть третья: полевая проверка. Но не на сущность. На «место силы». Школа — это эпицентр нынешней активности. Но откуда она пришла? Где её корень? Нужно опросить самых старых жителей Серебряных Ключей и окрестностей. Не о сегодняшних кражах, а о самых первых странностях. О самой первой «пропаже радости», которую помнят в этих местах. Легенды часто имеют географическую привязку.

Она говорила быстро, чётко, снова превращаясь в аналитика, а не в одержимого исследователя.

— Если гипотеза про Холонго-Убгуна верна и он — искажённый хранитель, то где-то должна быть точка, где он «сломался». Где из хранителя превратился вора. Это место, эта первая травма и может быть его слабым местом. Или… ключом к его архиву.

Она посмотрела на меня.

— Ваша задача — полевая разведка. Координируйте действия с Унтер. Её профиль — сбор свидетельских показаний и работа с местным фольклором. Ты бывший мент, умеешь задавать вопросы так, чтобы выудить правду, даже если человек сам не понимает, что её знает. Я остаюсь здесь. Буду копать архивы и… попробую найти безопасный способ снова выйти на Кирчара. Не лично. Через цепочку. Узнать, знает ли он что-то о «Старике-Мешке» или о ледяных архивах.

Мне её план показался куда более вменяемым. Это была настоящая оперативно-аналитическая работа, а не прыжок в миф.

— А что насчёт самого праздника? — спросил я. — Сегодня уже третье января. У нас осталось четыре дня.

— Именно поэтому мы разделяемся, — ответила Сова. — Я ищу фундамент. Ты ищешь вход. Без фундамента мы рухнем. Без входа — останемся с гипотезами, пока не закончится срок и феномен не уйдёт до следующего года, оставив после себя ещё несколько опустошённых душ.

Она протянула мне планшет с новым набором файлов: списки самых старых жителей окрестностей, карты с отметками старых, ныне не существующих хуторов, даже сканы метрических книг местной церкви.

— Ищи начало, Виталий. Ищи самую старую печаль в этой долине. Возможно, это и будет карта, ведущая к ледяной пещере. Или, по крайней мере, к пониманию того, с каким именно призраком мы имеем дело.

Я взял планшет. Сова уже отвернулась к своим экранам, погружаясь в цифровые дебри с новым, более жёстким фокусом. Она искала не подтверждение своей красивой теории, а её опровержение или укрепление. И в этом был настоящий профессионализм РСА. — готовность отбросить даже самую изящную идею, если за ней не стояло фактов. Фактов в мире, где фактами могли быть узоры на инее и отголоски детского плача в стенах заброшенной школы.

Полевая работа оказалась адом. Не физическим — с этим бы я справился. Адом информационным. Унтер и я объезжали покосившиеся дома, пили чай с вареньем из шишек у бабушек, которым было далеко за восемьдесят, и слушали. Слушали истории о том, как в голодные военные годы пропала еловая ветка, украшенная ватой, — и с ней «вся праздничная благодать». О том, как в пятидесятые у мальчишки из-под ёлки увели самодельного деревянного коня, и он потом всю жизнь был «как неживой». О странной «тихой метели», что накрыла одинокий хутор в семидесятых, после которой люди говорили шёпотом и не могли вспомнить, как встречали Новый год. Печали было много. Она была разной, глубокой, как промоины в вечной мерзлоте. Но общего знаменателя, точки отсчёта, «самой первой потери» — не было. Каждая история была уникальной трагедией, не сводимой к единому мифическому событию. Я чувствовал, что мы копаем не вглубь, а вширь, и с каждым часом наше дело становится всё тоньше, как растянутая плёнка.

Тем временем, как мне докладывали по защищённому каналу, в «Архиве» начинался тихий, но уверенный хаос.

Сова звонила мне на исходе третьего дня. Её голос, всегда такой собранный, звучал надтреснуто от усталости и раздражения.

