Аллилуйя для уставших (гет)

«There is a crack in everything,

That’s how the light gets in.»

— Leonard Cohen

Вечер лиловым плащом опустился на землю. С неба порошил мелкий снежок, серебрясь в отсветах первых звёзд, отражавшихся в воде. Сапоги из драконьей кожи скользили по брусчатке; холод пробирал до самых костей, проникая даже сквозь аврорскую мантию. Грейнджер не понаслышке знала: магическое истощение не вылечить и не предотвратить никакой толстой шубой. Поможет только время. И уж этого добра в позднюю ночь, накануне пёстрой череды праздников, у неё хватало с лихвой.

Грейнджер удобнее перехватила сумку, похлопала себя по карманам, проверяя наличие сразу двух запасных палочек — паранойю даже за пять лет службы в Аврорате ей так и не удалось вылечить. И пошла дальше по припорошенной снегом мостовой. Она особо не заботилась о направлении: лишь бы вперёд, а там очередной кривой поворот куда-нибудь да выведет. С каких пор у неё появился подобный фатализм, она тоже предпочла не задумываться.

Она была слишком уставшей для философских размышлений. Хотелось просто проветрить голову. И желательно — в тишине. Приближалась Ночь Зимнего Солнцестояния. Гермиона с усталой улыбкой вспомнила пёструю стопку приглашений от друзей, которым жизненно необходимо было убедиться, что она не встречает праздники в одиночестве. И все они, благодаря усталости Гермионы, так и остались без ответа.

Нет, она вовсе не чуралась друзей. Но в этот насыщенный событиями вечер, спустя несколько часов после изнуряющей миссии в самом сердце Эдинбурга, у неё не было ни сил, ни желания на ступенчатую аппарацию. И всё лишь для того, чтобы утонуть в шумном и светлом море семейства Уизли, так настойчиво ждавшего её в гости.

Вместо этого она устало брела по деревеньке, решив пока не возвращаться в отель, и старательно отодвигала от себя мысли о рапортах и отчётах, длиной в добрую милю, которые радостно ждали её вместе с напарником. Кстати, где он?

Малфой словно канул в воду. Проклятый артефакт высосал из них все силы: магический резерв едва тлел, мысли путались и срывались. И, вообще-то, стоило бы убираться отсюда и идти спать — возможно, найти какую-нибудь таверну и заказать горячего вина со специями. Но Гермионе упорно казалось, что холодный ветер поможет унять раздрай в душе.

Она свернула направо и застыла как вкопанная, встретившись взглядом со старинной церквушкой, стоявшей здесь, казалось, не одно тысячелетие. Лунный свет мягко струился сквозь разноцветные витражи, изображавшие деяния святых; из чуть приоткрытых дверей доносились звуки вечерней мессы. Гермионе стало неловко, будто она случайно попала на священнодействие, на котором таким, как она, быть не положено. Она уже хотела уйти, но светлая макушка, слишком хорошо ей знакомая, предрешила её действия.

А его какие дракклы сюда принесли?

Видеть Малфоя в церкви, признаться, было непривычно. Впрочем, судя по всему, ему тоже не хотелось коротать побочные эффекты использованных заклинаний в одиночестве.

Гермиона потопталась с полминуты на пороге, но потом, все же, распахнула тяжёлые двери, впуская в теплоту храма морозный воздух, и шагнула внутрь. Музыка тут же окутала её со всех сторон — тёплая, многоголосая, будто живая. Вспомнив уроки в воскресной школе, которые она посещала в какой-то другой жизни, где ещё не было места магии, Грейнджер сообразила, что здесь идёт рождественский концерт.

Малфой, выработанным за годы тесного партнёрства чутьём, конечно же, уже почувствовал её магию и теперь, обернувшись, внимательно и устало рассматривал её фигуру, застрявшую в дверях. Ежась от зимнего холода и внезапного внимания, Гермиона поспешила убраться с прохода и, пройдя между лавок, опустилась рядом с Драко. Тот едва заметно отодвинулся и поприветствовал её коротким кивком головы.

