Смешарики. Грани Реальности: Механизм Забвения (джен)

Блок 1: Утро, которое уже было

Сознание вернулось к Крошу не плавно, как это бывает, когда выныриваешь из теплого моря сна, а рывком. Щелчок. Вспышка. Включение.

Он открыл глаза ровно за секунду до того, как должен был зазвенеть будильник.

В комнате стояла тишина — не умиротворяющая утренняя тишь, в которой слышно дыхание дома, а вакуумная, звенящая пустота. Стрелка старого механического будильника, подаренного когда-то Совуньей, замерла на отметке, отделяющей шесть часов пятьдесят девять минут и пятьдесят девять секунд от семи утра. Она дрожала, словно упираясь в невидимую преграду, не в силах преодолеть этот последний миг.

Крош лежал неподвижно, глядя в потолок. Обычно в это время его тело уже пружинило от переизбытка энергии, ноги сами просились в бег, а в голове роились сотни идей, перебивая друг друга. Но сегодня внутри было тихо. Пугающе тихо. Голова казалась тяжелой, налитой свинцом, будто за ночь в неё загрузили не отдых, а терабайты зашифрованных данных, которые мозг еще не успел распаковать.

Он медленно повернул голову к окну.

Шторы были слегка раздвинуты, и сквозь щель в комнату пробивался луч утреннего солнца. Но это был не тот мягкий, рассеянный свет, который обычно золотил половицы и заставлял жмуриться от удовольствия. Этот луч был плотным, почти осязаемым, словно вырезанным из желтого пластика. Он падал на подушку под неестественно идеальным углом, напоминая лазерный целеуказатель снайперской винтовки, застывший в миллиметре от уха кролика.

Крош моргнул, пытаясь сбросить наваждение. В столбе света плясали пылинки. Он присмотрелся, и холодок пробежал по спине, заставив длинные уши нервно дернуться.

Пылинки не хаотично кружились в броуновском движении. Они двигались строго вертикально. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Словно крошечные солдаты на параде или пиксели в сбойнувшей программе.

— Ёлки-иголки... — прошептал Крош. Собственный голос показался ему чужим, глухим, словно он говорил внутри картонной коробки.

Он втянул носом воздух. Привычного запаха моркови, старого дерева и утренней росы, который всегда просачивался с улицы, не было. Вместо этого ноздри обожгло чем-то стерильным, сухим и электрическим. Так пахло в мастерской Пина, когда тот перегружал генератор. Запах озона. Запах перегретой проводки. Запах грозы, которая застряла в четырех стенах и не может разразиться дождем.

Крош сел на кровати, свесив лапы. Ощущение «загрузки данных» не проходило. Перед глазами все еще стояла какая-то геометрическая муть — остатки сна, которого не было. Ему казалось, что он помнит длинные коридоры, залитые холодным синим светом, и ритмичный гул, от которого вибрировали зубы. Но стоило попытаться ухватить это воспоминание, как оно рассыпалось, оставляя лишь тупую боль в висках.

Он посмотрел на свои лапы. Те же самые лапы, что и вчера. Но почему-то казалось, что кожа на подушечках слишком гладкая, слишком новая.

Взгляд снова упал на будильник. Секундная стрелка, наконец, преодолела сопротивление времени.

Щёлк.

Металлический молоточек ударил по звонку. Но вместо привычного дребезжащего «Дрррррынь!», от которого обычно хотелось подпрыгнуть до потолка, раздался короткий, сухой звук. Один единственный удар. Как выстрел. Или как звук захлопнувшейся тяжелой двери.

И тишина вернулась, став еще плотнее.

Крош медленно встал. Пол под ногами не скрипнул. Вообще. Ни одна половица не издала звука, хотя он точно знал, что третья доска от окна всегда «поет» на ноте «ля». Сегодня она молчала, словно потеряла голос или... словно её заменили на идеальную копию.

— Ну дела, — пробормотал он, пытаясь натянуть на лицо привычную улыбку, но мышцы слушались плохо.

— Наверное, давление. Или магнитные бури. Лосяш говорил, что от них бывает... всякое.

Он подошел к окну и рывком раздвинул шторы, надеясь, что яркий мир снаружи развеет этот морок.

Свет ударил в глаза, ослепляя своей насыщенностью. Долина лежала перед ним, как на ладони. Трава была такого ядовито-изумрудного цвета, что от неё рябило в глазах. Небо — безупречно голубое, без единого намека на градиент, словно закрашенное одним цветом в графическом редакторе.

Красиво. Слишком красиво.

Крош прижался лбом к стеклу. Оно было холодным, но не запотело от его дыхания. Внизу, на идеально подстриженной лужайке, замерла бабочка. Она сидела на цветке ромашки и не шевелилась. Ветер не колыхал лепестки. Деревья стояли, как декорации, прибитые к полу сцены.

Тревога, тихая и липкая, как паутина, начала оплетать сердце. Крош чувствовал: что-то изменилось. Мир вокруг остался прежним, но из него словно выкачали саму жизнь, оставив лишь глянцевую оболочку.

Он отшатнулся от окна, когда ему показалось, что солнце на небе моргнуло. Всего на долю секунды, как лампочка, у которой отходит контакт.

— Просто нужно умыться, — громко сказал он пустой комнате, пытаясь заглушить гул в ушах.

— Холодной водой. И всё пройдет. Это просто... просто день такой. День сурка, ёлки-иголки.

Он направился к двери, стараясь ступать твердо, но каждый шаг отдавался в голове эхом далекого металлического лязга, доносящегося откуда-то из-под земли, с глубины, о существовании которой он даже не подозревал.

Крош отошел от окна, чувствуя спиной холодный, немигающий взгляд утреннего солнца. Ему нужно было движение. Движение всегда было его ответом на любой вопрос, его лекарством от скуки, страха и сомнений. Если мир застыл, он заставит его вращаться силой собственных мышц.

Он встал в центр комнаты, на потертый круглый коврик, который помнил тысячи его прыжков. Здесь, в центре его маленькой вселенной, должно было быть безопасно.

— Так, — выдохнул он, разминая шею. Хруст позвонков прозвучал в тишине неестественно громко, как треск сухой ветки в пустом лесу.

— Разгоним тучи, ёлки-иголки.

Он начал с ушей. Это был его личный ритуал, священнодействие, доступное только ему. Крош наклонил голову, чувствуя, как натягиваются длинные мышцы, идущие от основания черепа к самым кончикам ушей. Вправо. Влево. Вверх. Вниз. Обычно это приносило приятное тепло, ощущение контроля над собственным телом. Но сегодня уши казались чужими — тяжелыми, словно налитыми ртутью. Он буквально слышал, как кровь шумит в капиллярах, пробиваясь сквозь вязкую, густую тишину комнаты.

— Раз-два, три-четыре... — начал он отсчет, но собственный голос застрял в горле.

Крош тряхнул головой, отгоняя наваждение, и перешел к прыжкам.

Первый прыжок был пробным, низким. Подушечки лап коснулись пола мягко, почти бесшумно. Но что-то было не так. Отдача. Пол не пружинил. Он был твердым, абсолютно, мертвенно жестким, как бетонная плита, замаскированная под дерево.

Крош нахмурился. Он увеличил темп. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Он пытался поймать ритм, выбить из себя эту странную утреннюю одурь, заставить сердце биться быстрее, чтобы заглушить этот проклятый звон в ушах. Пылинки вокруг него, потревоженные движением, наконец-то сорвались со своих строгих траекторий и закружились в хаосе, но даже этот хаос казался каким-то замедленным, подводным.

— Выше! — скомандовал он сам себе.

Он сгруппировался, напряг икры и бедра, вкладывая в толчок всю накопившуюся тревогу.

Это был хороший, мощный прыжок, достойный лучшего прыгуна Долины. На долю секунды он завис в воздухе, почти коснувшись ушами потолка. В этой точке невесомости время, казалось, остановилось окончательно. Он увидел трещинку на люстре, которую никогда раньше не замечал, и она показалась ему похожей на шрам.

А потом гравитация дернула его вниз.

Приземление должно было быть упругим. Глухим. Деревянным. Звук, который Крош слышал каждое утро своей жизни: «Ту-дум». Звук дома. Звук уюта.

Но когда его пятки ударились о половицу, реальность дала сбой.

ГУУУУМММ...

Звук не остался в комнате. Он ушел вниз. Это был не стук дерева о лаги. Это был низкочастотный, вибрирующий гул, словно Крош прыгнул не на пол второго этажа деревянного домика, а на крышку гигантского пустого резервуара. Звук удара металла о металл, приглушенный слоем изоляции, но все равно узнаваемый. Тяжелый, промышленный стон, который эхом прокатился где-то глубоко, в недрах земли, под фундаментом, под корнями травы, там, где должна быть только глина и камни.

Вибрация от удара прошила ноги Кроша, отдалась в позвоночнике неприятным зудом и заставила зубы клацнуть.

Он замер, не в силах сделать следующий вдох. Его уши, только что разгоряченные зарядкой, инстинктивно прижались к спине.

В комнате повисла тишина, но теперь она была другой. Это была тишина после удара колокола. Воздух дрожал.

Крош медленно, боясь пошевелиться, опустил взгляд под ноги.

Половица, на которой он стоял — широкая, сосновая доска с красивым узором годовых колец — вела себя неправильно. Дерево не должно так делать. Оно должно прогнуться и замереть. Но доска вибрировала. Мелко, часто, с едва слышным жужжанием, как натянутая струна виолончели. Пылинки, упавшие на неё, подпрыгивали в такт этому затухающему ритму, выстраиваясь в сложные геометрические фигуры, известные физикам как фигуры Хладни.

Это длилось всего пару секунд, но Крошу показалось — вечность. Он чувствовал эту вибрацию подошвами, и она говорила ему о чем-то огромном, полом и механическом, что спало прямо под его кроватью.

Он медленно отступил назад, сходя с «живой» доски. Его сердце колотилось где-то в горле, перебивая затихающий гул.

— Ёлки-иголки... — прошептал он, и в его голосе не было привычного задора, только холодное, липкое недоумение.

— Пол что ли прогнил?

Он опустился на колени и осторожно, одним пальцем, коснулся доски. Она была холодной. Гораздо холоднее, чем остальной пол. И сквозь лак, сквозь текстуру дерева, кончик его пальца уловил остаточное, едва ощутимое дрожание — словно где-то там, на глубине сотен метров, гигантский механизм, потревоженный его прыжком, начал медленно раскручивать свои маховики.

Кухня встретила его агрессивной, стерильной чистотой.

