Хроники Нефритового Пути: Книга 1. Расколотый Инь-Ян (джен)

Блок I: Затишье перед бурей

Дождь не прекращался уже третьи сутки. Он не лил, не моросил — он висел в воздухе тяжелой, ледяной взвесью, пропитывая мир сыростью до самого основания. Небо над долиной реки Хунхэ напоминало старый, застиранный саван, сквозь прорехи которого сочился тусклый, мертвенно-серый свет предрассветного часа.

Внизу, в низине, раскинулся лагерь. С высоты холма он казался гигантским, израненным зверем, свернувшимся в грязи. Тысячи шатров из промасленной кожи жались друг к другу, словно ища тепла, которого здесь не было и в помине. Земля давно превратилась в чавкающее месиво — смесь глины, конского навоза и втоптанной соломы. Даже отсюда, с продуваемого ветром кряжа, доносился тяжелый, густой запах мокрой шерсти, окисленной бронзы и тревожного сна.

Армия спала. Спали огромные носороги, чьи рога, окованные железом, тускло поблескивали в сумерках. Спали дикие кабаны, сбившись в кучи и храпя так, что казалось, будто под землей ворочаются камни. Волки, обычно чуткие, сейчас лежали без задних ног, укрывшись плащами, промокшими насквозь. Война выматывала всех одинаково, стирая различия между хищником и травоядным, оставляя лишь усталость и холод.

На вершине холма, неподвижный, как скала, стоял Угвей.

Ему было всего сто лет — юность для его народа, но в глазах, смотревших на затянутый туманом горизонт, уже застыла вечность. Дождь стекал по его лицу, собираясь каплями на подбородке, но он не смахивал их. Его панцирь, некогда гладкий и изумрудный, теперь представлял собой карту пережитых битв: глубокие борозды от мечей, сколы от палиц, шершавые пятна ожогов. Тяжелые ламеллярные доспехи, стянутые кожаными ремнями, давили на плечи привычным грузом, ставшим второй кожей.

Угвей опирался на свое копье. Это было страшное оружие — длинное древко из железного дерева, увенчанное широким, изогнутым лезвием гуань-дао. Оно было создано, чтобы рассекать плоть и ломать кости, и оно справлялось со своей задачей безупречно. Слишком безупречно.

Генерал медленно перевел взгляд с лагеря на лезвие своего оружия. Там, на самой кромке смертоносной стали, боролась за жизнь крошечная точка.

Муравей.

Маленькое насекомое, сбитое дождем с ветки, оказалось в ловушке на холодном металле. Оно отчаянно перебирало лапками, скользя по мокрой поверхности, пытаясь удержаться на острие, которое для него было краем мира. Каждая капля дождя для него была подобна удару молота.

Угвей замер. Вокруг него спала армия, способная стереть с лица земли города. За его спиной, в шатре, храпел его названый брат Кай, мечтающий о славе и завоеваниях. Впереди, за рекой, ждали легионы Императора Цзинь, готовые убивать. Весь мир был пропитан насилием, лязгом металла и запахом крови. А здесь, на кончике копья, разыгрывалась своя, безмолвная трагедия.

— Ты выбрал не то место для прогулки, маленький друг, — тихо произнес Угвей. Его голос, низкий и хриплый от сырости, прозвучал странно мягко в этом железном мире.

Он мог бы просто стряхнуть насекомое. Мог бы не заметить. Мог бы позволить дождю смыть его в грязь, где его раздавит первый же солдатский сапог. Это было бы логично. Это было бы по законам войны: сильный выживает, слабый исчезает.

Но Угвей медленно, с невероятной для воина осторожностью, поднес к лезвию палец. Его кожа была грубой, покрытой чешуйками, когти — острыми, как кинжалы. Но движение было плавным, словно течение спокойной реки.

Муравей замер, ощутив тепло живой плоти. Усики дрогнули. Затем, повинуясь инстинкту, он переполз с холодного металла на палец черепахи.