Некоторое время они молча наблюдали за действом.

Тонкий, почти хрустальный голос девочки в белом платье поднимался под своды церкви, легко и чисто выводя слова о мире на Земле и благих вестях для человечества. Хор подхватывал припев — ровно, торжественно, будто обещая, что всё зло временно и обратимо. Золотистый свет свечей дрожал, отражаясь в лакированных лавках и витражах.

А у них в мыслях мелькали совсем другие картинки.

Тёмный артефакт, за которым, собственно, они и притащились в Эдинбург накануне праздников, оказался куда сложнее, чем казалось на первый взгляд. Серебряное кольцо с опалом, на вид безобидное, почти изящное, стоило лишь попытаться снять с него опоясывающую вязь проклятий, тут же набрасывалось на самые потаённые воспоминания. Оно выуживало их с яростью дементора, без разбора, без пощады, вытаскивая наружу всё, что ты годами учился не вспоминать.

Малфой покосился на напарницу, чуть толкнул её плечом, жестом почти случайным, а затем вдруг переплёл её дрожащие от холода и истощения пальцы со своими. Его ладонь была тёплой, чуть шершавой, и тоже мелко подрагивала, но не от холода, а от пережитых, растянутых до бесконечности часов.

Гермиона благодарно улыбнулась и придвинулась ближе, позволив их плечам соприкоснуться. Он поймал её взгляд, долгий, внимательный, и она позволила ему увести себя за собой. Оба слишком хорошо знали, как именно они могут помочь друг другу.

— Доверься мне, Грейнджер, — едва слышно прошептал Малфой, наклоняясь к её виску.

Она кивнула.

Музыка тем временем сменилась. Теперь хор рассказывал о трёх мудрецах, идущих сквозь ночь с дарами для новорождённого Мессии. В мелодии было странное сочетание пути и надежды, долгого ожидания и света в конце. Гермиона слушала внимательно, почти цепляясь за каждую ноту. Ей вдруг отчаянно захотелось, чтобы исчезла вся тьма в её душе — та, что так некстати растревожил артефакт, и чтобы над ней тоже взошла волшебная звезда.

Драко, не отрываясь, смотрел ей в глаза.

И видели они картины, пугающе похожие по своей боли.

Вот она стоит на пепелище, бессмысленно опустив волшебную палочку. Воздух пахнет гарью и расплавленным камнем. Ей что-то кричат бегущие со всех сторон авроры и целители, но слова не доходят — тонут где-то между ушами и сердцем. Она видит лишь остекленевший взгляд Крама и ощущает собственное, оглушающее бессилие.

Неизвестно, сколько ещё она бы так простояла, если бы не появился верный напарник — тот самый, с которым волею судьбы и происками вездесущей Тонкс, желавшей причинить всем добро, её и свели пять лет назад. Он молча взял её за плечи.

«Пойдём, Грейнджер. Я побуду с тобой до утра. А там будет видно».

Сменилась картинка.

Зазвучала «Святая ночь» — протяжная, почти шёпотом, с длинными паузами между фразами. Хор дышал в унисон, и каждое «ночь тиха» отзывалось где-то под рёбрами. Гермиона теперь перехватила инициативу, осторожно, почти на ощупь, всматриваясь в воспоминания Малфоя.

Высокие своды семейного склепа. Холодный камень, тянущий сыростью. Вереница людей, одетых в чёрное, — лица сливались в одно пятно, и он почти никого не замечал. Только приглушённый шорох шагов, скрип скамеек, запах воска и лилий.

Слова сочувствия, пожелания «быть сильным», которые он так ненавидел. Они ложились на плечи тяжёлым грузом, который хотелось сбросить, как мантию, вырваться, закричать. И цветы — слишком много цветов, живых, ярких, неуместных.

