Между твоими зубами (джен)

Снится, что девчонка валит меня в сугроб, весело хохочет, хохот ее выбивает силы из конечностей и мысли из головы, не могу отчитать, не могу подняться, не могу понять источник бешеной силы в хрупком теле, хохочет она надо мной, но адресован хохот не мне, а воздуху, миру, жизни, смерти, она раскидывает руки и весело извещает, что подаст мне стакан яда в старости, умеет же быть в меру благодарной, в отличие от отца, который может быть только чересчур благодарным, и она подает ладонь, в ней стакан, полный то ли снега, то ли мелко битого льда, я пытаюсь подняться за счет ее запястья, но на этот раз она реалистично валится рядом, и размахивает всеми конечностями, кажется, у нее в этот момент пять ног и пятнадцать рук, а голова всего одна, и голова может потеряться в обилии остального, комки снега летят во все стороны, я глубже погружаюсь в сугроб, шуршание рядом прекращается и я решаю, что девчонка встала, глаза мои видят светло-серое небо и снег вокруг, неприятно намокают волосы, а ногу прорезает крохотная, но упорная боль, претендующая стать мелкой, зато неотъемлемой частью меня, и надо мной тот же голос говорит, что стакан упал и вы, профессор Снейп, порезались, но как я, профессор Снейп, мог порезаться о стакан, который не мог разбиться, упав в мягкий снег, может, кто-то из нас раздавил его, и теперь снег или лед мнимой отравы сливается с обыденным окружением, и я могу с чистой совестью, хотя состояние моей совести меня интересует чисто номинально, лживо сообщить девчонке, что она такая же неблагодарная, как ее отец, ей ничего бы не стоило принести мне яд, но она этого делать не станет, поскольку ее знаний пока что не хватит, чтобы отличить смертоносное зелье цвета декабрьского неба от Феликс Фелицис, да и доступа ни к одному, ни к другому ей не светит, но всего этого я не говорю, а планирую сказать, как только поднимусь из сугроба, как только она перестанет хохотать, как только снег перестанет собственнически укутывать меня, он все летит и летит и заметает меня и я становлюсь частью сугроба, я скажу ей, что ее смех тянет на минус десять очков факультету, как только моя лодыжка перестанет пульсировать, наверное, снег рядом покрывается алым, в цвет этого проклятого факультета, впрочем, три других факультета тоже ни на что не годны, хорошо, что это левая нога, если будет совсем плохо, хромать на левую не так неудобно, как на правую, у меня правая сторона ведущая, и хожу я с правой ноги, и пишу правой рукой, и правый глаз видит лучше левого, и с правой стороны нет этого надоевшего тошнотворно-горячо стучать сердца, я назначу ей отработки до самой весны, не у себя, конечно, у Аргуса, может, это заставит ее заткнуть рот, вобрать в себя весь этот издевательски-звонкий хохот и никогда ни при каких обстоятельствах больше не выпускать его наружу, тем более, помилуйте, в декабре, в декабре кровь это не совсем уместно, кровь должна литься в январе, или мае, или октябре, на остальное же время замуровываться в организме, готовиться к пролитию в январе, или мае, или октябре, а сейчас декабрь, а из моей ноги идет кровь, взгляд тонет в снегу, смех девчонки не слышен из-под сугроба, я стану привидением, наверное, может, и нет, очень хочется наверняка знать, что не стану, потому что будучи привидением я продолжу делать то же, что при жизни, и хуже, и конца моим ошибкам не будет, а мне это не нужно, я устал чувствовать, хотя большая часть чувств уже выстудилась за выслугу лет, но те крепкие пни, что от них остаются, все еще докучают, я устал напрягать зрение и видеть чертову белизну, я устал обладать слухом и слышать этот голос в разных вариациях уже третье поколение, я устал дергать пальцами, которыми вечно хочется щупать то, что не нужно, и в порах которых всегда остаются незаметные, но крепко въевшиеся ингредиенты, я устал опираться на обоняние, не пропускающее ни горький пот, ни мокрую собачью шерсть, ни свежую древесину, я устал