Угвей поднес руку к лицу, разглядывая спасенного. В этом крошечном существе было больше упорства, чем во многих солдатах, которых он знал.

— Твоя битва на сегодня окончена, — прошептал он.

Генерал наклонился и аккуратно пересадил муравья на сухой участок коры старой сосны, росшей на склоне. Он проследил, как насекомое скрылось в трещине дерева, в безопасности.

Выпрямившись, Угвей снова посмотрел на долину. Чувство тяжести не ушло, но на мгновение в груди стало чуть теплее. Он знал, что этот жест ничего не изменит в глобальном масштабе. Война продолжится. Сегодня погибнут сотни, возможно, тысячи. Но для одного маленького существа вселенная сегодня не рухнула.

Ветер переменился, принеся со стороны реки запах гари. Туман начал редеть, открывая мутные, бурые воды Хунхэ. Река казалась веной, вскрытой на теле земли.

Угвей крепче сжал древко копья. Костяшки пальцев побелели. Меланхолия отступила, уступая место холодной решимости полководца. Он слышал, как внизу начинает просыпаться лагерь: первые окрики сержантов, звон котлов, ржание коней.

Мир просыпался для войны. И он, Генерал Угвей, должен был вести этот мир в бездну, надеясь, что однажды они смогут выбраться на другой стороне.

— Пора, — выдохнул он в серый воздух, и пар от его дыхания смешался с туманом, исчезая без следа.

Тишину, в которой растворился шепот Угвея, разорвал звук, похожий на треск рвущейся парусины. Тяжелый полог командирского шатра отлетел в сторону, словно его ударили изнутри.

В проеме, заслоняя собой скудный свет занимающегося утра, возникла гора мышц и меха. Кай не выходил — он вторгался в пространство, утверждая свое присутствие каждым движением. Генерал-як, побратим Угвея, был воплощением необузданной, первобытной силы, которую цивилизация лишь слегка прикрыла доспехами, но так и не смогла приручить.

Он потянулся, и этот жест сопровождался хрустом суставов, громким, как выстрелы сухих веток в костре. Кай запрокинул массивную голову, увенчанную рогами, размах которых мог поспорить с шириной крепостных ворот, и издал громоподобный зевок. Из его широких ноздрей вырвались два столба густого пара, тут же смешавшегося с дождем. От его шкуры, свалявшейся и пахнущей потом, исходил жар, словно внутри этого существа горела печь.

— Клянусь предками, Угвей, — пророкотал Кай. Его голос был низким, вибрирующим, отдающимся в грудной клетке собеседника.

— Ты снова думаешь так громко, что будишь солдат. Я слышал скрип твоих шестеренок даже сквозь сон.

Он шагнул в грязь, не обращая внимания на то, как жижа чавкнула под его копытами. На его поясе и рогах, привязанные грубыми кожаными шнурками, звякнули амулеты. Это были не украшения. Это были куски нефрита, вырванные из рукоятей мечей поверженных генералов, осколки чужих шлемов, просверленные насквозь. Они стучали друг о друга с сухим, костяным звуком — мрачная музыка побед, которую Кай носил с собой, как вторую кожу.

Угвей медленно повернул голову. На фоне кипящей энергии Кая его спокойствие казалось почти неестественным, как неподвижность камня посреди горной реки.

— Кто-то должен думать, брат, пока остальные спят, — ответил черепаха. В уголках его глаз собрались морщины — след не столько старости, сколько бесконечной усталости, но губы тронула едва заметная, теплая улыбка.

— Сны генералов редко бывают спокойными.

— Сны? — фыркнул Кай, почесывая грубую шерсть на груди.

— Мне снилось, что я ем жареного фазана размером с лошадь. Отличный был сон, пока твоя меланхолия не испортила мне аппетит.

Он прошел мимо Угвея, задев его плечом — дружеский жест, который у любого другого существа мог бы сломать ключицу, — и грузно опустился на плоский валун, служивший им походным столом. Камень жалобно скрипнул под весом гиганта.