Он должен держать лицо.

Не сейчас.

Возможно, позже, вечером, в тишине, когда стены перестанут смотреть с осуждением, он позволит себе слабость и скорбь. Но в эти вязкие, как смола, минуты он обязан быть безупречным. Астория бы не хотела, чтобы из её похорон устроили фарс.

К нему подходили, что-то говорили, о чём-то спрашивали. Слова проходили сквозь него, как через толщу воды — глухо, искажённо. Он видел происходящее словно чужими глазами, отстранённо, будто это творилось не с ним. Он почти никого здесь не узнавал.

Мысли его витали в весеннем Париже.

Там, где они с Асторией провели её последние месяцы, пока не закончилась ремиссия. Тёплый ветер, запах кофе и цветущих деревьев. Летели, подхваченные ветром, вишнёвые лепестки. Астория смеялась — легко, заразительно — и, играя магией, творила для Скорпиуса разноцветных бабочек. Они садились ему на ладони, вспыхивали и исчезали.

И Драко отчаянно хотелось задержать время, остановить этот миг счастья — законсервировать его, как стрекозу в янтаре.

Музыка в церкви сменилась снова.

Зазвучал тихий, почти детский гимн о пастухах и яслях — простой, светлый, до боли неуместный. Гермиона почувствовала, как у Малфоя напряглись плечи, как сбилось дыхание.

После очередного пожелания «быть сильным ради Скорпиуса» кровь вскипела в его жилах. Ещё секунда — и воздух вокруг заискрится от плохо сдерживаемой ярости; пальцы сами собой сжались в кулаки, ногти впились в ладони.

И тут обзор ему заслонила Грейнджер.

Она встала между ним и очередным доброжелателем — вежливо, но непреклонно отодвигая того в сторону, будто это было самым естественным поступком на свете. Затем повернулась к Малфою и протянула ему руку. Тёплую. Уверенную.

— Пойдём, Драко, — сказала она тихо. — Заберём у Поттеров Скорпиуса. А потом… не знаю. Хочешь — просто посидим в тишине. Хочешь — закажем пиццу и выпивку, когда твой сын уснёт.

Она чуть сжала его пальцы, давая опору.

— Это всё равно лучше, чем торчать здесь из приличия и ради хороших манер. Мир, который мы спасаем каждую неделю, нам задолжал.

* * *

Проводив взглядом разделённые воспоминания, напарники одновременно вернулись в реальность — по-прежнему не размыкая сплетённых пальцев. Баллада о приходе Эммануила и спасении страдающего Израиля текла под своды церкви ровно и спокойно, словно обещание, данное не человечеству в целом, а каждому в отдельности. Мелодия ложилась на воспалённые нервы, убаюкивала, выравнивала дыхание.

Грейнджер выдохнула — глубоко, будто стряхивая с себя наваждение, и положила голову Малфою на плечо. Тяжёлые мысли отступили, уступая место теплу, поддержке, годам, проведённым в тяжёлых миссиях и общих целях. Чувствам, которые они так и не озвучили вслух, но о которых оба знали слишком хорошо, чтобы притворяться.

Малфой запечатлел на её виске невесомый поцелуй: почти благословение. Она обняла его за руку, пряча ладонь под сгиб локтя. Память всё ещё дрожала под щитами окклюменции, но теперь это была не боль, а усталость, и начатое стоило довершить.

Орган заиграл бодрее, выводя знакомый мотив о том, что весёлые джентльмены в эту ночь могут спать спокойно. Хор улыбался в звуке — легко, почти шутливо. И Драко с Гермионой видели то, благодаря чему сумели выжить.

Вот тот самый марафон пиццы у Гермионы. Коробки, сложенные башней, жирные салфетки, смех без причины. Скорпиус, уснувший на диване, прижав к себе плюшевого дракона. Безмятежная улыбка, прикорнувший рядом Крукшанкс, лениво подёргивающий хвостом.