Обычно здесь царил уютный хаос: крошки на столе, забытая с вечера кружка, пятна от ягодного варенья на скатерти. Но сегодня утром кухня выглядела так, словно её только что распаковали из заводской пленки. Хромированные ручки шкафов блестели хищно и холодно, отражая искаженную фигуру кролика. Солнечный свет, заливавший помещение, не грел — он просто освещал, безжалостно высвечивая отсутствие пыли, отсутствие жизни.

Крош подошел к столу. Желудок скрутило спазмом — не от голода, а от нервного напряжения, но привычка взяла свое. Ему нужно было что-то погрызть. Это всегда помогало думать.

Он протянул лапу к плетеной корзинке, стоящей в центре стола. Там, выложенные идеальной пирамидой, лежали моркови.

Крош взял одну. Она легла в ладонь тяжело и гладко, словно отлитая из плотного полимера.

Он поднес её к глазам, щурясь от бьющего в окно света. Морковь была безупречна. Пугающе безупречна. Её цвет был не просто оранжевым — он был квинтэссенцией оранжевого, насыщенным, кричащим оттенком, который можно найти только в палитре дешевых фломастеров, но никак не в грядке с землей. Кожица была гладкой, как стекло, без единой морщинки, без налипших комочков почвы, без крошечных волосков-корешков.

Даже зеленый хвостик ботвы выглядел так, будто его приклеили отдельно — каждый листик симметричен, каждый стебелек направлен строго вверх.

— Ну, хоть ты-то настоящая? — пробормотал Крош. Его голос прозвучал плоско, сразу же впитавшись в идеально ровные стены.

Он открыл рот и с силой откусил кончик.

ХРУСТ.

Звук был оглушительным. Слишком резким, слишком сухим. Так ломается сухая ветка или трескается дешевый пластик на морозе. Это не был сочный, влажный хруст свежего овоща.

Крош замер, не жуя.

На языке разлилась сладость. Но это была не та сложная, землистая сладость корнеплода, впитавшего в себя дожди и солнце. Это был плоский, химический удар по рецепторам. Приторный, липкий вкус, напоминающий дешевый сахарозаменитель или сироп от кашля, который Совунья давала ему в детстве. Вкус лаборатории. Вкус формулы, а не природы.

Он попытался прожевать кусок, но мякоть не распадалась на волокна. Она крошилась, превращаясь во рту в однородную, вязкую пасту, которая мгновенно обволакивала нёбо маслянистой пленкой.

Крош медленно вынул морковь изо рта и посмотрел на место укуса. Срез был идеально ровным, глянцевым, словно отполированным. Никакой текстуры. Сплошной, однородный оранжевый массив.

И тут его накрыло.

Холодная волна ужаса поднялась от желудка к горлу, заставив дыхание сбиться. Крош зажмурился, пытаясь вызвать в памяти образ другой моркови.

Он пытался вспомнить кривую, уродливую морковку. Ту, у которой два хвоста, сплетенных вместе, как ноги танцора. Ту, которую погрызли червяки. Ту, что покрыта черными пятнышками гнили, которую нужно срезать ножом. Ту, что пахнет сырой землей и погребом.

Он напряг память, царапая ментальные стены, но натыкался лишь на пустоту. Белый шум.

В его голове существовал только этот идеальный, глянцевый эталон.

— Я не помню... — прошептал он, и морковь выпала из ослабевших пальцев.

Она ударилась об пол не с глухим стуком, а с звонким, костяным цоканьем, подпрыгнула пару раз и закатилась под холодильник.

Крош стоял посреди стерильной кухни, чувствуя во рту приторный, тошнотворный вкус фальшивки. Ему казалось, что если он сейчас поскребет ногтем собственную руку, то под мехом обнаружит не розовую кожу, а такой же гладкий, холодный пластик с серийным номером.

Мир вокруг него был нарисован. И кто-то очень старался, чтобы он был красивым, но забыл добавить в него самое главное — изъяны, которые делают жизнь настоящей.

Крош сплюнул вязкую оранжевую кашицу в раковину и включил воду. Вода ударила в нержавейку с шумом водопада, но даже она показалась ему слишком прозрачной, слишком мокрой, слишком... дистиллированной.

— Ёлки-иголки, — выдохнул он, глядя на свое отражение в кране. Искаженный кролик в металле смотрел на него с ужасом.

— Что мы такое едим? И... кто кормит нас этим?

Крош отвернулся от раковины, вытирая рот тыльной стороной ладони. Вода не смыла приторный химический привкус, она лишь размазала его, загнав глубже в горло. Ему нужно было подтверждение. Доказательство того, что он не сходит с ума. Что мир движется вперед, а не застыл в этом глянцевом, перенасыщенном кошмаре.

Его взгляд заметался по кухне и зацепился за календарь.

Это был массивный отрывной блок на картонной подложке с изображением веселого подсолнуха. Лосяш подарил его на Новый год, сказав что-то про «структурирование темпоральных потоков бытия». Крош тогда лишь посмеялся, но исправно отрывал листки каждое утро. Это был ритуал. Щелчок бумаги, шелест, и вчерашний день отправлялся в мусорную корзину, уступая место новому.

Крош подошел к стене.

На верхнем листке жирным красным шрифтом было выведено: 15 ИЮЛЯ. Ниже — мелким шрифтом: Восход 05:30, Закат 21:45. Долгота дня...

Цифры смотрели на него с укоризной.

— Пятнадцатое, — прошептал Крош.

— Вчера было четырнадцатое. Значит, сегодня пятнадцатое. Всё логично.

Он протянул руку. Пальцы предательски дрожали. Ему вдруг стало страшно касаться бумаги. А что, если она тоже окажется пластиковой? Или рассыплется в пыль?

Он ухватил уголок листа. Бумага была сухой, шершавой. Настоящей. Это немного успокоило.

— Ну вот, — выдохнул он, дергая лист вниз.

Ррр-рах.

Звук разрываемой бумаги прозвучал в тишине кухни как выстрел стартового пистолета. Листок отделился и спланировал на пол.

Крош поднял глаза на календарь, ожидая увидеть черную шестерку или семерку.

Шестнадцатое июля.

Но на него снова смотрела красная пятерка.

15 ИЮЛЯ.

Крош моргнул. Он потер глаза, уверенный, что это просто остаточный образ, глюк зрения после яркого солнца. Но цифры не изменились. Тот же шрифт. Тот же подсолнух на фоне. Только краска казалась чуть бледнее, словно выгоревшей на солнце, которое светило здесь вечность.

— Ошибка печати, — быстро сказал он вслух. Слова вылетали изо рта короткими, рублеными фразами.

— Бывает. Типографский брак. Склеились страницы. Лосяш вечно покупает уцененные канцтовары.

Он схватил второй листок. Рванул его с такой силой, что чуть не сорвал календарь с гвоздя.

Под ним было 15 ИЮЛЯ.

На этот раз текст был серым, едва различимым, словно у принтера заканчивался тонер.

Дыхание Кроша стало прерывистым, сиплым. Сердце колотилось о ребра, как птица в клетке.

— Нет... нет-нет-нет...

Он начал рвать листки. Один за другим. Быстро, лихорадочно, впадая в безумие.

Ррр-рах. Ррр-рах. Ррр-рах.

Пол у его ног покрывался снегопадом из бумаги.

15 ИЮЛЯ.

15 ИЮЛЯ.

15 ИЮЛЯ.

Никакого шестнадцатого. Никакого августа.

Крош рычал, вгрызаясь пальцами в бумажный блок. Он хотел добраться до осени. Он хотел увидеть желтый лист. Дождь. Слякоть. Хоть что-то, что обещало бы увядание, а значит — жизнь. Потому что жизнь — это процесс, это изменение. А то, что он видел перед собой, было стазисом.

Где сентябрь? Где день рождения Ёжика? Где первый снег?

Он рвал время на куски, но время стояло на месте.

Наконец, пальцы наткнулись на жесткий картон подложки. Блок кончился. Он сорвал последние десять листков разом, скомкал их в кулаке и швырнул в стену.

На картонке, там, где должен быть выходных данных типографии, было пусто. Только гладкая, белая поверхность.

Крош стоял по щиколотку в бумажном мусоре. Вся кухня была усеяна датами одного и того же дня. Дня, который никогда не кончится.

Он посмотрел в окно. Солнце висело в той же точке, что и при пробуждении. Ни облачка. Ни намека на ветер. Идеальная, страшная, выжженная синева.

В голове всплыла фраза из старой книги, которую читал ему Карыч: «И времени больше не будет».

Крош прислонился спиной к стене и медленно сполз вниз, прямо на кучу оторванных «пятнадцатых чисел». Его уши бессильно повисли.

— У нас что... — прошептал он, глядя в пустоту расширенными от ужаса зрачками.

— Лето заклинило?

Он представил себе это: бесконечное солнце, бесконечная жара, бесконечная пластиковая морковь. Мир, который забыл, как умирать и возрождаться. Мир-музей. Мир-склеп под открытым небом.

— Ёлки-иголки, — тихо всхлипнул он, и в этом звуке не было ничего от прежнего Кроша.

— Мы никуда не идем. Мы уже приехали.

Крош ударил лапами по двери, выбивая её наружу. Замок щелкнул, и тяжелая дубовая створка распахнулась, впуская его в мир.

Или, скорее, выпуская его на сцену.

Он зажмурился и выставил руку вперед, защищаясь от удара. Мир снаружи не просто светился — он кричал цветом. Это был визуальный взрыв, агрессивная атака фотонов на сетчатку, привыкшую к полумраку кухни.

Когда Крош, наконец, решился приоткрыть один глаз, его захлестнуло тошнотворное чувство узнавания. Он видел этот пейзаж тысячи раз. Но никогда раньше он не казался таким... сделанным.

Ромашковая Долина лежала перед ним, утопая в зелени. Но это была не та зелень, что рождается из земли, пьет дожди и тянется к солнцу, имея тысячи оттенков — от бледно-салатового до темно-болотного. Нет. Трава перед его домом была равномерно, безупречно изумрудной. Каждый стебелек был копией соседнего, словно их штамповали на одном станке. Этот цвет был настолько насыщенным, «выкрученным» на максимум в настройках контрастности, что от него начинали слезиться глаза. Казалось, если провести по траве рукой, на пальцах останется свежая, липкая краска.

Крош поднял голову.

Небо.

Оно было лазурным. Не просто голубым, а химически-чистым, цвета бассейна в дорогом отеле. На нем не было ни дымки, ни градиента, ни той естественной белизны у горизонта, которая говорит о толщине атмосферы. Это был сплошной, плоский купол, выкрашенный в цвет #007FFF. И на этом куполе, словно приклеенные ватой, висели три идеально пушистых облака. Они не плыли. Они висели, отбрасывая на землю четкие, графичные тени, которые не меняли своей формы ни на миллиметр.

— Слишком ярко... — прошептал Крош, прикрывая глаза ушами.