Кай потянулся к ножнам за спиной. Металл запел, покидая кожу. Это были не те изящные нефритовые клинки на цепях, которыми он прославится спустя столетия в легендах и кошмарах. Нет. Сейчас в его руках лежали два чудовищных тесака из черного, грубо кованного железа. Тяжелые, зазубренные, покрытые царапинами и пятнами ржавчины, которую не успевали счищать. Оружие мясника, ставшее инструментом войны.

Он достал из поясной сумки точильный камень — кусок серого гранита — и с любовью провел им по лезвию.

Шррррр-ак.

Звук был резким, скрежещущим, от него сводило зубы.

— Ты слишком много смотришь на небо, Угвей, — сказал Кай, не поднимая глаз от работы. Его движения были ритмичными, гипнотическими.

— Небо пустое. А вот земля... земля сегодня будет полной.

Шррррр-ак.

Из-под камня вырвался сноп ярко-оранжевых искр. Они на мгновение осветили хищный оскал яка, отразившись в его желтых глазах. Искры шипели, умирая в мокрой грязи у его ног.

— Мы здесь не для того, чтобы наполнять землю мертвецами, Кай, — тихо возразил Угвей, снова опираясь на посох.

— Мы здесь, чтобы остановить безумие Цзинь.

— Одно другому не мешает, — усмехнулся як. Он провел пальцем по кромке лезвия, проверяя остроту. На подушечке пальца выступила капля темной крови. Кай слизнул её с видимым удовольствием.

— Сталь не знает милосердия, брат. Она знает только плоть. И сегодня мои девочки... — он ласково похлопал по плоской стороне тесака, — ...будут очень голодны.

Угвей смотрел на него и видел не чудовище, а друга, которого война медленно, но верно превращала в нечто иное. Кай был прост и прям, как удар молота. В его мире не было полутонов, не было сомнений. Были только "мы" и "они". И эта простота пугала Угвея больше, чем армия врага на том берегу.

— Острота ума важнее остроты клинка, — произнес Угвей, хотя знал, что слова отскочат от Кая, как стрелы от скалы.

— Скажешь это тому, кто попытается проломить твой панцирь, — хохотнул Кай. Он резко встал, и тесаки в его руках описали в воздухе свистящую дугу, рассекая капли дождя.

— А я буду рядом, чтобы отрубить ему руки.

Он повернулся к Угвею, и на мгновение в его взгляде исчезла жажда крови, уступив место свирепой, собачьей преданности.

— Не хмурься, черепаха. Пока я дышу, никто не тронет тебя. Даже твои собственные мрачные мысли.

Кай ударил тесаком о тесак, высекая сноп искр, который на секунду разогнал серый сумрак утра. Звук удара металла о металл прокатился над лагерем, словно гонг, возвещающий начало конца.

— А теперь, — прорычал Кай, глядя в сторону реки, где туман скрывал врага, — пойдем и разбудим этих обезьян. Я хочу увидеть, какого цвета у них кишки.

Эхо скрежета металла, которым Кай приветствовал невидимого врага, еще висело в сыром воздухе, когда небо над лагерем раскололось. Но не громом. Это был свист — тонкий, отчаянный звук рассекаемого воздуха, похожий на крик падающей птицы.

Сквозь пелену дождя, прорвав серую вату тумана, в круг света перед командирским шатром рухнуло маленькое тело. Оно не приземлилось — оно врезалось в грязь, проскользило несколько метров и замерло у копыт Кая, напоминая мокрый комок ветоши.

Это был Сяо. Лемур-летяга, лучший разведчик авангарда, чья способность планировать на восходящих потоках делала его незаменимым в горах. Но сейчас его крылья-мембраны были порваны, а рыжий мех, обычно пушистый, облепил худое дрожащее тельце, делая его похожим на скелет.

Кай брезгливо отступил на шаг, но не убрал руку с рукояти тесака. Угвей же мгновенно оказался рядом. Он опустился на одно колено, игнорируя грязь, пачкающую его боевую мантию, и осторожно, двумя пальцами, приподнял голову разведчика.