контролировать рот, который может прогнать по деснам горький кофе, между зубами которого может застрять сухая шерсть некоего копытного, губы которого сладки после яблочного пирога, рот, через который что угодно пройдет, которому практически все равно, как с этим будет разбираться не менее осточертевший мне желудок, эгоистичный рот и крупный нос, я устал потреблять воздух, я устал дышать, но и задержать дыхание до тупика не могу — нахожусь в полуобмороке и тут же возвращаюсь в реальность, я устал обладать ртом, который готов что угодно потребить, но не в состоянии сейчас хоть что-нибудь высказать обладательнице почти неслышимого уже смеха, и когда я замечаю, что боль в лодыжке стремительно расползается, и болит уже не только вся нога, но и сугроб, и осколки стакана Шрёдингера — девчонка моргнет один раз на эту фамилию, не более — когда болит уже само место, где я лежу, болит слой снега, болят под ним гнилые листья и обломанные ветки, болит протоптанная тысячами детей и взрослых земля, я просыпаюсь, и в голове сперва по-блаженному тихо, а затем наступает вспышка: "стакан яда в старости!", и столько воодушевления в этом выкрике, столько юношеского задора, столько уверенности в том, что жизнь это игра, в которой конкретно ей выпали идеальные карты, и хоть жить здесь и сейчас любопытно, но еще любопытнее нести в себе знание о безупречном будущем, считая, что постепенно оно будет становиться явным для все большего количества игроков, для целого мира, и под конец девчонка выдаст что-то нечеловечески ошеломительное и умрет, а люди ей на могилу будут нести цветов столько же, сколько при жизни, и даже больше, и не раз в год, а каждый день, десятилетиями, столетиями, ее фамилия останется значимой в ту далекую будущую эпоху, что мне нет интереса воображать, и сбегаться со всех стран в эти земли будут только ради того, чтоб посмотреть на ее эпитафию да возложить лилии под это бессмысленное изречение рядом с годами жизни, никакие цитаты не скажут о человеке так много, как день рождения, день смерти и то, как произносится его имя тем, кто по какому-то недоразумению читает его впервые, и так много амбиций в этом выкрике детства: "стакан яда в старости!", что я позволяю себе девять секунд лежать в тепле постели, чтобы мозг раз за разом выдавал выкрик, будто он прямо сейчас звучит на всю спальню: "стакан яда в старости!", а затем подтягивается и сугроб, и все остальное, и тепло одеяла оборачивается удушающим жаром, и я скидываю его, срываюсь, шатаюсь, нога цела, обе ноги целы, я заправляю постель, иду в душ, мощные ледяные струи сбегают по позвоночнику, я вымораживаю себя, выстуживаю, забиваю слух шумом воды, по плечам пробегает дрожь и эта дрожь дает мне понять что-то самой отдаленной точкой сознания прежде чем всему мне в самом деле становится ясно, что оно вернулось, проклятые зубы снова будут жрать меня изнутри, проклятая герань не забыла, я не забыл, эти десятилетия были небольшой передышкой в одной и той же борьбе, я от себя не отстану, зубастая герань от меня не отстанет, она в считанные дни расправится со мной, в юности я справился с ней какой-то жуткой едкой дрянью, рецепт которой сам составил и которая дала побочных эффектов на целую жизнь вперед, но герань тогда и правда сдохла, а я, какой-никакой, выжил, сегодня же, в конце две тысячи двадцать первого, в шестьдесят один год, нет ни одной причины не дать герани уничтожить меня, и когда проходит первое удивление, что передышка закончена, я даже радуюсь — смерть хоть мучительная, но довольно быстрая, считаные дни, я точно не доживу до девятого числа, может, и до две тысячи двадцать второго года тоже, все закончится на рождественских празднованиях, это мне в качестве подарка, в почти пустой школе, и среди года директору придется искать зельевара и декана Слизерина, думаю, ей хватит ума подобрать кого-то, кто будет не таким хорошим зельеваром, как я, и не таким плохим учителем, как я, кого-то, для кого