— Гипотеза с Холонго-Убгуном — в топку. Полный ноль. Ни один химический анализ инея не показывает аномалий, которые можно было бы связать с «сознательной заморозкой». Просто лёд. Кристаллография — обычные узоры. Запах — смесь плесени, хвои и психосоматики свидетелей. Ничего мифологического. Никаких «ледяных архивов» ни в одном сопоставимом фольклоре я не нашла. Это был красивый тупик.

— Значит, возвращаемся к началу, — мрачно констатировал я, глядя из окна избы на метель, заметавшую все следы. — Пять образов. И больше ничего.

— Не совсем, — в её голосе послышалась новая — тревожная — нота. — Пока мы тут копались в мифах, реальность решила не ждать. Получи обновлённую сводку.

На мой планшет потоком пошли новые отчёты. И я понял, почему в её голосе была паника, приглушённая сталью самоконтроля.

Праздники. Новогодние каникулы. Штатные сотрудники РСА. на местах, в регионах, были в урезанном составе, часть — в отпусках. А «феномен», или что бы это ни было, вышел на новый виток.

Симферополь. Ночь 2 января

Молодая женщина, укладывая спать четырёхлетнюю дочь, увидела в тёмном углу комнаты «маленькую девочку в грязном платьице, которая тянула руку к ёлке». Когда она вскрикнула и включила свет — там никого не было. Но с верхушки ёлки исчезла любимая дочкина хрустальная снежинка. У ребёнка началась истерика, которую не могли остановить до утра.

Пригород, дачный кооператив «Берёзка». Утро 3 января

Пенсионер, вышедший покормить птиц, заметил «старого, очень худого мужика в тулупе», который медленно шёл между участками, внимательно глядя на праздничные огоньки в окнах. На вопрос «Кого ищете?» незнакомец обернулся, и старик, по его словам, увидел вместо лица пустоту, как в провалившемся сугробе. Незнакомец ушёл, а вечером в трёх домах, мимо которых он проходил, дети обнаружили, что конфеты в новогодних подарках превратились в комки сырого холодного теста.

Район старых частных домов. 3 января, вечер

Подросток, возвращавшийся с катка, увидел на заброшенном участке какое-то лохматое дрожащее животное, которое рылось в мусоре. Оно вытащило оттуда выброшенную сломанную гирлянду и, заскулив, убежало в темноту. Наутро несколько семей на этой улице пожаловались, что у них испортилось настроение, пропало желание праздновать, а ёлки словно потускнели.

Это были не просто слухи. Это были зафиксированные обращения в милицию и скорую помощь, отфильтрованные алгоритмами «Архива». И они били по всем пяти нашим «портретам» одновременно. Сущность не концентрировалась в одном месте. Она расползалась по городу, как ядовитый туман, проявляясь в разных ипостасях и высасывая праздник точечно, капельно, но повсеместно.

— Составить схему невозможно, — голос Совы был плоским. — Нет эпицентра. Нет логики перемещения. Это как пытаться предсказать, где следующей каплей упадёт конденсат на стекле. Он везде и нигде. Он — сама атмосфера увядающего праздника.

— Значит, у него нет логова? — спросил я, чувствуя, как из-под ног уходит последняя твёрдая почва. — Он… диффузный?

— Или логово — не место, — ответила Сова, — а состояние. «Ледяная пещера» — это не пещера. Это… эмоциональный ландшафт. Тоска, достигшая критической массы. А мы пытались искать её на карте. Идиоты.

Она сделала паузу, и я услышал, как она зажигает сигарету — редкий для неё признак крайнего напряжения.

— Время кончается. С каждым украденным подарком, с каждым испорченным мгновением радости эта «атмосфера» становится плотнее, реальнее. К седьмому января она может достичь такой концентрации, что… я даже не знаю что. Но ничего хорошего. Он не просто крадёт. Он создаёт свою территорию. Территорию мёртвого праздника. И если мы не поймём, как ему противостоять, Симферополь встретит Старый Новый год в состоянии массовой зимней депрессии, причину которой никто не сможет объяснить.