— Кто выкрутил яркость?

Воздух был теплым и неподвижным. В нем не было ветра, не было прохлады тени. Он ощущался как воздух в теплице или в торговом центре — кондиционированный, очищенный от запахов, с легкой примесью синтетического ароматизатора «Альпийский луг».

Крош сделал шаг с крыльца. Ноги утонули в мягком ворсе газона. Слишком мягком. Как в

дорогом ковре.

И тут он услышал это.

Птицы.

Где-то в кроне дерева, чьи листья блестели, как натертые воском, пела птица.

Чик-чирик. Фью-ить. Ти-ти-та.

Пауза ровно в две секунды.

Чик-чирик. Фью-ить. Ти-ти-та.

Крош замер. Его уши, чувствительные локаторы, которые не раз спасали его от неприятностей, развернулись в сторону звука. Он начал считать про себя, отбивая ритм лапой.

Раз. Два.

Чик-чирик. Фью-ить. Ти-ти-та.

Раз. Два.

Чик-чирик. Фью-ить. Ти-ти-та.

Ни одной лишней ноты. Ни одной импровизации. Ни малейшего изменения в тональности. Это было не пение живого существа, которое радуется солнцу или зовет пару. Это был аудиофайл. Короткий, трехсекундный сэмпл, поставленный на бесконечный повтор.

Крош почувствовал, как волосы на загривке встают дыбом. Эта идеальная мелодия, призванная создавать атмосферу уюта, сейчас звучала для него как скрежет ножа по стеклу. Она была механической. Мертвой.

Он огляделся по сторонам, ожидая увидеть динамики, спрятанные в кустах.

Мир вокруг был прекрасен. Чудовищно, невыносимо прекрасен. Это была открытка, в которую его засунули насильно. Рай, из которого убрали всё, что могло бы напомнить о реальности: грязь, увядание, случайность.

— Эй! — крикнул он в пустоту.

— Кто-нибудь! Выключите это!

Его крик не улетел вдаль. Он словно ударился о невидимую стену в десяти метрах от дома и упал на землю, поглощенный мягким, звукоизолирующим мхом. Эха не было.

Птица замолчала на секунду, словно программа дала сбой, обрабатывая посторонний шум.

А потом снова:

Чик-чирик. Фью-ить. Ти-ти-та.

Крош попятился назад, к двери, но наткнулся спиной на перила. Он был в ловушке. И эта ловушка выглядела как самый счастливый день в его жизни, который никогда, никогда не закончится.

Блок 2: Сбои в Матрице

Крош увидел его издалека.

Ёжик сидел на их любимой скамейке под раскидистым кленом. С этой точки обычно открывался лучший вид на реку, но сейчас Крошу было плевать на пейзаж. Вид знакомой, сутулой фигурки в больших круглых очках подействовал на него как глоток кислорода.

— Ёжик! — выдохнул Крош, срываясь на бег.

— Ёжик, ты не поверишь!

Но по мере приближения его шаг замедлялся. Что-то в позе друга заставило инстинкт самосохранения, дремавший внутри кролика, натянуть поводья.

Ёжик не обернулся на крик. Он даже не шелохнулся. Он был полностью, тотально поглощен своим занятием.

Крош остановился в паре метров от скамейки, тяжело дыша.

Весь деревянный настил скамьи был усеян фантиками от конфет. «Барбарис», «Дюшес», «Взлетная», редкие экземпляры от шоколадных трюфелей. Это была знаменитая коллекция Ёжика, его гордость, которую он хранил в жестяной коробке из-под печенья. Обычно он показывал её с трепетом, осторожно разглаживая каждый экземпляр.

Но сейчас он не просто рассматривал их. Он строил.

Фантики были выложены в сложнейшую геометрическую структуру. Это была не просто линия или круг. Это был фрактал. Идеальная спираль, закручивающаяся к центру, где лежала золотая фольга от монетки. Углы между фантиками были выверены с точностью до миллиметра. Казалось, Ёжик использовал транспортир и лазерный уровень, а не дрожащие лапки.

— Ёжик? — тихо позвал Крош.

Ёжик дернулся, словно через его тело пропустили слабый разряд тока. Его правая лапа метнулась к переносице.

Тык.

Он поправил очки.

Очки сидели идеально ровно. Они не сползали. Но Ёжик сделал это движение — быстрое, резкое, механическое.

— Три градуса отклонения, — пробормотал он себе под нос. Голос был тихим, лишенным интонаций.

— Недопустимая погрешность. Хаос просачивается через углы.

Он взял фантик с изображением груши и сдвинул его на микроскопическое расстояние влево.

Крош почувствовал, как холодок пробежал по спине, несмотря на удушливую жару. Он попытался натянуть на лицо привычную, беззаботную маску. Ему нужно было разбить этот стеклянный купол странности, просто пошутить, как обычно.

— Эй, дружище, — Крош шагнул ближе, стараясь, чтобы голос звучал бодро.

— Ты чего тут устроил? Взрыв на кондитерской фабрике? Или готовишь посадочную площадку для мух-инопланетян?

Он ожидал, что Ёжик вздрогнет, смутится, начнет оправдываться и быстро сгребать свои сокровища в карманы.

Вместо этого Ёжик медленно, очень медленно повернул голову.

Линзы его очков поймали солнце и на секунду превратились в два слепящих белых диска, скрыв глаза.

— Привет, Крош, — сказал он.

В этом «привет» не было радости. Не было удивления. Оно звучало так, будто Ёжик знал, что Крош подойдет именно в эту секунду, и просто активировал нужную реплику.

— Ёжик, слушай, тут такое дело... — Крош замялся, глядя на идеальную спираль из мусора.

— У меня дома... календарь заклинило. И морковка пластиковая. И вообще... мне кажется, с нами что-то не так.

Ёжик снова дернулся.

Тык.

Палец ударил в переносицу очков.

Он отвернулся от Кроша и вернулся к созерцанию фантиков. Его взгляд скользил по рядам цветной бумаги, как сканер штрих-кодов.

— С нами всё так, Крош, — ответил он, аккуратно разглаживая уголок «Барбариса».

— Просто сегодня очень солнечный день. Идеальный день для систематизации.

— Да при чем тут систематизация?! — взорвался Крош, хватая друга за плечо.

— Ты меня слышишь? Я говорю, мир сошел с ума!

Ёжик замер под его рукой. Его мышцы были твердыми, напряженными, как скрученные пружины. Он медленно поднял взгляд на Кроша. За толстыми стеклами его глаза казались огромными, водянистыми и... испуганными. Где-то там, на дне зрачков, билась паника, запертая в клетку разума.

Но губы Ёжика растянулись в слабой, вымученной улыбке.

— Не волнуйся, Крош, — произнес он мягко, но в этой мягкости звенела сталь.

— Ты просто перегрелся. Тебе нужно успокоиться. Посмотри, как ровно они лежат.

Он обвел лапой свою мозаику.

— Порядок, Крош, — сказал Ёжик, чеканя каждое слово, и Кроша пронзило дежавю, острое, как игла. Он слышал эту фразу вчера. И позавчера. С той же самой интонацией, с той же паузой перед именем.

— Это основа спокойствия. Пока ряды ровные, ничего плохого случиться не может.

Тык.

Очки снова были поправлены.

Крош отдернул руку, словно обжегшись. Он смотрел на своего лучшего друга и не узнавал его. Перед ним сидел не застенчивый, добрый Ёжик. Перед ним сидел механизм, который отчаянно пытался удержать распадающуюся реальность, выкладывая защитные руны из конфетных оберток.

— Ты... ты тоже это чувствуешь, да? — прошептал Крош.

— Поэтому ты это делаешь?

Ёжик не ответил. Он взял следующий фантик и положил его в ряд.

— Порядок — это основа спокойствия, — повторил он едва слышно, уже не для Кроша, а для самого себя, как мантру, спасающую от безумия.

— Порядок... основа... спокойствия...

Крош отступил от скамейки, чувствуя, как тошнота подступает к горлу. Монотонное бормотание Ёжика — «порядок... основа... спокойствия» — ввинчивалось в уши, как сверло.

Ему нужно было отключить этот звук. Ему нужно было отключить этот мир.

Ноги подкосились, и он рухнул на спину, прямо на идеальный, изумрудный газон.

Трава приняла его тело не как живая земля — с бугорками, влажностью и запахом прелости, — а как дорогой ортопедический матрас. Ворсинки не кололись, они пружинили.

Крош раскинул лапы, вцепившись пальцами в дерн, пытаясь нащупать хоть один корень, хоть один камешек. Но под пальцами была лишь густая, синтетическая мягкость.

— Ладно, — выдохнул он в небо.

— Ладно. Если земля фальшивая, то хоть ты-то настоящее?

Он уставился вверх.

Лазурный купол нависал над Долиной, давя своей безупречностью. Глаза Кроша, привыкшие искать движение — полет шмеля, падающий лист, дрожание ветки, — теперь скользили по гладкой синеве, не находя за что зацепиться.

И тут он увидел его.

Прямо в зените, словно приклеенное к своду, висело одинокое белое облако.

Оно было красивым. Слишком красивым. Плотное, кучевое, с четко очерченными краями, подсвеченными золотом вечного солнца. Его форма была причудливой, но узнаваемой: оно напоминало огромную грушу, от которой кто-то откусил левый бок.

Крош смотрел на него, и странное, холодное чувство узнавания начало шевелиться в затылке. Дежавю. Но не то мимолетное чувство, когда кажется, что ты уже был здесь, а тяжелое, фактическое знание.

Щелчок.

В голове вспыхнула картинка. Яркая, как вспышка фотоаппарата.

...Неделю назад. Или то, что он считал неделей назад. Они с Ёжиком лежат на этом же самом месте. Крош жует настоящую, сочную грушу, сок течет по подбородку. Он тычет пальцем в небо и смеется:

— Смотри, Ёжик! Небо тоже проголодалось! Оно откусило кусок от облака!

Ёжик смеется в ответ, поправляя очки: «У тебя богатая фантазия, Крош. Это просто конденсация водяного пара...»

Крош моргнул, возвращаясь в настоящее.

Облако висело там же.

Та же самая «груша». Тот же самый «укус» с левой стороны. Тот же самый завиток пара внизу, похожий на хвостик.

— Нет... — прошептал Крош.

— Это невозможно.

Ветер. Здесь же есть ветер? Он чувствовал легкое дуновение на щеках. Ветер должен гнать облака. Они должны менять форму, распадаться, сливаться. Это закон природы. Энтропия. Хаос.

Крош начал считать.

Один. Два. Три. Десять.

Облако не сдвинулось ни на миллиметр. Его края не расплылись. Тень от него на земле оставалась чернильным пятном, прибитым гвоздями к траве.