Хогвартс — не последний шанс, когда больше некуда идти, а для кого он — просто один из вариантов, и этот новый зельевар не юнец, который еще помнит со школы тех, кого теперь будет обучать, надо поставить директора в курс дела, через час все завтракают за единым длинным столом, в школе остаются профессора и около двадцати учеников, и больше половины стола пустует, мы сидим по два или три человека, а дальше наступает двухметровая брешь, пища, как всегда, вызывает аппетита столько же, сколько вызывала бы рвота, я пью воду, кто-то из коллег громко говорит, что в старости потребность есть уменьшается и потребность спать уменьшается, а я думаю, что у кого-то в старости мог бы уменьшиться мозг, если бы он наблюдался в этой черепной коробке, и если до старости обладателя черепной коробки не прибьют, я прошу директора уделить мне несколько минут после завтрака, мы медленно движемся от Большого зала к кабинету, озвучиваю симптомы — резь от желудка до шеи, едкая пустота, расползающаяся по органам, приторный запах, который чувствую только я, это зубастая герань, раз ей интересно, но конкретика это не так важно, важно заболевание как тип, важно, что герань будет жрать дыхание, клацать зубами по когнитивным способностям, отнимать здоровую координацию, эта тоскливая пустота, ноющая пониже ребер, через несколько дней превзойдет меня, станет больше меня самого, и тогда меня не станет, директор, честь ей, не пускается в сантименты, благодарит со словами, что поставит моему факультету достойного нового декана, я киваю и вижу, как в сторону Большого зала идет девчонка, и несколько секунд в висках шумит кровь, и дыхание мое принадлежит не мне, я концентрируюсь на волнах рыжих волос, нежными огнями завивающихся на кончиках, и не хочу думать о ее лице, слишком выглаженном — третий курс, конечно же — и слишком притягивающем, и наверняка светящемся счастьем, однокурсница с потока, ради которой девчонка впервые осталась на зимних каникулах в школе, уже завтракает, и девчонка это знает, при виде той ее карие глаза улыбаются, и то, что они карие, а не зеленые, должно мне помочь, отвлечь, образумить, отсечь, дистанцировать, а ее — обезопасить, но карие глаза только заставляют сжимать челюсти и чувствовать, как другие, ненормальные зубы прогрызают себе дорогу от диафрагмы — вверх, мне хочется и вырвать эти глаза, хочется и по-маггловски кулаком вдавить их в череп, расплющить, раз и два, и чтобы не было их, во мне поднимается раздражение, когда я рассматриваю ее, она вся неправильная, и то хорошее, что есть во внешности, голосе, интересах и привычках, нагло украдено с той, кого она никогда не знала, девчонка не имеет права на эту кражу, на это наглое копирование, за которым я беспомощно наблюдаю, девчонка кивает на ходу мне и директору, директор приветствует ее, "мисс Поттер" звучит, разумеется, гадко, я раскланиваюсь с директором, иду к себе и представляю, как девчонка сейчас усаживается за общий на время каникул стол и здоровается с однокурсницей — та с Рейвенкло, они вполне могли с утра еще не видеться, и две мягкие мимики, радостные всполохи первооткрывателя в двух парах глаз, и "стакан яда в старости!" разрезает мне мозг, не только же раздражение я испытываю, наблюдая или представляя, как девчонка поправляет прическу при объятиях с рейвенкловкой, чтобы волосы не зажались между телами и коже головы не было больно, не только же раздражение я испытываю, наблюдая, как они делят один смех на двоих, не только же раздражение я испытываю, когда вынужден поставить Превосходно на приготовленное девчонкой Уменьшающее зелье, не только же раздражение я испытываю, когда девчонка приходит на Зелья после Истории, на которой ужасные новые учебники — впрочем, все школьные учебники по истории априори макулатура — и пытается после урока задать мне ряд идиотских вопросов, с которыми я посылаю ее к родителям, а та теряется и кусает губы, но молча уходит, не только же раздражение я испытываю, когда