Богиням можно только поклоняться (гет)

Фудзико пришла в убежище Люпена, когда солнце уже садилось. Оно окрасило все окрестности в розово-малиновый цвет. Такого же цвета был и бриллиант, что вручил ей Люпен.

Вор раскрыл шкатулочку, а там, зарывшись в белое облако пуха, лежал камень. Он переливался всеми оттенками розового: от бледно-нежного до насыщенно-чувственного.

Мужчина, которому камень принадлежал ранее, был нечувствителен к женской красоте и не захотел подарить бриллиант Фудзико.

Украсть его сама она тоже не сумела. Но на такие случаи у нее и был Люпен.

Фудзико любовалась камнем, а Люпен любовался Фудзико. С трудом оторвавшись от созерцания бриллианта, Фудзико перевела взгляд на Люпена. Вор тут же просиял улыбкой, подмигнул ей и кивком головы указал на кровать.

Фудзико благосклонно улыбнулась и потянула за язычок молнии комбинезона. Люпен одним движением выскользнул из одежды и прыгнул на кровать.

На самом деле, Фудзико решила подшутить над Люпеном. Ее всегда забавляла и удивляла его наивность. Нет, Люпен по природе не был ни наивным, ни глупым. Фудзико знала, каким расчетливым Люпен может быть, когда это касается работы. Но когда дело доходило до женщин, у Люпена напрочь отказывали мозги, отключался инстинкт самосохранения, и он становился наивней ребенка.

Вот сегодня она пообещала отдаться ему. Сколько раз она такое уже обещала — сотни, тысячи, сотни тысяч раз. А сколько раз выполнила свое обещание? По пальцам одной руки сосчитать можно. Но Люпен в стотысячный раз верит ей.

Самое удивительное, что, выполняя ее прихоти и добывая все, что она ни попросит, он вовсе не пытается купить ее. Люпену просто нравится выполнять ее желания. Но и от нее он был бы рад ответному подарку. Ну, он ведь заслужил, разве нет?

И вот он сидит на кровати в одних трусах, подогнув под себя ноги, и ждет. В ярком свете луны и звезд хорошо видно его лицо. Да будь в комнате кромешная тьма — Фудзико безошибочно бы ответила, что на лице Люпена предвкушающая похабная улыбочка и голодный блеск в глазах.

А Фудзико стояла на фоне окна полностью обнаженная. Она вдруг решила продемонстрировать Люпену все свои прелести. Пусть полюбуется. Когда утром очнется после ее усыпляющего газа, хоть будет что вспомнить. Лунный свет скользил по ее коже, глаза мерцали в свете звезд, волосы струились тяжелой волной. Она чуть повернулась боком, плавно повела бедром, вскинула руки. Она сама себе нравилась в этом лунном свете, текучая, как ртуть, плавная, как темные воды бездонной реки, изящная, как статуя богини.

Все это говорил ей Люпен. Фудзико и не знала, что он может быть так поэтичен. Он любовался ей, и что-то вдруг изменилось в нем. В глазах зажегся восторг. Люпен, как всегда быстро, перешел в другое состояние. Он оглаживал ее восхищенным взглядом, как лучшее произведение искусства, он был заворожен совершенством форм, плавностью движений, изгибами и линиями ее тела. Она была картиной в раме окна. Звездная ночь стала фоном, лунный свет — кистью. Похоть и вожделение сменило благоговение. Люпен восхищался ей и поклонялся, как богине. Да, уже не просто статуя или картина, она стала для него богиней, вечной женственностью, что искали поэты и романтики, началом и концом всего сущего. Ведь жизнь начинается женщиной, ею же и заканчивается.

Люпен говорил что-то еще, что-то необыкновенное. Он сидел на кровати на коленях и преданно смотрел на нее. Фудзико подошла вплотную, и Люпен уткнулся ей головой в живот. Он прижался горячим лбом к ее прохладной коже и затих. Это движение было так неожиданно и безыскусно, что Фудзико вдруг растрогалась и погладила Люпена по голове. Она запустила пальцы в его короткие, но густые волосы, взъерошила их.

Люпен поднял голову и посмотрел на нее все с тем же выражением восторженного благоговения. Фудзико внезапно стало стыдно от того, что она собирается сделать.

— Ты самая лучшая, — прошептал Люпен, и Фудзико вдруг показалось, что он ее успокаивает. И ей открылось, что Люпен все знает и понимает. Знает про усыпляющий газ и понимает, что ничего не будет. Что утром он проснется один в холодной постели, а голова будет болеть, и сердце, наверное, тоже. Но он не спорит и не протестует. Он принимает ее такой, какая она есть. И он принял условия игры и заранее согласен на все. Почему? Потому что она так хочет? Потому что это и впрямь игра? Нет, это игра не из тех, в которые играет Люпен, это что-то другое. Фудзико стало грустно, и Люпен это тут же заметил. Он ободряюще улыбнулся и поцеловал ее в живот.

Благоговейный восторг исчезал из его глаз, уступая место восторгу обычному.

— И самая красивая! — страстно выдохнул Люпен, продолжая целовать ее.

Фудзико хмыкнула и щелкнула Люпена пальцем по курносому носу: чтоб не увлекался, да и нос у Люпена такой, что так и тянет по нему щелкнуть.

Люпен расхохотался, извернулся и схватил ее, увлекая на кровать. Словно из воздуха, в руке Фудзико возник баллончик, и в нос Люпена ударила струя усыпляющего газа.

— Фудзико-о-о, — обиженно простонал вор, засыпая.

Фудзико вздохнула. Люпен сам виноват — объявил ее богиней, а разве можно заниматься с богиней сексом? Нет, богине можно только поклоняться! И вообще, если она останется с Люпеном на ночь, то утром не сможет вспомнить ничего из того, что он ей наговорил, вот именно того, поэтично-красивого. В пылу же животной страсти Люпен совсем не поэт, а всяких «кис», «булочек» и «кексиков» она наслушалась предостаточно.

Фудзико покрутилась у окошка, но лунный свет почему-то потерял свое волшебство, а звезды были всего лишь тусклыми светлячками. Как будто это Люпен их заколдовал, а теперь вся магия рассеялась.

«Фу, какие глупости в голову лезут», — подумала Фудзико и стала одеваться.