— Что делаем? — спросил я, уже не ожидая внятного ответа.

— Возвращайся. Сейчас. Соберём всё, что есть. Все свидетельства, все образы. Будем смотреть на них не как на портреты разных существ, а как на… симптомы. Симптомы одной болезни. Метафору провалили. Теперь будем искать диагноз. Эмпирически. По прямым следам. Может, хоть это нас спасёт.

Связь прервалась. Я стоял, глядя на метель, которая теперь казалась не просто погодой, а физическим проявлением той самой растекающейся тоски. Мы охотились на тень, а тень превратилась в туман, вползающий в каждый дом. И у нас не было не только ключа, но и понятия, как закрыть дверь.

Кабинет 3-Б теперь напоминал поле боя после артобстрела. Распечатки летели с конвейера принтера и оседали на каждой горизонтальной поверхности неубранными стопками. На гигантском интерактивном столе красовались не красивые схемы, а хаотичные каракули отчаяния — стрелки, ведущие в никуда, круги, перечёркнутые жирным крестом, вопросительные знаки размером с кулак.

Сова сидела в центре этого хаоса, опершись головой на руки. Её взгляд был остекленевшим, уставшим не физически, а ментально. Она перебрала всё: сравнительный анализ сезонных духов, теорию эгрегоров на основе массовых эмоций, даже квантовые модели влияния наблюдателя на паранормальные явления. Каждая новая гипотеза казалась блестящей на старте и рассыпалась в труху при первом же столкновении с противоречивыми полевыми данными.

— Это нелогично, — монотонно повторяла она, глядя в пустоту. — Пять форм. Диффузное распространение. Отсутствие материальных следов, кроме субъективных ощущений. Это как пытаться собрать пазл, где все детали от разных наборов и постоянно меняют форму.

Я стоял в дверях, наблюдая за этим медленным погружением в трясину аналитического паралича. Время текло. До седьмого января оставалось меньше трёх суток. И тут в голове откуда ни возьмись всплыл простой, почти наивный вопрос. Вопрос из мира, где проблемы решаются не только своими силами.

— Сова, — тихо сказал я, чтобы не спугнуть её хрупкую концентрацию.

Она медленно подняла голову.

— Есть ли… подобные нам? В других странах. Неужели только Россия столкнулась с духами, крадущими Новый год? Может, у них есть теории? Базы данных? Хоть что-то?

Она замерла. Секунда, две. Потом её глаза, тусклые от усталости, вдруг вспыхнули таким ярким, почти диким огнём, что я отступил на шаг. Она резко вскочила, смахнув со стола целую гору бумаг.

— Чёрт! Чёрт возьми, Виталий! Да! — её голос сорвался на пол-октавы выше. — Международный протокол обмена данными по ксеногенерирующим аномалиям категории «Мифотип»! Мы же подписанты! Мы так закопались в своём локальном аду, что забыли про глобальную сеть!

Она уже бежала к отдельному терминалу, защищённому дополнительным слоем шифрования и, как мне показалось, физически изолированному от основной сети «Архива».

— Есть американцы. Фонд SCP. У них свои тараканы, но база невероятная. Есть китайцы… — Она быстро вводила коды доступа, её пальцы летали по клавиатуре. — У них своя организация. Называется… «Сокровищница Небесной Гармонии» или, для краткости, просто «Гармония» («Tiānhé Bǎokù» — 天河宝库). Они жутко скрытные, но по азиатскому фольклору им нет равных. Особенно по всему, что связано с цикличностью, календарём и духами предков.

Она отправила зашифрованные запросы, приложив наши данные: сводки наблюдений, пять психологических портретов, анализ распространения. И включила режим ожидания.