девчонка говорит, ходит, дышит, учится, смотрит, молчит, но из всего дозволенного раздражение — единственный верный путь, остальные так или иначе приведут к недозволенному, к аду, к погибели, к распаду, какие слабые, мало что выражающие слова, какие отвратительные, ни на что не годные мысли, какое удовольствие строить из себя жертву, готовую на все ради другого — "все" это "вести себя нормально", но внутри своей головы лелеящую обратное, я с облегчением вздыхаю, запирая за собой дверь кабинета и вдыхая травянистые запахи, избавляясь от раздражения и не избавляясь от его корней — его корни это я и есть, от них избавиться можно только одним образом, и этот образ прорывает себе путь к горлу, раздирает там что-то, забивает ошметками, меня выворачивает на туфли, у зубастой герани, как известно, цветы либо красные, либо синие — как иронично, как и все в этой жизни, если быть нацеленным на поиск этой иронии — у меня, конечно же, красные, и желто-розовая слюна, и мелкие дергающиеся зубы этой твари на лепестках, и странные кусочки чего-то в этих смятых лепестках — то ли их оторвавшиеся и вновь приставшие части, то ли части меня самого, не утруждаю себя взмахом палочки, невербально убираю это безобразие так же легко, как моргаю, научится ли когда-нибудь такому девчонка, по моим наблюдениям у нее неплохой магический потенциал, в зельях, в травологии, в заклинаниях, хватит ли у нее характера оформить эту силу в пользу себе, это для меня останется вопросом, и я вновь ощущаю проходящийся по всему телу яростный импульс, и от тошноты, и от девчонки, оставшейся в Большом зале, и раздражение это — мой единственный законный путь, испытывать его, а показывать безразличие, справедливо ставить высокие оценки и справедливо гнать из коридора после отбоя, справедливо кивать в ответ на приветствие и справедливо игнорировать смех ее подруги, внутри — только раздражение, снаружи — только благоразумное хладнокровие и педагогические рамки, это не спасет от шума в висках, но никто, кроме меня и герани, про этот шум никогда не узнает, пусть зубастая герань сжирает и гнев, и тоску, чтобы через считанные минуты выдать их в пятикратном объеме, чтобы тошнило цветами, чтобы становилось легче на кратчайший миг, а затем мысли шли по тому же кругу, и гнев возвращался, и тоска возвращалась, и герань жадно скрежетала зубами по мозгу, хотя еще не добралась до него буквально, но тот уже в ее власти, тот уже знает, что скоро она придет — и запертому со всех сторон мозгу некуда от нее деться, я разминаю шею, сажусь за проверку эссе, не проходит и часа, как в мой камин просовывается голова мадам Помфри, она без предисловий просит одну свежую дозу кровоостанавливающего и две дозы экстракта бадьяна, у нее запасы на исходе, мне же, видимо, нечего делать, внутри меня и досада, что отвлекают от дел, и удовлетворение, что я нужен, потому что я знаю этот тон — Помфри зелья требуются прямо сейчас, это срочная необходимость, а не планомерное обновление кладовки, и чем-то нервно и щекотно хохочущим под веками я понимаю, кому нужны зелья, руки сами варят, отмеряют, выводят пассы палочкой, мне не нужно засекать время, идеальный его счетчик давно встроен в мозг, и через несколько дней от него ничего не останется, я ожидаю, что приду в Больничное крыло и немного удивлюсь, ведь моя догадка, несмотря на всю уверенность, не может оказаться правдой, мир не такой замкнутый, однако я прихожу с порциями зелий в Больничное крыло и удивляюсь тому, что удивиться не получится, все так, как я думал в первую очередь, а не во вторую — на одной постели сидит девчонка, морщась и порывисто дыша, будто ее что-то разрывает на миллион частиц, а она старается остаться цельной, на соседней постели сидит ее подруга с Рейвенкло, держит ее за руки, пытается сказать что-то успокаивающее, на обеих царапины, ушибы и небольшие кровоподтеки, но на рейвенкловке значительно меньше, Помфри благодарит за моментальную помощь, ворчит во