— Дыши, Сяо, — приказал он. Голос генерала был твердым, как камень, но в нем звучала та самая нота, которая заставляла солдат умирать за него.

— Что ты видел?

Лемур судорожно хватанул ртом воздух. Его огромные глаза, сейчас расширенные от ужаса до черноты, бегали из стороны в сторону, словно он все еще видел перед собой кошмар, от которого убегал.

— Река... — прохрипел он, выплевывая воду и кровь.

— Генерал... Река... Они не остановились.

Прежде чем Угвей успел задать вопрос, полог шатра снова распахнулся. На этот раз внутрь ворвался Капитан Бо.

Это был дикий кабан, закованный в грубые, но надежные пластинчатые доспехи. Его шкура была покрыта шрамами, а один клык был обломан наполовину — память о стычке с тиграми юга. Бо был офицером старой закалки: он не задавал вопросов о смысле войны, он просто знал, как держать строй. Но сейчас его пятачок подрагивал, а от массивной туши валил пар, смешанный с запахом страха.

— Генерал! — рявкнул Бо, тяжело дыша.

— Дозоры на восточном склоне молчат. Птицы поднялись в небо, хотя дождь должен был прибить их к земле. Что-то движется через ущелье.

Угвей перевел взгляд на Сяо. Лемур вцепился когтями в наруч черепахи.

— Они перешли, — выдохнул разведчик, и его голос сорвался на визг.

— Император Цзинь... Его авангард. Гориллы. Макаки. Они не стали ждать спада воды. Они... они построили мост из своих мертвецов и плотов. Они уже на этом берегу, генерал!

Тишина, повисшая после этих слов, была тяжелее свинцовых туч.

План Угвея — изящный, выверенный до мелочей план, основанный на использовании бурной реки Хунхэ как естественного барьера, — рассыпался в прах за одно мгновение. Река должна была задержать армию Цзинь на три дня. Три дня, чтобы укрепить позиции.

Три дня, чтобы подготовить ловушки.

У них не было трех дней. У них не было даже часа.

— Сколько? — спросил Угвей. Он поднялся, и его тень накрыла дрожащего лемура.

— Тысячи, — прошептал Сяо, закрывая глаза.

— Черная волна. Они идут тихо. Никаких барабанов. Только дыхание.

Капитан Бо выругался, ударив копытом по земле. Грязь брызнула во все стороны.

— Мы не готовы, — прохрипел кабан, и в его голосе прозвучало то, что офицер никогда не должен показывать солдатам — паника.

— Наши фланги открыты. Если они ударят сейчас, они сомнут нас, как сухую траву. У нас половина войска еще не просохла, а вторая половина чистит оружие!

— Значит, они умрут с чистыми мечами, — раздался рокочущий бас.

Кай шагнул вперед. Он возвышался над Бо и Сяо, как скала над галькой. Новость о численном превосходстве врага и крахе стратегии не испугала его. Напротив, она, казалось, наполнила его вены огнем. Его ноздри раздувались, втягивая запах приближающейся бойни.

— Ты слышишь, черепаха? — Кай повернулся к Угвею, и на его губах играла жуткая, предвкушающая ухмылка.

— Твоя река предала тебя. Твоя карта — ложь. Осталась только сталь.

Угвей не смотрел на брата. Он смотрел на карту, разложенную на валуне. Чернила расплылись от капель дождя, превращая четкие линии обороны в бессмысленные пятна. Он видел не карту, а лица солдат, которые сейчас спали в шатрах, не зная, что смерть уже перешла реку.

— Бо, — голос Угвея стал холодным и острым, как лезвие скальпеля.

— Поднять лагерь. Тихо. Никаких горнов. Будить пинками, шепотом, водой. Построение "Черепаха" в центре ущелья. Лучников на скалы.

— Но, генерал... — начал было Бо, его глаза бегали.

— В ущелье? Это же ловушка! Если они надавят массой...