Ответ от SCP пришёл быстрее, но был уклончивым и полным отсылок к своим внутренним классификациям: «Возможно, связано с SCP-XXX (Дух сезонной депривации) или группой SCP-YYYY (Аморфные сущности, питающиеся культурными ожиданиями)». Были приложены терабайты данных, которые нужно было бы анализировать неделями. Помощи, по сути, ноль.

А вот ответ из «Гармонии» пришёл с задержкой, но был куда конкретнее. Он прибыл в виде защищённого видеофайла. На экране появился человек в строгом тёмно-синем костюме без каких-либо знаков отличия. Фон был нейтральным, стерильным.

— Коллеги из РСА, — заговорил он на беглом, но с акцентом, русском. — Ваши данные вызвали… большое беспокойство. Мы наблюдали аналогичный феномен. Не у нас, в КНР, а в диаспоре, в одном из кварталов Гонконга во время празднования Лунного Нового года. Проявления были почти идентичны: множественные лики, кража не предметов, а их символической ценности, эрозия праздничного настроения.

Он сделал паузу, и его лицо стало ещё более непроницаемым.

— Наши специалисты по древним текстам и духам-«гуй» идентифицировали угрозу. Мы назвали её «По Ли Шэнь» (破礼神) — «Дух Разбитых Даров» или, более поэтично, «Тень Несостоявшегося Пира».

На экране появилось стилизованное древнее изображение. Не единое существо, а словно наложение нескольких прозрачных силуэтов: плачущего ребёнка в праздничной одежде, сгорбленного старика с пустыми руками, худого пса, лижущего пустую миску.

— Это не один дух. Это слияние. Конгломерат множества «сиротских духов» («гу эр»), чьи надежды на праздник, на подарок, на семейное пиршество были жестоко оборваны в самый момент их наивысшего ожидания. Они не находят покоя и в период, когда граница между мирами истончается (будь то зимнее солнцестояние или Лунный Новый год), они просачиваются в наш мир. Но, будучи лишёнными собственной формы, они цепляются за чужие ожидания и, как паразиты, высасывают из них радость, материализуя её в желанные предметы… которые тут же забирают с собой, в свою вечную пустоту. Это создаёт петлю: чем больше они крадут, тем сильнее их голод и тем больше они могут украсть.

Лицо китайского агента стало суровым.

— Мы разрабатывали методику противодействия, основанную на ритуалах умиротворения предков и создании ложного пира-ловушки. Но… — он слегка развёл руками, — он оказался умнее. Как только почуял организованное противодействие, феномен рассеялся и… ушёл. Проследить его движение было невозможно, но моделирование показало высокую вероятность миграции по «линиям сезонной тоски» на запад. В ваши широты. Ко времени вашего календарного Нового года. Судя по вашим описаниям, это он.

Видеосообщение завершилось. В кабинете воцарилась оглушительная тишина.

Сова медленно выдохнула.

— «Тень Несостоявшегося Пира». Конгломерат сиротских духов. Это… это сходится. Все пять образов — не лики одного, а разные «составляющие» этого конгломерата! Девочка, старик, зверёк… Они проявляются по отдельности, потому что это сборище разных душ, объединённых одной травмой! И они не имеют логова в нашем мире, потому что их дом — это сама петля неутолённого желания, разрыв между ожиданием и реальностью!

Она снова смотрела на экраны, но теперь не с отчаянием, а с ожесточённым пониманием.

— Мы искали одного монстра. А надо искать целый хор призраков. И бороться с ними надо не железом и пулями, а… чем? Как разорвать петлю? Как накормить духов, жаждущих не еды, а самого момента дарения?

У нас, наконец, было имя. И ужасающая, но ясная природа врага. «По Ли Шэнь». Собрание душ, обокраденных праздником. Теперь вопрос заключался не в «что», а в «как». Как устроить пир для тех, кто никогда его не вкушал? И как сделать это до того, как их коллективная тоска не превратит весь город в подобие той самой, вечно голодной безрадостной пустоты?