весь голос на неосторожных детей, и вполголоса объясняет, что обе пришли в ужасном виде, хорошо еще, что были недалеко, игрались на лестнице, по выражению ученицы Рейвенкло, а та внезапно мотнулась в сторону, одну ученицу пришибло об перила и ступени, вторую тоже, но на другие — после того, как она упала пролетом ниже, костерост — как хорошо, что ты потратил столько времени когда-то, Северус, на его усовершенствование, не устану благодарить — уже дан, сейчас уложу обеих, ты посмотри, какие плаксы, дам одной кровоостанавливающее и обеим — экстракт бадьяна для заживления ран, несколько дней полежат тут, помучаются, может, научатся нормально себя вести, я слушаю Помфри, а смотрю на учениц, на сотрясаемую от все же далекого от идеала костероста девчонку, на дрожащую со слезами на глазах и улыбкой на губах подругу, на эту вербальную и невербальную поддержку, и в тот момент, когда я намерен что-то ответить Помфри и уйти, или сделать что угодно другое, девчонка поднимает голову, и заправляет прядь рыжих волос за ухо, и смотрит на меня воспаленными глазами, с полопавшимися сосудами, красными и полными мук, полными неверия, что через несколько дней все закончится, и больно ей больше не будет, едва ли за физическим страданием и душевной подавленностью — и поглощенностью руками в руках подруги — она видит во мне больше, чем черный силуэт, но я-то ее вижу во всей четкости, ее карие глаза бьют, хотя остаются поддатливыми и цели бить не имеют, и во мне не остается ничего, кроме тяги под ребрами, кроме цветочного запаха, и кроме понимания того, что меня вывернет цветами, едва останусь один, и хотя сейчас я ничего не чувствую, когда я закроюсь в кабинете, мысли сорвутся с цепи и будут крутиться вокруг этой абсолютно ребяческой слабости и мягкости в глазах, и я позволю им крутиться, я не буду отдалять их, ведь отдалять в моем случае уже бесполезно, через несколько дней ее боль закончится, и моя жизнь закончится, может быть, она упомянет об этом в рождественской открытке семье, бред, ей это и в голову не придет, а отец ее, великовозрастный идиот, узнает об этом из газет, и придет на могилу, и это настолько же жутко и противно, как жрущее изнутри растение, которому я отдаюсь и которое принесет мне покой, а отказываться совсем от этих мыслей глупо — никакие ментальные практики не спасут от герани, она сама будет думать за меня то, что ей надо, если понадобится, занятно, сколько силы и погруженности в зельеварение — и отсутствия мозгов, конечно — у меня было в юности, что я смог тогда избавиться от герани, оставить внутренние органы сравнительно целыми, не изжеванными и выблеванными, как же хорошо и покойно, что скоро все закончится, в этих карих глазах, в общем-то, не видится ничего ценного, за ними ничего ценного и не может быть, в затылке у меня гнездится жар, я выхожу в метель, на волосы ложатся огромные снежинки, седина сливается с влажным белым снегом, и черное тело остается отдельно от побеленной головы, я разбрасываю широкими шагами комки снега по кромке озера, на котором лежит пока некрепкий слой льда, и думаю о стакане яда в старости, и затылок прошивает колящая, резкая боль, и я возвращаюсь, быстро иду по коридорам, снег с подошв сразу тает и оставляет темно-серые следы, и в кабинете меня рвет, и от звуков, сопровождающих это, мне хочется удушить себя уже сейчас, не ждать несколько суток, и это продолжается слишком долго, позывы за позывами и сводящие челюсть судороги, может, уже конец, но нет, приступ заканчивается, дышу, алой с мороза ладонью проверяю лепестки того же цвета, они склизкие, и с более уверенными зубами, и удушают сладковатым запахом, в котором уже разложения больше, чем флоры, и вместо пары цветов сейчас из меня вышел букет, которым можно заполнить самый большой котел, я делаю единственное, что должен — сажусь за проверку эссе, которые верну я или вернет другой ученикам третьего и пятого курсов всех четырех факультетов после каникул, и