Это было не облако. Это была текстура. Картинка в высоком разрешении, спроецированная на внутреннюю поверхность сферы. Статичный задник в дешевом театре, где режиссер поленился менять декорации между актами.

Ужас, холодный и липкий, пронзил Кроша от кончиков ушей до пяток. Он понял, почему Ёжик так одержим порядком. Ёжик не создавал порядок. Он копировал его. Он подстраивался под мертвую статику этого мира, чтобы не сойти с ума.

— Оно не двигается... — голос Кроша сорвался на визг.

Он вскочил на ноги, словно трава под ним превратилась в раскаленные угли. Его сердце колотилось так, что казалось, сейчас сломает ребра.

Он подбежал к Ёжику и схватил его за плечи, грубо, отчаянно встряхивая. Фантики разлетелись в стороны, разрушая идеальную спираль.

— Ёжик, смотри! — заорал Крош, тыча дрожащим пальцем в зенит.

— Смотри наверх! Сейчас же!

Ёжик зашипел, пытаясь вырваться. Его глаза за стеклами очков бегали из стороны в сторону, избегая неба. Он смотрел на свои ботинки, на траву, на Кроша — куда угодно, только не вверх.

— Не надо, Крош, — заскулил он, и в его голосе впервые прорезался животный страх.

— Не смотри туда. Там пусто. Там ничего нет.

— Там та же самая груша! — кричал Крош, тряся друга.

— Та же самая, что и неделю назад! Она не двигается, Ёжик! Небо стоит на паузе! Мы стоим на паузе!

— Порядок... это основа... — забормотал Ёжик, зажмуриваясь изо всех сил.

— Да к черту твой порядок! — Крош схватил Ёжика за подбородок и силой задрал его голову вверх.

— Открой глаза! Посмотри на эту фальшивку!

Ёжик закричал. Это был тонкий, пронзительный визг существа, которое заставляют смотреть в бездну. Но он не открыл глаза.

А Крош смотрел. Он смотрел на застывшую, мертвую грушу в небе и понимал: если облака не плывут, значит, планета не вращается. А если планета не вращается, значит, они не на планете.

Они в коробке. И крышка этой коробки наглухо заколочена.

Крош медленно опустил руку, которой только что указывал на застывшее небо. Его дыхание выровнялось, став поверхностным и холодным. Паника, бившаяся в груди птицей, внезапно сменилась ледяной, кристальной ясностью.

Это было похоже на то, как если бы он вдруг вспомнил слова песни, которую не слышал много лет. Мелодия дня. Ритм этого проклятого места.

Он посмотрел на Ёжика. Тот сидел на траве, обхватив колени лапами и раскачиваясь из стороны в сторону. Его глаза были плотно зажмурены, губы беззвучно шевелились, пересчитывая невидимые фантики.

— Ёжик, — голос Кроша прозвучал тихо, но в этой тишине было что-то такое, от чего Ёжик замер, перестав раскачиваться.

— Ты не хочешь смотреть на небо. Хорошо. Не смотри.

Слушай.

Крош повернул голову в сторону высокого холма, где стоял дом Совуньи. Отсюда был виден только флюгер на крыше и верхушка старой яблони, ветви которой нависали над крутым склоном.

В воздухе висела ватная тишина. Даже механические птицы замолчали, словно программа перезагружалась перед следующим циклом.

— Зачем мне слушать? — прошептал Ёжик, не открывая глаз.

— Я слушаю тишину. В тишине есть порядок.

— Нет здесь никакой тишины, — отрезал Крош.

— Здесь есть сценарий. И я его читал.

Он почувствовал, как волоски на загривке встают дыбом. Это знание приходило изнутри, из подсознания, пробиваясь сквозь блокировку памяти. Он знал тайминг. Он чувствовал, как невидимый таймер отсчитывает последние секунды.

— Сейчас, — произнес Крош, глядя на холм немигающим взглядом.

— Ровно через три секунды Совунья выйдет на крыльцо выбивать коврик. Но пыль попадет ей в нос. Она чихнет. Громко.

Ёжик сжался в комок, закрывая уши лапами.

— Прекрати, Крош. Пожалуйста. Ты пугаешь меня.

— А сразу после этого, — продолжил Крош, повышая голос, перекрывая жалкий скулеж друга, — с той старой яблони упадет яблоко. Одно единственное. И оно упадет не просто так. Оно ударится о корень с глухим звуком. Тук.

Он поднял палец вверх, как дирижер, готовый дать вступление оркестру.

— Раз.

Ветер стих окончательно. Листья на деревьях замерли, превратившись в зеленый пластик.

— Два.

Крош почувствовал вибрацию в воздухе. Напряжение электричества перед разрядом.

— Три.

Тишину разорвал звук.

— АПЧХИ!!!

Это было не просто чихание. Это был громоподобный, карикатурный звук, усиленный акустикой долины. Он разнесся эхом, отражаясь от холмов, слишком четкий, слишком резкий.

Ёжик вздрогнул всем телом, его глаза распахнулись. Он уставился на Кроша с ужасом, словно тот только что сотворил черную магию.

Но Крош не смотрел на него. Он не опускал палец. Он ждал.

Секунда тишины. Пауза для драматического эффекта.

И затем, со стороны яблони, донесся звук.

Тук.

Тяжелый, глухой удар плотного предмета о сухую землю. Не влажный шлепок, не звонкий отскок. Именно тот звук, который описал Крош. Звук падения мертвого веса.

Яблоко выкатилось из-за кустов и, проделав идеально ровную дугу по склону, остановилось в метре от ботинка Ёжика.

Оно было красным. Глянцевым. Безупречным.

Крош медленно опустил руку. Его била дрожь, но это была дрожь не от страха, а от осознания чудовищной истины. Он попал в ноту. Он предсказал будущее, потому что никакого будущего не было. Было только бесконечно повторяющееся прошлое.

— Видишь? — прошептал он. Его голос сорвался.

— Я не пророк, Ёжик. Я просто... зритель, который уже видел этот фильм.

Ёжик смотрел на яблоко так, будто это была отрубленная голова. Его зрачки сузились в точки. Он переводил взгляд с красного фрукта на Кроша и обратно, и его хрупкая картина мира, построенная на порядке и фантиках, начала давать глубокие, неумолимые трещины.

— Откуда... — просипел Ёжик, и его голос дрожал, как натянутая струна.

— Откуда ты знал?

— Потому что мы здесь уже были, — ответил Крош, и в его глазах отразилась пустота фальшивого неба.

— Мы здесь всегда были.

Тишина, повисшая после падения яблока, была плотной, как вата. Ёжик смотрел на красный фрукт, не смея пошевелиться, словно это была не еда, а тикающая бомба.

И в этот момент, разрезая застывшую картину, в поле зрения вплыло белое пятно.

Бабочка-капустница. Обычная, каких в Долине были тысячи. Она летела лениво, хаотично, выписывая в воздухе сложные петли, единственное живое существо, которое, казалось, не подчинялось строгому сценарию этого утра.

Крош поднял глаза, следя за её полетом. В его груди вспыхнула слабая искра надежды. Хаос. Непредсказуемость. Вот оно. Если эта бабочка летит сама по себе, значит, не всё потеряно. Значит, есть переменные, которые система не контролирует.

Бабочка снизилась, пролетая прямо между ними, на уровне глаз. Её белые крылышки с черными точками ритмично хлопали. Вверх-вниз. Вверх-вниз.

А потом реальность моргнула.

Прямо в центре траектории, в полуметре от носа Кроша, бабочка остановилась.

Она не села на невидимый цветок. Она не зависла, трепеща крыльями, как колибри. Она замерла абсолютно. Крылья застыли в полувзмахе, тело зафиксировалось в пространстве,

игнорируя гравитацию.

Но самым страшным было не это.

По контуру её крыльев пробежала рябь. Это был визуальный шум, глитч, какой бывает на старых видеокассетах или поврежденных цифровых файлах. Изображение бабочки дернулось, рассыпалось на крупные, зернистые пиксели, сместилось вправо, а затем вернулось на место.

Ззззт.

Крош услышал этот звук — не ушами, а мозгом. Короткий, высокий электрический скрежет, звук ошибки чтения диска.

— Ты видел?! — заорал Крош, тыча пальцем в дрожащую в воздухе голограмму насекомого.

— Ёжик, смотри! Она зависла! Текстура поплыла!

Он резко обернулся к другу, ища подтверждения, ища такой же ужас в его глазах.

Но Ёжик ничего не видел.

В ту самую секунду, когда мир дал сбой, Ёжик снял очки.

Он сидел, сгорбившись, и с остервенением тер толстые линзы краем своей футболки. Его глаза, беззащитные и близорукие, были расфокусированы, устремлены в размытое зеленое пятно травы под ногами.

— Что? — спросил Ёжик глухо, дыша на стекло.

— Опять пыльца. Везде эта пыльца...

Крош снова повернулся к бабочке.

Глитч исчез. Насекомое «отвисло», крылья снова заработали, и капустница, как ни в чем не бывало, продолжила свой путь к кустам смородины, словно эти полсекунды были просто вырезаны из монтажной ленты.

Крош почувствовал, как внутри него что-то оборвалось. Последняя нить, связывающая его с нормальным миром, лопнула с сухим треском.

Он шагнул к Ёжику, тенью нависая над ним.

— Ты специально это делаешь? — прошипел Крош. Его голос дрожал от смеси ярости и отчаяния.

— Ты специально отворачиваешься, когда декорации падают?

Ёжик вздрогнул и поспешно нацепил очки обратно. Линзы были чистыми, но мир за ними всё равно казался ему пугающим.

— О чем ты говоришь, Крош? — он попытался улыбнуться, но уголки губ дергались в нервном тике.

— Какая декорация? Это просто бабочка. Просто яблоко. Просто... совпадение.

— Совпадение?! — Крош схватил Ёжика за плечи и рывком поднял его со скамейки.

— Яблоко упало по расписанию! Бабочка зависла в воздухе, как битый пиксель! Мы в программе, Ёжик! Мы в банке с формалином!

— Отпусти! — взвизгнул Ёжик, пытаясь вырваться. Его дыхание стало частым, свистящим.

— Мне больно!

— А мне страшно! — рявкнул Крош, встряхивая его.

— Посмотри вокруг! Цвета слишком яркие! Еда безвкусная! Мы застряли в одном дне! Почему ты не хочешь этого видеть?!

Лицо Ёжика побелело. За стеклами очков начали скапливаться слезы, отчего его глаза казались огромными, плавающими в аквариумах. Он начал хватать ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.

— Нет... нет... — зашептал он, и этот шепот перешел в сиплый хрип.

— Не выдумывай. Пожалуйста, не выдумывай. Сегодня хороший день. Солнце светит. Мы собирали фантики. Всё хорошо. Всё правильно.