— Если мы останемся здесь, нас окружат, — перебил Угвей. Он смахнул карту с камня резким движением руки. Пергамент упал в грязь и был тут же втоптан.

— В ущелье их численность не будет иметь значения. Там смогут сражаться только первые ряды.

Он повернулся к Каю. Взгляд мудрых глаз встретился с горящим взором яка.

— Ты хотел увидеть цвет их кишок, брат? — тихо спросил Угвей.

— Ты получишь свой шанс. Ты и я. Мы будем пробкой в этой бутылке. Мы должны удержать их, пока Бо выстраивает оборону.

Кай рассмеялся — лающим, отрывистым смехом, от которого Сяо сжался в комок.

— Пробка? Нет, брат. Мы будем мясорубкой.

Где-то вдалеке, со стороны реки, раздался глухой, ритмичный звук. Не барабаны. Это был звук тысяч ног, ступающих в унисон по мокрой земле. Земля под ногами Угвея едва заметно дрогнула.

Время разговоров закончилось. Началось время крови.

Пока Капитан Бо, получив приказ, с ревом уносился вглубь лагеря, превращаясь в таран, расталкивающий сонных солдат, Угвей опустился на одно колено. Вокруг них закрутился управляемый хаос: офицеры-волки рычали команды, носороги с грохотом тащили повозки с боеприпасами, создавая импровизированные баррикады. Воздух наполнился скрипом кожи, лязгом спешно надеваемых доспехов и руганью.

В центре этого вихря Угвей был островом непоколебимого спокойствия.

Наконечник его копья, еще недавно бывший свидетелем спасения муравья, теперь стал инструментом войны. Он погрузился в жирную, податливую грязь. Две параллельные линии — стены ущелья. Волнистая черта — русло пересохшего ручья, идеальное место для засады. Несколько крестиков — позиции лучников на скалах. И одна жирная, неумолимая стрела, указывающая на вход в ущелье — путь врага.

— Они пойдут здесь, — голос Угвея был ровным, лишенным эмоций. Он говорил не с Каем, а с самой войной.

— Их авангард — гориллы. Тяжелая пехота. Они любят давить массой, ломать строй. В узком проходе их численность станет их слабостью. Они будут мешать друг другу, топтать своих же. Мы встретим их здесь, — наконечник копья ткнул в самое узкое место, в «бутылочное горлышко».

— Мы с тобой, Кай. Авангард против авангарда. Мы должны выиграть достаточно времени, чтобы Бо закрепился в глубине.

Кай не смотрел на карту в грязи. Он смотрел на брата, и в его желтых глазах плескалось нетерпение, смешанное с презрением к этим черточкам и крестикам. Он сделал шаг, и его копыто безжалостно смяло половину тактического гения Угвея.

— Мой план проще, — прорычал як, ударяя кулаком в грудь, отчего его доспехи глухо звякнули.

— Я иду вперед. Они падают.

Он фыркнул, и из его ноздрей вырвался пар.

— Стратегия для тех, кто не умеет бить сильно.

— А жизнь — для тех, кто умеет думать, — парировал Угвей, не поднимая головы. Его голос оставался спокойным, но в нем появилась сталь.

— Твоя сила сломает их первые ряды. Моя стратегия спасет наших солдат от бессмысленной гибели. Ты хочешь славы, брат? Я хочу победы. Сегодня это не одно и то же.

Он поднял взгляд, и их глаза встретились. Взгляд черепахи был глубок, как омут, в нем отражалась вся тяжесть мира. Взгляд яка горел, как лесной пожар, в нем отражалась лишь жажда битвы. На мгновение показалось, что между ними сейчас треснет не только земля, но и сама их связь.

Но затем Угвей медленно провел копьем новую линию, жирную и агрессивную, во главе их построения.

— Ты поведешь атаку, — сказал он.

— Ты будешь клином, который расколет их строй. Вся слава достанется тебе. Но ты будешь бить там, где скажу я.

Кай смотрел на линию, нарисованную для него. На острие атаки. В самое пекло. Угвей не спорил с его природой — он направлял ее. Улыбка медленно растянула губы яка, обнажая желтые клыки.