работа эта такая же безотчетная, как варка зелий, а ночью снятся две ноги, на каком-то невероятном расстоянии друг от друга, между ними вместится толпа народа, но явно когда-то принадлежавшие одному человеку, ноги короткие, ноги худые, ноги ровные, как палки, и на коленях тонкая корочка крови, которую так хочется содрать, и рваные, бессистемные, не располагающие к осознаванию сны преследуют меня всю ночь, в них больше нет снега, есть только чернота, бесконечное пространство и вспыхивающая кровь — то там, то здесь, то на мне, то не на мне, то моя, то чужая, иногда сгустки крови проплывают мимо, иногда что-то взрывается с хлюпающим звуком, и черноту прорезает кровавый ручей, иногда становится умиротворенно, будто я вот-вот проснусь, или вот-вот умру, но потом где-то сбоку мерещится рыжая прядь волос, от корней идущая кровью, и становится жарко, хочется выйти из своей головы, своего тела, покинуть это пылающее туловище и плавящийся мозг, откреститься от себя, а за этим следует истребляющий все на своем пути холод перехода одного года в другой, он убивает меня, меня не остается, остаются разбросанные невнятные фрагменты, к которым я не хочу иметь отношения, и боль наполняет меня, наполняет само это место, чернота агонизирует, задавливая меня своей пульсацией, и в конце концов я просыпаюсь в холодном поту, трачу постыдно много минут чтобы сбросить с себя кошмарный бред, и открыть глаза, и пойти под холодный душ, и закрыть глаза на возмущение — как так, я умер, а затем проснулся, и вновь вынужден проживать какой-то день, это нечестно, помилуй, герань, жизнь вообще несправедлива, она не хочет даже закончиться тогда, когда надо, она говорит, что вот сейчас — все, отбой, а потом ты просыпаешься — и нет, ни черта не отбой, еще часы, десятки часов за бесполезной жизнедеятельностью, когда запах цветов внутри будет начисто перебивать любой внешний запах, когда дыхание будет перехватывать, а взгляд столбенеть, пока внутри ты считаешь, считаешь, считаешь до того момента, пока пытка не разрешается вновь обретенной способностью вдыхать, выдыхать, и дыхание это еще теплое, как у живого, но уже сладкое, будто ты мертвец, но можно представить, что ты просто выпил много пересахаренного кофе, и все равно от любой версии, правдивой и нет, тебя будет выворачивать, с утра я спрашиваю у Помфри, не нужно ли ей чего-нибудь, как всегда, работа находится, и через несколько часов, когда темнота стремительно скрадывает местность за окнами, взамен оставляя отражения внутренностей замка, хотя еще большая часть дня впереди, я прихожу в Больничное крыло с набором микстур, веду какие-то пустые разговоры, традиционно односложные с моей стороны, все это ради того, чтобы пару раз пройти туда-сюда по крылу между кабинетом и подсобными помещениями с запасами, которые отчаянно нуждаются в более системной организации и частых проверках, и просто пообладать эти минуты знанием, что девчонка в помещении и девчонка выкарабкается, эти раны — пустяки, и вместо того, чтобы молчать и смотреть в стену или в книгу, девчонка окликает меня, подруга ее на соседней постели спит, а вот она — не спит, хотя именно ее организму было бы легче восстанавливаться под зельями во сне, но она бодрствует, читает что-то, а теперь вот — хочет разговора, я останавливаюсь так резко, будто оказываюсь в миллиметре от стены, из которой торчат мириады острейших ножей, уже постепенно входящих в плоть, я надеюсь, что повернусь, посмотрю — и девчонка поймет, что выжила после падения не для того, чтобы умереть спустя сутки, но она смело — кто бы мог подумать! — отвечает на взгляд, глаз не отводит, и волосы пышной, неопрятной косой лежат на плече, спускаются и скрываются под одеялом, а девчонка спрашивает, идет ли в морочащую закваску любисток, а я поправляю, что не идет, а входит в состав, это во-первых, и нет, любисток не входит в состав зелий до четвертого курса, это во-вторых, и всматриваюсь в книгу — там действительно