— Ничего не правильно! — Крош не отпускал его, хотя чувствовал, как мелко дрожит тело друга под его лапами.

— Мир сломался, Ёжик! Нас стерли! Или переписали! Нам нужно бежать! Нам нужно найти выход!

— Нет выхода! — вдруг закричал Ёжик, и в этом крике было столько истеричного ужаса, что Крош отшатнулся.

Ёжик упал обратно на скамейку, обхватив голову лапами. Его грудная клетка ходила ходуном.

— Нет никакого выхода, потому что нет никакого входа! — бормотал он, раскачиваясь.

— Мы дома. Мы в безопасности. Здесь ничего не меняется, и это хорошо. Перемены — это плохо. Перемены — это больно. Я не хочу, чтобы было больно. Я хочу, чтобы было лето. Всегда лето.

Крош смотрел на него, и руки его бессильно опустились.

Он понял.

Ёжик не был слепым. Он видел всё: и яблоко, и, возможно, даже бабочку краем глаза. Но его разум, хрупкий и тревожный, выстроил непробиваемую стену отрицания. Для Ёжика этот фальшивый, зацикленный рай был лучше, чем пугающая неизвестность правды. Он выбрал «синюю таблетку» еще до того, как ему её предложили.

Между ними, стоящими на расстоянии вытянутой руки, разверзлась пропасть шириной в целую вселенную.

— Ты видишь то, что хочешь видеть, — тихо сказал Крош. В его голосе больше не было злости, только бездонная усталость.

— А я вижу решетку.

Ёжик не ответил. Он снова снял очки и начал протирать их, яростно, до скрипа, стирая с них невидимую пыль, а вместе с ней — и весь этот неправильный, пугающий разговор.

— Просто день такой, — прошептал Ёжик, не глядя на друга.

— Просто... очень... солнечный... день.

Блок 3: Научное безумие

Дом Лосяша всегда напоминал Крошу уютный лесной терем, увенчанный рогами-антеннами. Обычно двери здесь были распахнуты настежь, приглашая на чай с баранками и лекцию о пользе кучевых облаков. Но сегодня дом выглядел иначе. Окна были плотно зашторены, словно у больного, боящегося света. Антенны на крыше не вращались, ловя сигналы из космоса, а замерли, нацелившись в одну точку зенита, как копья часовых.

Крош взбежал на крыльцо. Ступени не скрипнули — еще одно напоминание о мертвой тишине этого дня. Он занес лапу, чтобы постучать, но дверь поддалась сама, приоткрывшись с тяжелым, болезненным стоном петель.

Из щели пахнуло не книжной пылью и сушеными травами, как обычно. Пахнуло жаром. Сухим, электрическим жаром перегретых ламп, плавленым оловом и меловой взвесью.

— Лосяш? — позвал Крош, переступая порог.

Он ожидал увидеть привычный творческий беспорядок. Но то, что предстало перед ним, было не беспорядком. Это были руины разума.

Внутри царил полумрак, прорезаемый лишь лучами света, пробивающимися сквозь щели в шторах. В этих лучах, как в прожекторах, танцевали мириады пылинок — густых, белых, похожих на пепел после пожара.

Библиотека, гордость ученого, была разгромлена. Книги не стояли на полках — они были свалены в баррикады. Громоздкие тома энциклопедий, атласы звездного неба, справочники по квантовой механике — всё это лежало на полу, образуя лабиринт узких троп. Некоторые книги были раскрыты, их страницы вырваны и пришпилены к мебели, словно улики в расследовании серийного убийства.

В углу что-то ритмично гудело и щелкало. Старый осциллограф, экран которого светился ядовито-зеленой линией, выписывал безумные синусоиды, которые то сжимались в точку, то разрывались в хаос.

Но страшнее всего были стены.

Крош медленно прошел в центр комнаты, перешагивая через стопку журналов «Наука и Жизнь».

Обои, когда-то уютного бежевого цвета, исчезли под слоем грифеля и мела. Лосяш писал прямо на стенах. Это были не просто заметки. Это была агония математики.

Сложные, многоэтажные формулы ползли от плинтусов до потолка. Интегралы сплетались с логарифмами, переменные X и Y сменялись греческими буквами, обозначающими энтропию и распад. Крош не понимал языка цифр, но он понимал язык жестов.

Почерк был рваным, острым. Мел крошился под давлением, оставляя глубокие царапины.

И повсюду — красный цвет.

Жирный красный маркер, которым Лосяш перечеркивал свои труды. Крест-накрест. Резкие, яростные линии, разрывающие уравнения.

«ОШИБКА» — было написано на двери в спальню.

«НЕТ РЕШЕНИЯ» — кричало зеркало, закрашенное красным так, что в нем нельзя было увидеть отражение.

«ЦИКЛ НЕСТАБИЛЕН» — выведено на глобусе, который валялся в углу, расколотый пополам.

— Феноменально... — раздался тихий, дребезжащий голос из глубины комнаты.

Крош вздрогнул и обернулся.

В самом темном углу, у огромной грифельной доски, стоял Лосяш.

Он стоял спиной к Крошу, ссутулившись так, будто на его плечах лежал небесный свод. Его халат, обычно белоснежный, был покрыт пятнами чернил и меловой пылью. Одно ухо нервно подергивалось.

— Лосяш? — Крош сделал шаг вперед, наступая на какой-то чертеж. Бумага хрустнула.

Ученый не обернулся. Он продолжал быстро-быстро писать что-то на доске маленьким огрызком мела.

— Коэффициент преломления падает, — бормотал он себе под нос, и голос его звучал как расстроенное радио.

— Барьер истончается. Если t стремится к бесконечности, то m (память) стремится к нулю. Мы теряем данные. Мы теряем текстуры. Бабочки... они уже не летают, они рендерятся.

Крош почувствовал, как холод пробирает его до костей. Лосяш знал. Он знал про бабочку.

— Ты видел это? — спросил Крош, подходя ближе.

— Ты знаешь, что происходит? Почему день не кончается? Почему яблоко падает по расписанию?

Лосяш замер. Мел в его руке хрустнул и сломался. Кусочек упал на пол.

— Расписание... — Лосяш издал странный звук — то ли смешок, то ли всхлип.

— Друг мой наивный. Нет никакого расписания. Есть только Протокол. И мы... мы выходим за рамки допустимой погрешности.

Он медленно повернулся.

Крош отшатнулся.

Глаза Лосяша были красными от бессонницы, под ними залегли глубокие тени. Но пугало не это. Пугал взгляд. В нем не было привычного живого интереса. В нем была бездна ужаса и... вины. Он смотрел на Кроша не как на друга, а как на ошибку в уравнении, которую он не смог исправить.

— Зачем ты пришел, Крош? — спросил Лосяш тихо.

— Ты не должен быть здесь. Ты должен быть на улице. Прыгать. Бегать. Тратить энергию. Не думать. Думать — это моя работа. И мое проклятие.

Он шагнул к Крошу, и Крош увидел, что руки ученого дрожат.

— Уходи, — прошептал Лосяш, кивнув на исписанные стены, где красные кресты горели как предупреждающие знаки.

— Здесь нет ответов. Здесь только тупики.

— Я не уйду, — твердо сказал Крош, хотя колени его дрожали. Он посмотрел на формулу прямо над головой Лосяша. Она была единственной, не перечеркнутой красным. Она была обведена в круг дрожащей рукой.

ΔReality→0ΔReality→0

— Что это значит, Лосяш? — Крош указал на надпись.

— Реальность стремится к нулю?

Лосяш проследил за его взглядом. Его лицо исказила гримаса боли. Он резко схватил тряпку и одним движением стер формулу, оставив на доске лишь мокрое, грязное пятно.

— Это значит, — сказал он, глядя Крошу прямо в глаза, — что нам пора принять витамины. И забыть этот разговор.

Он потянулся к карману халата, где звякнуло стекло.

Лосяш отвернулся, пряча глаза, и начал рыться в карманах своего испачканного мелом халата, бормоча что-то про необходимость стабилизации нейронных связей. Крош остался стоять посреди разгромленной лаборатории, чувствуя себя лишним элементом в сложной, ломающейся системе.

Его взгляд, мечущийся по столу в поисках опоры, зацепился за странный предмет, лежащий поверх стопки перфокарт.

Это был компас. Но не тот дешевый пластиковый брелок, который они использовали в походах. Это был тяжелый, латунный прибор, похожий на морской хронометр. Его корпус был покрыт патиной времени, а стекло, толстое и выпуклое, слегка помутнело. Он выглядел чужеродным здесь, среди мела и бумаг — артефакт из другой эпохи, весомый и настоящий.

Крош протянул лапу и взял его. Холодный металл приятно оттянул ладонь.

— Ну хоть ты-то знаешь, где север? — прошептал Крош, надеясь увидеть успокаивающую красную стрелку, указывающую на Полярную звезду.

Но стрелка не знала покоя.

Она вращалась.

Это было не ленивое покачивание. Стрелка металась по циферблату с бешеной скоростью, превращаясь в размытый красно-синий веер. Она билась о стекло, словно пойманное насекомое, издавая тонкий, едва слышный визг трения.

Вжжж-вжжж-вжжж.

Крош нахмурился, пытаясь удержать прибор ровно.

— Эй, полегче...

Внезапно вращение прекратилось. Резко. Мгновенно. Словно кто-то включил мощный электромагнит.

Стрелка замерла. Но она не указывала на север. Она не указывала на юг, восток или запад.

Она указывала вниз.

Намагниченный кончик изогнулся под неестественным углом, упираясь в циферблат, словно пытаясь пробить дно корпуса, пробить стол, пробить пол и указать на что-то, находящееся глубоко под фундаментом дома.

Крош потряс компас. Стрелка не шелохнулась. Она была намертво прикована невидимой

силой к точке под ногами.

— Север... внизу? — пробормотал Крош, чувствуя, как холодок ползет по позвоночнику.

— Но там же только земля. И червяки.

— Не трогай!

Крик Лосяша хлестнул по ушам, как удар кнута.

Ученый подскочил к нему с прытью, не свойственной его комплекции, и буквально вырвал компас из лап Кроша. Его движения были резкими, дергаными. Он прижал прибор к груди, закрывая его ладонями, словно защищая радиоактивный изотоп.

— Это... это экспериментальный образец! — затараторил Лосяш, и его голос сорвался на фальцет.

— Неоткалиброванный! Магнитная аномалия! Залежи железной руды прямо под домом! Феноменально обыденная вещь, друг мой, просто геология!

Он пятился назад, к столу, пряча компас в ящик и с грохотом захлопывая его.

Крош смотрел на него, и в его голове щелкнул еще один затвор. Ложь. Лосяш врал. И врал плохо.