Драко поправляет одеяло, прежде чем уйти на кухню помогать мыть посуду. Рука, бережно убирающая сыну волосы со лба. Поцелуй в лоб — тихий, осторожный. И обещание быть лучше, чем он был вчера.

Та самая чашка кофе, разделённая в кромешной темноте после особенно важной миссии. Они сидят на полу, прислонившись к кухонным шкафам. Разговор без слов — только жесты, взгляды, её пальцы в его ладони и одно на двоих понимание: они выиграли ещё одну битву. И не сломались.

Гермиона потерла воспалённые глаза и чуть слышно спросила:

— Пойдём в отель? Закажем китайской еды?

Малфой ответил сдавленным хмыканьем, в котором слышалась улыбка.

— Не хочу писать рапорт. Ни завтра, ни вообще никогда. И, как ты там говорила… если мир нам задолжал, то я хочу дивиденды.

Она пихнула его в бок и потянула к выходу, бормоча сдавленные извинения перед прихожанами.

Скрипнули тяжёлые двери. Холодный воздух обжёг лёгкие и, казалось, враз развеял всю тьму, тянувшуюся за ними, как траурная вуаль. Где-то за спиной эхом ещё звучала «Аве Мария» — чисто, светло, почти нереально.

А Малфой стоял перед ней, обхватив её лицо ладонями, и, словно заворожённый, не отводил взгляда.

Гермиона сделала шаг навстречу, словно боясь спугнуть мгновение, и провела ладонью по его щеке — обветренной, покрытой лёгкой щетиной. Под пальцами была живая, тёплая кожа, и от этого простого, земного ощущения внутри что-то, наконец, встало на место. Она вдруг отчётливо поняла: прямо сейчас ей не нужно быть сильной, умной, собранной. Можно просто быть.

— Спасибо тебе за этот странный вечер… и за всё вообще, — неловко произнесла она, впервые не находя в себе сил спрятаться за иронией или рассудочностью.

Малфой наклонился ближе, бережно смахнул с её волос растаявшие снежинки, задержал пальцы чуть дольше, чем было необходимо, и склонил голову набок.

— Нас знатно потрепало сегодня, — сказал он тихо, почти с усмешкой, — но, кажется, нам обоим был нужен этот… — он неопределённо развёл руками, подбирая слово. — Этот катарсис. Такая светлая музыка и такая непроглядная тьма.

Грейнджер зажевала улыбку, чувствуя, как в горле предательски щиплет, и шагнула в его объятия. Там было тепло, надёжно и правильно — как будто она вернулась домой после слишком долгого пути.

— Сегодня мы победили, — сказала она, уткнувшись лбом ему в ключицу. — Пусть не сразу. Пусть эти воспоминания навсегда останутся с нами. Но мы научились жить дальше.

Он выдохнул — длинно, глубоко, — будто сбрасывая последний груз, и чуть крепче прижал её к себе.

— Иногда спасение выглядит именно так.

И Малфой прикоснулся к её губам поцелуем — выстраданным в боли, проверенным в битвах, искренним и честным. В нём была благодарность за дружбу, общая усталость, невысказанная нежность и осторожно пробуждающаяся страсть. В эту ночь они оба были слишком измотаны остаточной магией, чтобы идти дальше, но знали: у них будет всё время на свете, чтобы научиться любить друг друга — без спешки и без страха.

— С Солнцестоянием, Гермиона. Спасибо, что ты со мной.

Она усмехнулась, вытирая ладонью щёку и возвращаясь в реальность — живую, холодную, настоящую.

— Пойдём уже. Я умираю с голоду и без кофе. А бумаги и бюрократия пусть подождут до завтра.

И они ушли в ночь — не потому, что тьма отступила, а потому что у них наконец появился свет, который можно было нести вдвоём.