учебник, но по заклинаниям, однако она зачем-то задала свой вопрос и теперь кусает губы, желая сказать что-то еще, что-то, что хотела сказать больше остального, но не находит тех самых слов, да, девчонка, я не помогу тебе, а даже помешаю — еще секунду постою и уйду, и тебе повезет, если молча, да, мисс, не все желания заслуживают воплощения, и холодная дрожь мелко колотит вдоль хребта, но это не препятствует существованию этих желаний внутри одной головы, и лицу становится жарко, кого-то зарытые глубоко внутри желания держат на плаву всю жизнь, кого-то — губят всю жизнь, и лучше тебе не найти сейчас никаких слов, поверь мне, и лучше мне сейчас развернуться и помочь в инвентаризации, что я и делаю, быстрее, чем девчонка что-то успевает сообразить, а через час, когда Помфри уже выгоняет меня со словами, что я и так со многим помог, у меня же свои дела, и вообще это ее зона ответственности, я прохожу через крыло, и две постели, и две спящие ученицы, и вот это меня устраивает, и я думаю о том, что с несколькими глубокими царапинами это лицо теряет ненужные сходства и на него легче смотреть, и что именно таким, с заживающими ранами, я его запомню, через неделю от них ничего не останется, кожа затянется, а от меня, ничего не останется, надеюсь, еще быстрее, и действительно, пока я возвращаюсь к себе в кабинет, лодыжки и запястья простреливают внезапные вспышки боли, конечности дергаются по несколько секунд, и я замедляю шаг, пока это не прекратится, на редких проходящих учеников и проплывающих привидений смотрю так, что первые отшатываются, а вторые перелетают на другой этаж, и все как-то смазывается, когда я остаюсь наедине с собой, едва ли я понимаю, сколько раз меня выворачивает, один, пять, тридцать, или, возможно, ни разу, и это мне только кажется, я проваливаюсь в сон, но в какой-то момент понимаю, что просто стою, бодрствую и галлюцинирую неясные и несуществующие сновидения, а затем и правда засыпаю, даже не замечая, в кабинете или в спальне, стоя или лежа, и во сне я уверен, что не сплю, и сижу за списком ингредиентов, что нужно пополнить, но я просыпаюсь и оказываюсь не за столом, а в душе, и почему-то расцарапываю линию роста волос на висках до крови, а смотря на тонкую красную крошку под ногтями осознаю, что понятия не имею, сколько дней это уже продолжается, второй ли это, шестой ли, я почему-то стою в душе в одежде, ясно, почему — потому что от мозга почти ничего не остается, я меняю температуру воды со льда на кипяток и обратно, но это не вызывает ни смерти, ни прояснения, ни удивления, ни толковой боли, а только заставляет горло лениво, измученно сжаться и выстрелить комком красных цветков, жалких, пожухлых, и зубы герани — те, что еще внутри и полны сил — бьются друг об друга совсем громко, громче шума воды, громче моих рвотных позывов, и зубы герани совсем рядом с моими, они так близко, если широко открыть рот и посмотреть в зеркало, тени этих неестественных зубов уже будут видны, и следующее, что я наблюдаю, это тлеющие угли в камине, сижу на каменном полу, смотрю в черное с красным, и красное то раскаляется почти до белого, то ослабевает почти до такого же черного, как обгоревшие стенки камина, в последний раз я был на такой дистанции от собственного разума когда умерла Лили, а теперь умираю я, и мозг самоустраняется еще за несколько часов до того, как зубы герани с чавканьем и скрежетом сомкнутся на нем, я дышу мерзким сладким запахом, будто я сам цветок, но я не цветок, я всего лишь человек с больной головой, покрытой седыми волосами, кожа под которыми расцарапывается, стоит мне задуматься, и в глазах больно от контрастных черно-красных внутренностей камина, и что-то болезненно натягивается в голове, напрягается, требует усилий, хотя непонятно, каких, что-то требует внимания, герань чего-то от меня требует, может, подумать о чем-то конкретном, но спустя длинные секунды или минуты я решаю, что стук все же имеет внешний характер, и иду