— Руда? — переспросил Крош, не двигаясь с места.

— Лосяш, ты говорил, что мы живем на осадочных породах. Тут нет железа.

Лосяш замер, спиной к Крошу. Его плечи напряглись.

— Тектонический сдвиг, — буркнул он.

— Редкое явление.

— А что такое «рендер»? — вдруг спросил Крош.

Вопрос повис в душном воздухе лаборатории, тяжелый и неуместный, как кирпич, брошенный в окно.

Лосяш медленно, очень медленно повернулся. Его рога отбрасывали на стену причудливую, ломаную тень, похожую на корону падшего короля.

— Что... ты сказал? — переспросил он. Голос стал тихим, лишенным эмоций. Механическим.

— Ты сказал это пять минут назад, — Крош сделал шаг вперед, чувствуя, что ступает на минное поле.

— Ты сказал: «Бабочки не летают, они рендерятся». Я не знаю этого слова, Лосяш. Его нет в твоем словаре. Но оно звучит... не по-нашему. Не по-живому.

Крош видел, как дернулся глаз ученого. Как капелька пота скатилась по его высокому лбу, прочертив дорожку в меловой пыли.

— Это... научный термин, — выдавил Лосяш. Он облизнул пересохшие губы.

— Оптическая иллюзия. Когда мозг... достраивает изображение. Рендеринг — это... это...

Он запнулся. Его взгляд заметался по комнате, ища спасения в формулах, в книгах, в хаосе, который он сам создал, чтобы спрятаться от истины. Но истины было слишком много.

Она лезла из всех щелей: из компаса, указывающего в ад, из застывшего неба, из вопросов этого несносного, слишком наблюдательного кролика.

— Это когда картинка ненастоящая, да? — безжалостно закончил Крош.

— Как в калейдоскопе? Или как в том кино, которое крутит Пин?

Лицо Лосяша исказила гримаса боли. На секунду маска ученого-чудака сползла, обнажив лицо глубоко несчастного, загнанного в угол старика, который хранит тайну, способную уничтожить всё, что он любит.

— Друг мой, — прошептал он, и в его голосе зазвучала мольба.

— Есть вопросы, ответы на которые опаснее самого незнания. Ты смотришь на бабочку и видишь ошибку. Я смотрю на неё и вижу чудо, которое позволяет нам дышать еще один день. Не спрашивай меня о рендере. Спрашивай о погоде. Пожалуйста.

Он судорожно вздохнул, словно ему не хватало кислорода, и его рука снова метнулась к карману халата.

— Витамины, — сказал он громче, с ноткой истерики.

— Нам всем нужны витамины. Глюкоза. Для мозга. Чтобы не думать о глупостях.

Он вытащил баночку с оранжевыми драже. Пластик звякнул о стекло. Звук был таким же фальшивым, как и всё в этом мире.

Лосяш с грохотом задвинул ящик стола, пряча проклятый компас, и навалился на столешницу всем весом, словно боялся, что прибор может самостоятельно выбраться наружу. Его дыхание было тяжелым, сиплым, как у старого меха, из которого выходит воздух.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь жужжанием осциллографа и сухим шелестом меловой пыли, оседающей на пол.

Крош не сдвинулся с места. Он смотрел на сгорбленную спину ученого, на его подрагивающие рога, отбрасывающие на исписанные стены ломаные тени. Внутри Кроша боролись два желания: убежать отсюда, спрятаться под одеяло и притвориться, что ничего не происходит, или дожать. Докопаться до сути, какой бы страшной она ни была.

Образ зависшей в воздухе бабочки-капустницы всплыл перед глазами. Пиксельная рябь на крыльях. Звук ошибки.

— Аномалия, говоришь? — тихо произнес Крош. Его голос был твердым, лишенным привычных веселых ноток.

— Хорошо. Допустим, под нами руда. Допустим, компас сошел с ума. Но как ты объяснишь воздух, Лосяш?

Ученый не обернулся, но его плечи напряглись, превратившись в камень.

— Воздух? — переспросил он глухо.

— Состав атмосферы в норме. Азот, кислород, незначительные примеси аргона...

— Я не про состав! — перебил Крош, делая шаг вперед.

— Я про то, что в нем летает. Или не летает.

Он набрал в грудь побольше этого стерильного, пахнущего озоном воздуха.

— Сегодня утром я видел бабочку, — продолжил Крош, чеканя слова.

— Она летела над скамейкой. А потом остановилась. Не села на цветок, Лосяш. Она замерла в пустоте. И её крылья... они поплыли. Как... как отражение в воде, когда в него бросили камень. Она рассыпалась на квадратики, а потом собралась снова.

Лосяш медленно выпрямился. Он стоял к Крошу спиной, и Крош не видел его лица, но видел, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в край стола.

— Это невозможно, — отрезал Лосяш.

— Биологические объекты не могут «рассыпаться». Тебе показалось. Переутомление. Тепловой удар. Солнце сегодня особенно активно...

— Ёжик тоже сказал, что мне показалось, — Крош подошел почти вплотную.

— Но Ёжик просто боится. А ты... ты знаешь. Я вижу это по твоим формулам. Я вижу это по тому, как ты закрасил зеркала. Скажи мне правду. Что случилось с бабочкой?

Лосяш резко развернулся. Его лицо было серым, глаза лихорадочно блестели. Он выглядел как человек, который держит оборону крепости, стены которой уже рухнули.

— Правду?! — выкрикнул он, и слюна брызнула с его губ.

— Ты хочешь правду, мой любопытный друг? Нет никакой бабочки! Это просто лаг ренде...

Он осекся.

Слово вылетело из него, как пуля. Чужеродное. Жесткое. Металлическое. Оно ударилось о стены лаборатории и повисло в воздухе, вибрируя.

Рендер.

Лосяш зажал рот рукой, словно пытаясь запихнуть слово обратно в глотку, но было поздно. Его глаза расширились от ужаса.

— Лаг... чего? — переспросил Крош. Он нахмурился, пробуя незнакомое слово на вкус.

— Рен... дера? Что это такое? Это болезнь? Вирус?

Лосяш замахал руками, пытаясь развеять наваждение. Его лицо исказила жалкая, заискивающая улыбка, которая выглядела на этом изможденном лице как грим клоуна на покойнике.

— Оптическая иллюзия! — выкрикнул он слишком громко, слишком поспешно.

— Я хотел сказать «рефракция»! Да, именно! Лаг рефракции света в нижних слоях атмосферы! Друг мой агрессивный, вы путаете термины! Наука — вещь точная, но язык... язык иногда подводит старого ученого!

Он хихикнул, и этот смешок был похож на скрип несмазанной петли.

Но Крош не смеялся. Он смотрел на Лосяша, и в его голове крутилось это странное, угловатое слово. Рендер. Оно не звучало как название природного явления. Оно звучало как что-то, что делает Пин со своими машинами. Как команда. Как процесс создания чего-то искусственного.

— Ты врешь, — сказал Крош. Это был не вопрос. Это был приговор.

— Ты сказал «рендер». Я никогда не слышал этого слова. Его нет в твоих словарях. Откуда ты его знаешь?

Лосяш отступил назад, упершись спиной в стеллаж с книгами. Стопка журналов пошатнулась и с шелестом рухнула на пол, подняв облако пыли.

— Это... старый диалект, — пробормотал он, отводя взгляд.

— Забытый язык... северных народов. Означает... э-э-э... «мерцание». Да. Мерцание духа.

— Бабочки не мерцают духом, Лосяш, — Крош сделал еще один шаг, загоняя ученого в угол.

— Они живые. Или... должны быть живыми.

Он посмотрел на руки Лосяша. Они тряслись так сильно, что пуговицы на халате отбивали чечетку.

— Что здесь происходит? — спросил Крош, и в его голосе зазвенела сталь.

— Почему компас показывает вниз? Почему небо стоит на месте? И что такое, ёлки-иголки, этот твой рендер?!

Лосяш закрыл глаза. Его лицо обвисло, словно из него вынули каркас. На секунду Крошу показалось, что ученый сейчас заплачет или упадет в обморок.

— Ты задаешь вопросы, ответы на которые не поместятся в твою голову, — прошептал Лосяш.

— Ты пытаешься разобрать часы, чтобы посмотреть, что внутри, но ты не понимаешь... если ты их разберешь, время остановится навсегда.

Он судорожно вздохнул и, не открывая глаз, потянулся рукой в глубокий карман халата.

— Витамины, — пробормотал он, словно в бреду.

— Нам срочно нужны витамины. Глюкоза. Чтобы успокоить нейроны. Чтобы забыть странные слова.

Стеклянный звон баночки с таблетками прозвучал в тишине как сигнал тревоги.

Звук отвинчиваемой крышки прозвучал в тишине лаборатории как скрежет зубов.

Лосяш не стал отсчитывать дозу. Он просто опрокинул баночку над ладонью, высыпая горсть ярко-оранжевых, глянцевых шариков. Они выглядели как икринки какого-то химического монстра — неестественно яркие, светящиеся в полумраке собственным внутренним светом.

Крош хотел броситься вперед, выбить эту дрянь из рук друга, закричать: «Не смей!», но его тело сковал паралич. Он смотрел, как Лосяш подносит дрожащую ладонь ко рту.

— Это... для стабилизации... — прохрипел ученый, и в его глазах стояли слезы.

— Для... спокойствия.

Он закинул таблетки в рот. Все разом.

Крош услышал сухой, болезненный глоток. Лосяш проглотил их не жуя, без воды, словно глотал камни.

И время остановилось.

Крош ожидал, что Лосяш упадет. Или начнет биться в конвульсиях. Или, наоборот, заснет. Но произошло нечто гораздо более страшное.

Лосяш замер. Его плечи, только что ходившие ходуном от рыданий, вдруг окаменели. Дрожь в руках прекратилась мгновенно, как будто кто-то перерезал провод, подающий сигнал паники. Он стоял, опустив голову, и глубоко, размеренно дышал.

Раз вдох. Два вдох. Три вдох.

С каждым выдохом из комнаты уходило напряжение. Уходил запах страха. Уходила жизнь.

Когда Лосяш поднял голову, Крош отшатнулся, ударившись спиной о дверной косяк.

Перед ним стоял не тот измученный, загнанный старик, который секунду назад кричал о рендере и закрашивал зеркала. Перед ним стоял Лосяш. Тот самый Лосяш. Спокойный.

Важный. Немного отстраненный.

Его глаза больше не бегали. Они стали ясными, чистыми и... абсолютно пустыми. Как два отполированных стекла, за которыми опустили плотные жалюзи. Красные прожилки исчезли, словно их стерли ластиком.

— Феноменально, — произнес Лосяш.

Его голос был ровным, бархатистым, с привычными интеллигентными модуляциями. В нем не осталось ни следа истерики. Это был голос диктора, читающего прогноз погоды.

Он аккуратно закрутил крышку на баночке и поставил её на полку, ровно по центру, выровняв этикетку.

— Друг мой, — Лосяш повернулся к Крошу и улыбнулся. Улыбка была мягкой, доброй и совершенно мертвой. Она не затрагивала глаз.

— Вы так взволнованы. Вероятно, влияние солнечной активности. Я же говорил, магнитные бури сегодня особенно коварны.

Крош открыл рот, но не смог выдавить ни звука. Он смотрел на друга и понимал, что настоящий Лосяш — тот, который страдал и боялся — только что умер у него на глазах. Его растворила оранжевая химия. А то, что осталось — это оболочка. Функция.

— Но... ты же говорил... — прошептал Крош.

— Рендер... Компас...

Лосяш мягко рассмеялся, поправляя воротник халата.

— О, Крош! Ваша фантазия поистине безгранична. Компас, рендер... Вы, должно быть, перечитали научной фантастики. Я всегда говорил, что беллетристика вредит неокрепшим умам.

Он подошел к Крошу, мягко, но настойчиво взял его за плечи и развернул к выходу. Руки ученого были теплыми и сухими.

— Идите, идите, мой юный друг, — ворковал он, подталкивая кролика к двери.

— Вам нужно проветриться. Поиграть в мяч. Съесть морковку. А мне...

Лосяш на секунду остановился. Его взгляд скользнул по исписанным стенам, но он не увидел в них ужаса. Он увидел просто грязь, которую нужно убрать.

— ...А мне нужно работать, — закончил он бодро.

— Откалибровать телескоп. Звезды сегодня обещают быть особенно... статичными. То есть, стабильными!

Он вытолкал Кроша на крыльцо.

— Заходите на чай вечером! — крикнул он напоследок.

— Если, конечно, не будет дождя. Хотя... — он подмигнул, и от этого подмигивания у Кроша внутри все похолодело, — ...какой может быть дождь в середине июля?

Дверь захлопнулась перед носом Кроша.

Щелкнул замок.

Крош остался стоять на крыльце, оглушенный, раздавленный. Он слышал, как внутри дома Лосяш начал насвистывать веселую, простую мелодию. Ту самую, которую пели механические птицы.

Чик-чирик. Фью-ить. Ти-ти-та.

Крош медленно спустился по ступеням. Солнце всё так же висело в зените, заливая мир невыносимым, фальшивым золотом. Он был один. Совершенно один в мире, где все приняли таблетку забвения, даже не глотая её.

Блок 4: Вечерняя тревога

Крош брел прочь от дома Лосяша, не разбирая дороги. Его ноги механически переступали через идеально ровные кочки, а взгляд был устремлен под ноги, туда, где изумрудная трава начинала терять свой ядовитый цвет, погружаясь в предвечернюю серость.

Щелчок замка за спиной всё еще эхом отдавался в ушах. Это был звук, с которым захлопывается последняя надежда.

— Откалибровать телескоп... — пробормотал Крош с горькой усмешкой.

— Конечно. Главное — не смотреть вниз. Главное — смотреть на нарисованные звезды.

Он поднял голову.

Вечер наступал не так, как положено вечеру. Обычно сумерки в Долине были мягкими, обволакивающими. Тени медленно выползали из-под кустов, удлиняясь, растворяя контуры, смешивая золото солнца с синевой ночи. Воздух становился влажным, пахнущим рекой и остывающей землей.

Но сегодня вечер не наступал. Его включали.

Солнце, висевшее в зените вечность, вдруг резко, рывком сместилось к западу, словно кто-то дернул рычаг проектора. Свет изменился мгновенно. Из слепяще-белого он стал густым, янтарно-красным, но в этом красном не было тепла. Это был цвет аварийного освещения.

Крош остановился посреди поляны. Вокруг него происходило что-то странное. Геометрия мира ломалась.

Он посмотрел на старую березу, растущую у тропинки. Солнце светило ей в спину, и тень от дерева должна была лечь длинной, темной полосой на восток, пересекая дорогу.

Но тени там не было.

Крош моргнул, думая, что зрение снова подводит его. Он повернул голову влево.

Тень лежала там. Она падала не от солнца, а перпендикулярно ему. Словно источник света находился не на небе, а где-то сбоку, за горизонтом.

Более того, тень была неправильной. Ствол березы был прямым, но тень на траве была изломана под острым углом, как сломанная рука. Она выглядела не как проекция дерева, а как черная трещина, бегущая по поверхности декорации.

— Что за... — выдохнул Крош.

Он поднял свою лапу и помахал ею.

Его собственная тень на земле повторила движение с задержкой. На долю секунды. Крош опустил лапу, а черный силуэт на траве еще мгновение держал её поднятой, прежде чем неохотно, рывком вернуться в исходное положение.

Крош почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом.

Он огляделся. Весь мир вокруг напоминал гигантскую театральную сцену, где осветитель напился и начал хаотично гасить софиты.

Тень от забора была оторвана от самого забора — она начиналась в полуметре от штакетника, вися в воздухе черной гребенкой.

Тень от дома Совуньи на холме падала не вниз по склону, а вверх, вопреки всем законам оптики, словно тьма тянулась к небу.

Визуал был пугающим, сюрреалистичным. Казалось, что объекты и их тени существуют в разных измерениях и больше не синхронизированы.

Небо начало темнеть, но не плавно. Оно гасло секторами. Огромный квадрат синевы над лесом вдруг стал темно-фиолетовым, с четкой, ровной границей, отделяющей его от еще светлого участка над рекой.

Щелк.

Погас еще один квадрат.

Щелк.

Третий.

Мир погружался во тьму не потому, что планета вращалась. А потому, что кто-то экономил электричество.

Крош стоял в центре этого распадающегося спектакля, маленький, дрожащий кролик, осознавший, что он — единственный зритель в пустом зале.

Воздух стал сухим и пыльным. Пахло не вечерней прохладой, а разогретым пластиком и старой тканью кулис.

— Это не солнце, — прошептал Крош, глядя на красный диск, который теперь казался плоским, нарисованным кругом.

— Это лампочка. И она перегорает.

Тень от березы вдруг дернулась и удлинилась еще на метр, превратившись в черную стрелу, указывающую куда-то в сторону леса. Туда, где стоял Великий Дуб. Туда, где Крош хотел копать бассейн.

Это было похоже на подсказку. Или на приглашение.

Мир ломался, и сквозь трещины проступала тьма. Но именно в этой тьме, в этих неправильных, изломанных тенях, Крош почувствовал что-то настоящее. Тень не может врать так, как врет свет.

Он сжал кулаки. Страх, сковывавший его весь день, начал переплавляться в холодную, злую решимость.

— Ладно, — сказал он темноте, которая подступала к его ногам неестественными, рублеными шагами.

— Выключили свет? Отлично. В темноте лучше видно то, что вы прячете.

Он развернулся и зашагал в сторону Великого Дуба, наступая на свою собственную тень, которая теперь бежала впереди него, указывая путь, словно гончая, взявшая след.

Они шли сквозь сумерки, которые напоминали запекшуюся кровь. Неправильные, изломанные тени деревьев перечеркивали тропинку черными шрамами, и каждый раз, переступая через них, Ёжик вздрагивал, словно боялся провалиться в пустоту.

Крош шел впереди. Его шаг был широким, рваным. Он не оглядывался, но крепко держал Ёжика за запястье, таща его за собой как упрямый буксир.

— Крош, пожалуйста... — скулил Ёжик, спотыкаясь о кочки.

— Уже темно. Совунья будет ругаться. Нам нужно домой. Там чай. Там... порядок.

— Нет больше никакого дома, Ёжик, — бросил Крош через плечо. Его голос звучал глухо в неподвижном, спертом воздухе.

— Есть только коробка. И мы сейчас найдем, где у неё дно.

Они вышли на поляну перед Великим Дубом.

Это дерево всегда внушало трепет. Оно было огромным, с необъятным стволом, покрытым корой, похожей на броню древнего ящера. Его крона закрывала полнеба. Но сейчас, в этом болезненном, аварийном освещении, Дуб выглядел зловеще. Его листья не шелестели, они висели тяжелыми, черными лохмотьями. Казалось, это не дерево, а гигантская декорация из папье-маше, которую забыли убрать после спектакля о страшном лесе.

Крош остановился и разжал пальцы. Ёжик тут же отпрянул, потирая покрасневшую лапку, и испуганно огляделся.

— Зачем мы здесь? — прошептал он.

Крош подошел к стволу и похлопал по нему ладонью. Звук был сухим, пустым.

— Помнишь, я хотел построить бассейн? — спросил Крош.

— Самый глубокий в мире. Чтобы можно было нырнуть и не достать дна.

— Помню, — кивнул Ёжик.

— Но сейчас не время...

— Самое время! — перебил Крош. Его глаза лихорадочно блестели в полумраке.

— Лосяш сказал про рендер. Про картинку. Если небо — это экран, Ёжик, то земля — это пол. А под полом всегда что-то есть. Подвал. Провода. Механизмы.

Он повернулся к другу, раскинув лапы, словно обнимая пустоту.

— Если мир фальшивый сверху, давай посмотрим, что у него внутри. Мы вскроем его, Ёжик. Как консервную банку.

Крош начал метаться по поляне, ища подходящий инструмент. Его взгляд упал на толстую, узловатую ветку, валявшуюся у корней. Она была тяжелой, похожей на дубину первобытного охотника.

Он схватил её, взвесил в руке.

— Вот здесь, — Крош ткнул веткой в землю между двумя мощными корнями, выступающими из травы как вены.

— Здесь будет вход.

Ёжик попятился.

— Не надо, Крош. Земля... она не любит, когда её тревожат ночью.

— Это не земля! — рявкнул Крош.

Он с силой вонзил конец палки в дерн, намереваясь прочертить границу будущего раскопа.

Он ожидал почувствовать мягкое сопротивление влажной почвы, услышать сочный звук разрываемой травы и корней. Он приготовился к запаху чернозема.

Но реальность снова дала сбой.

СКР-Р-Р-РЕЖЕТ.

Звук был отвратительным. Словно кто-то провел гвоздем по школьной доске или металлическим прутом по бетону. Вибрация от удара прошила руку Кроша до самого плеча, заставив зубы клацнуть.

Палка не вошла в землю. Она содрала тонкий, в пару сантиметров, слой зеленого мха и скользнула по чему-то твердому, серому и абсолютно безжизненному.

Крош замер. Палка выпала из онемевших пальцев.

Ёжик, услышав этот звук, закрыл уши лапами и зажмурился.

— Что это было? — прошептал он.