к двери, и спина не такая прямая, как обычно, и я понятия не имею, что с моим лицом, но это заботит все меньше и меньше, я с размаху открываю дверь во всю ширину, она бьется об стену и затем противно скрипит, передо мной, надеюсь химерно, надеюсь не по-настоящему, но надежды этой мало, стоит девчонка, глаза наливаются беспокойством, господи, если ты сейчас что-то спросишь или прокомментируешь, клянусь, я возьму тебя за шкирку, проволоку вглубь кабинета и дрожащими слабеющими руками приложу твое лицо об угол стола столько раз, что не поможет ни одно зелье, и никакая магия не вернет тебе человеческий вид, так же, как никакая магия не способна будет вернуть мне жизнь, но девчонка не такая беспечная, и только выстреливает скороговоркой благодарности, и они все не кончаются, она извиняется, что принесла неудобства, что заставила на каникулах делать лишнюю работу, что очень благодарна за помощь, что впредь подобного никогда не повторится, и за подругу она просит прощения и передает благодарности, а я вклиниваюсь в этот поток ахинеи и говорю, что ей очень повезло, и начинаю закрывать дверь, и внезапно для самого себя добавляю, что ей очень повезло с подругой, и когда дверь уже почти закрыта, она кричит "сэр!" и я оставляю небольшой зазор, глаз в глаз, и голова моя катастрофически тяжела, и девчонка эта говорит спасибо, и такое душное, проникновенное, что я снимаю десять очков с Гриффиндора за нерациональное использование свободного времени, и думаю, почему ж вы, черт подери, все такие благодарные, и всегда — благодарные настолько не вовремя, или, и тут из меня прорывается смех, снаружи звучащий как хриплые стоны боли, ни в какое сравнение не идущий с ее смехом — или все же очень вовремя, и дверь закрывается с щелчком, и мои зубы сжимаются со свистом, и я не хочу знать, что опять она не договорила, что бы это ни было, нужно оставить это нетронутым, нужно уметь прерывать разговор там, где хочется его развить, это такой полезный навык — перерабатывать жар, терзающий изнутри, в холод, видимый окружающим, и вечно надеяться, что этот холод станет искренним, старательно верить, хотя спустя десятки лет можно было бы догадаться, что этой веры недостаточно, что не станет правдой ложь, как бы сильно она тебя не спасала, а из-за двери раздается звонкое: "С Рождеством, профессор Снейп, сэр!", и тут я понимаю, что лицо у девчонки было чистое, здоровое, и что она пришла благодарить за экстракт бадьяна, и что постельный режим у нее прошел — а у меня он в самом разгаре, но через несколько часов, однако, тоже пройдет, как и все остальное, и одними губами я отвечаю: "С Рождеством, Лили", и с тупым удивлением вспоминаю сон, где девчонка валит меня в снег, и с тупой тоской вспоминаю себя лет в десять или двенадцать или четырнадцать, и как она зарядила мне снежком в глаз, а я ей попал снежком в шею, и шорох снега, и как мы смеялись, и как она смотрела на меня совершенно нечеловеческим светлым взглядом, который открывал для меня мир больший, чем я мог себе представить, больший, чем я мог себе позволить, я уже лежу, но не в сугробе, а на полу или в постели, и мелькает мысль, что захоти я — и мог бы что-нибудь сварить, как-нибудь удержаться по эту сторону, и застать еще поколение этой фамилии, но с меня хватит, абсолютно точно, с меня всего этого хватит, в голове свистит, как свистит воздух между зубами, три поколения — и все три с такими сомнительными исходами, во мне дистиллируется тоска по кому-то, я знаю, по кому, точно — знаю, знал, буду знать, и в жизни, и в смерти, думаю, я и до рождения знал, что образующим мотивом будет это чувство и этот человек, с языка в тухлом кашле срываются несколько лепестков, очень похожих на чужие языки, и приветственно белеют зубы герани, и расщепляемый в смерть разум фиксирует боль во лбу и кидает мне прощальный подарок голосом, от которого я так и не смог сбежать: "Сорвалось с языка? Слишком поздно, Сев. Ты выбрал свою дорогу, я — свою".