— Камень?

Крош медленно опустился на колени. Он не обращал внимания на боль в руке. Он смотрел на царапину, которую оставил на «земле».

Под содранным клочком идеального газона не было ни червей, ни рыхлой почвы, ни глины. Там была серая, шершавая поверхность. Монолит.

Крош протянул дрожащую руку и коснулся её.

Холод. Могильный, техногенный холод бетона.

Он поскреб ногтем. Никакого следа. Это была плита. Гигантская, бесконечная плита, залитая поверх чего-то, что нужно было спрятать очень надежно. А сверху, для красоты, настелили тонкий ковролин из травы.

— Это не камень, Ёжик, — голос Кроша дрожал, срываясь на шепот.

— Это бункер. Мы ходим по крыше бункера.

Он поднял голову и посмотрел на Великий Дуб. Теперь он видел то, чего не замечал раньше. Корни дерева не уходили вглубь. Они распластались по поверхности этой бетонной корки, цепляясь за неё, как щупальца паразита. Дерево не росло из земли. Оно было приклеено к ней.

— Мы не в лесу, — сказал Крош, и ужас осознания накрыл его ледяной волной.

— Мы на полигоне.

Он схватил палку снова, уже двумя руками, и с яростным рыком, полным отчаяния, ударил по серой плите, пытаясь пробить её, разбить, уничтожить эту ложь.

БАМ.

Глухой, тяжелый гул ушел вниз, в недра, и земля под их ногами едва заметно дрогнула, словно в ответ на стук кто-то огромный и страшный начал просыпаться в глубине.

Темнота упала на Долину не вуалью, а тяжелым занавесом.

Как только последний луч красного, умирающего солнца исчез за горизонтом, мир погрузился в абсолютный, чернильный мрак. Здесь не было того переходного периода, когда глаза привыкают к сумеркам. Свет просто выключили. Щелк. И всё исчезло.

Крош сидел на жестком, холодном корне дуба, прижимая к груди ноющую от удара руку. Рядом, свернувшись в дрожащий комок, дышал Ёжик. Его дыхание было единственным живым звуком в этой вакуумной тишине.

— Крош... — прошептал Ёжик.

— Пойдем домой. Пожалуйста. Мне страшно в темноте. Она... она густая.

— Подожди, — ответил Крош. Он откинул голову назад, упираясь затылком в шершавую кору.

— Сейчас включат гирлянду.

— Какую гирлянду?

— Небо, Ёжик. Они должны включить небо.

И словно повинуясь его команде, над головой начало происходить действо.

Сначала загорелась одна точка. Холодная, бело-голубая искра прямо в зените. Она не разгоралась плавно, она просто возникла, как битый пиксель на черном мониторе.

Затем вторая. Третья. Десятая.

Звезды зажигались секторами. Квадрат за квадратом, сетка за сеткой. Это было похоже на загрузку карты в компьютерной игре. Вспышка — сектор Ориона готов. Вспышка — Большая Медведица онлайн.

Через минуту над ними раскинулся идеальный звездный купол. Слишком идеальный.

Звезды были яркими, четкими, но они не мерцали. Настоящие звезды должны подмигивать, их свет должен преломляться в слоях атмосферы, дрожать от потоков теплого воздуха.

Эти звезды смотрели вниз немигающими, ледяными глазами светодиодов.

— Красиво... — выдохнул Ёжик против воли. Привычка восхищаться красотой мира была в нем сильнее страха.

— Смотри, Полярная звезда. Она на месте. Значит, север там.

Крош не ответил. Он сканировал взглядом этот искусственный планетарий, ища подвох. Он знал, что он там есть. В этом мире подвох был везде.

Его взгляд скользнул по созвездию Кассиопеи и замер чуть левее, в темном участке, который Лосяш называл «пустотой Волопаса».

Там была звезда. Тусклая, едва заметная. И она вела себя неправильно.

Она гасла и загоралась.

Крош прищурился.

Вспышка. Вспышка. Вспышка. (Короткие).

Пауза.

Вспышка... Вспышка... Вспышка... (Длинные, тягучие, как стон).

Пауза.

Вспышка. Вспышка. Вспышка. (Снова короткие).

Ритм был четким. Механическим. Бесконечно повторяющимся.

Крош почувствовал, как сердце пропустило удар. Он знал этот ритм. Пин показывал ему его в старой книге по радиотехнике, которую хранил в сундуке. «Это универсальный язык, майн кляйне фройнд. Если ты слышишь это — значит, кому-то очень плохо».

— Ёжик, — прошептал Крош, не отрывая взгляда от мигающей точки.

— Ты видишь ту звезду? Вон там, левее "W".

— Вижу, — голос Ёжика дрожал.

— Она... она мигает. Наверное, контакт отходит. Или лампочка перегорает.

— Нет, — Крош медленно поднялся на ноги.

— Это не контакт. Это сигнал.

— Какой сигнал?

— Три коротких. Три длинных. Три коротких.

Крош повернулся к другу. В слабом свете фальшивых звезд его лицо казалось бледной маской.

— Это SOS, Ёжик.

Ёжик вжался в корни дуба.

— Кто... кто может посылать SOS с неба? — пролепетал он.

— Там же никого нет. Там космос. Ангелы?

— Не ангелы, — Крош снова посмотрел вверх, на крошечную точку, которая отчаянно, беззвучно кричала в пустоту.

— И не космос. Это кто-то снаружи. Кто-то за куполом.

Мысль ударила его как током.

Если это купол, то кто-то его обслуживает. Или кто-то пытается пробиться сквозь него.

— Кто-то просит помощи, — сказал Крош, и его голос окреп.

— Или... кто-то предупреждает нас.

Звезда мигнула в последний раз — три длинных тире — и погасла окончательно. Темный участок неба остался пустым.

— Она сгорела, — прошептал Ёжик.

— Нет, — Крош сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Её отключили. Потому что мы её заметили.

Он опустил взгляд на бетонную плиту под ногами, прикрытую тонким слоем дерна. Потом посмотрел на погасшую звезду.

Снизу — тюрьма. Сверху — экран.

— Ёлки-иголки, — выдохнул он в холодную темноту.

— Мы не просто в ловушке. Мы на тонущем корабле. И кто-то снаружи пытается кинуть нам канат.

— Крош... — голос Ёжика был тонким, ломким, как сухая веточка.

— Звезда погасла. Всё кончилось. Пойдем. Совунья, наверное, уже заварила ромашковый чай. Если мы побежим, мы успеем до того, как... как станет совсем темно.

Крош не ответил. Он стоял неподвижно, глядя на то место в небе, где только что умирал сигнал SOS. В его глазах отражалась пустота.

— Чай, — повторил он глухо.

— Ромашковый. Чтобы спать крепче. Чтобы не видеть снов.

Он медленно опустил взгляд на землю. Туда, где под тонким слоем дерна прятался бетонный панцирь.

— Я не пойду домой, Ёжик.

— Что? — Ёжик попятился, прижимая лапки к груди.

— Но здесь холодно! Здесь... неправильно!

— Именно поэтому я остаюсь.

Крош шагнул в сторону, к густым зарослям папоротника, огибающим ствол дуба. Там, прислоненная к корням, стояла лопата. Старая, тяжелая, с широким штыком из потемневшей стали и отполированным до блеска черенком. Копатыч забыл её здесь пару дней назад, когда пытался высадить новые саженцы, но жаловался, что «земля нынче каменная пошла».

Тогда они посмеялись. Сейчас это не казалось смешным.

Крош протянул руку и сомкнул пальцы на дереве. Черенок был холодным и шершавым. Настоящим. Это было оружие пролетариата, инструмент созидания, который в его лапах превращался в ключ от тюремной камеры.

Он взвесил лопату в руке. Тяжелая. Надежная.

— Крош, не надо! — взвизгнул Ёжик, понимая, что собирается сделать друг.

— Ты разбудишь их! Ты сломаешь... всё!

— Оно уже сломано, — отрезал Крош.

Он вышел на середину поляны, туда, где ранее содрал кусок дерна палкой. В слабом свете фальшивых звезд его тень легла на траву длинным, черным крестом.

Крош широко расставил ноги, упираясь пятками в пружинящий газон. Он поднял лопату над головой, как палач поднимает топор.

В этот момент ветер стих окончательно. Механические сверчки замолчали. Мир затаил дыхание, ожидая удара.

— Если это рай, — прошептал Крош, и его губы искривились в злой усмешке, — то я хочу видеть, что у него в аду.

Он с резким выдохом опустил лопату вниз.

Всей силой своего тела, всей тяжестью накопленного за день безумия, он вогнал острие в землю.

ДЗЫННННЬ!

Звук был чудовищным.

Это был не глухой стук металла о камень. Это был чистый, звонкий, вибрирующий гул удара стали о легированную сталь. Звук колокола, возвещающего о пожаре.

Ударная волна прошла сквозь руки Кроша, отдалась болью в плечах, но он не разжал пальцев.

Гул не затих. Он ушел вниз, в глубину, отражаясь от стен гигантских пустот, гуляя по вентиляционным шахтам, пробуждая эхо в километровых коридорах, где не ступала нога живого существа. Вся Долина на секунду завибрировала, как мембрана барабана.

Ёжик упал на траву, закрывая голову лапами, скуля от ужаса.

Крош тяжело дышал. Он отбросил лопату и упал на колени перед местом удара.

Дерн был рассечен. Под ним, в свете звезд, блеснуло нечто, что не имело права находиться в лесу.

Крош лихорадочно, раздирая ногти, начал разгребать землю и мох. Он отшвыривал куски фальшивой природы, обнажая истину.

Сантиметр за сантиметром.

Серый металл. Холодный, покрытый тонким слоем маслянистой смазки. Заклепки размером с кулак.

И, наконец, по центру, проступил контур.

Это был массивный, герметичный люк шлюзовой камеры. На его поверхности, вытравленный кислотой или выжженный лазером, тускло светился символ, который Крош видел только в кошмарах.

Греческая буква

ζζ (Зета).

А под ней — ряд цифр: ОБЪЕКТ-01. КАРАНТИН.

Крош провел ладонью по холодному металлу символа. Вибрация от удара всё еще жила в люке, словно сердцебиение проснувшегося монстра. Где-то глубоко внутри щелкнули запоры. Загудели приводы.

Они нашли вход. Или выход. Или свою погибель.

Крош медленно поднял глаза на Ёжика. Его мордочка была перепачкана землей, уши стояли торчком, но в глазах больше не было страха. В них горел огонь первооткрывателя, стоящего на пороге тайны.

Он улыбнулся — криво, нервно, но искренне.

— Ну что, ёлки-иголки... — прошептал он в темноту, и его шепот прозвучал громче любого крика.

— Докопались.