— Вот это я понимаю, — пророкотал он.

— Вот это план.

Дождь усилился. Холодные струи хлестали по лицам, смывая грязь и сон, оставляя лишь холодную, звенящую ясность. Армия была построена. Это не был парадный строй — это была ощетинившаяся, рычащая масса стали и мускулов, готовая умереть. Лес копий вырос из грязи. Пар поднимался от тысяч мокрых тел, смешиваясь с туманом. Запах мокрого меха, ржавого железа и страха стал густым, почти осязаемым.

Угвей взошел на опрокинутую повозку. Он не взял с собой знамен, не стал бить в барабаны. Он просто стоял, и тысячи глаз устремились на него.

Он молчал несколько долгих ударов сердца, позволяя тишине и шуму дождя стать частью момента.

— Вы замерзли, — начал он. Его голос не был громким, но он проникал в самое сознание, перекрывая стук капель по шлемам.

— Вы устали. И вы в меньшинстве. Все, что я говорил вам о планах, о стратегии — все это смыл сегодняшний дождь. Правда проста: за той грядой холмов идет армия, которая хочет нас убить.

Он обвел взглядом ряды — от клыкастых кабанов до покрытых шрамами волков.

— Они говорят, что вы сражаетесь за Императора. За земли, которых вы никогда не видели. За славу, которая сотрется через поколение. Это ложь.

Угвей оперся на свое копье.

— Сегодня вы сражаетесь не за это. Посмотрите направо. Посмотрите налево.

Солдаты, повинуясь его голосу, медленно поворачивали головы. Они видели не безликую массу, а знакомые морды — того, с кем делили последнюю лепешку, того, кто прикрывал их в прошлой битве.

— Вот за кого вы сражаетесь, — голос Угвея окреп.

— За того, кто стоит рядом. За его право дышать еще один день. Вы — его щит. Он — ваш меч. Императоры приходят и уходят. Земли переходят из рук в руки. Но братство, скрепленное кровью и грязью на этом проклятом поле — вечно!

Он не кричал. Он утверждал.

— Сегодня мы не отступаем! Сегодня мы не умираем! Сегодня мы покажем им, что значит разбудить бурю!

И в ответ ему не было криков «ура». В ответ ему была тишина. А затем один из носорогов в первом ряду глухо ударил древком копья по своему щиту.

Бум.

К нему присоединился второй.

Бум. Бум.

Потом десять. Потом сотня. Потом вся армия. Тысячи копий и мечей били по щитам в едином, мерном ритме. Это не был крик ярости. Это был глухой, первобытный пульс. Сердце армии, готовой к смерти. Звук катился по долине, и казалось, от него дрожали даже скалы.

Угвей кивнул. Он посмотрел на Кая, стоявшего в авангарде. Як не бил в щит. Он просто смотрел на брата, и в его глазах горел огонь, который мог сжечь весь мир.

Слова были сказаны. План был начертан и смыт. Осталась только сталь. И ярость.

— Вперед, — скомандовал Угвей.

И армия, единым живым организмом, шагнула в пасть ущелья. Навстречу своей судьбе.

Блок II: Столкновение

Каньон был глоткой из мокрого серого камня, и армия Угвея входила в него, как обреченная пища. Ритмичный бой копий о щиты стих, сменившись чавканьем тысяч ног в грязи и тихим, нервным перезвоном доспехов. Воздух был настолько плотным от влаги и напряжения, что казалось, его можно резать ножом. Они шли в тишине, нарушаемой лишь шумом дождя и собственным тяжелым дыханием.

А потом земля задрожала.

Это началось как вибрация, идущая из глубины, которую можно было скорее почувствовать панцирем и костями, чем услышать. Низкое, глубинное гудение, от которого по воде в лужах пошла рябь. Затем оно обрело звук.

Дум. Дум. Дум-дум.

Это не был обычный боевой барабан. Это был пульс. Сердцебиение чего-то огромного, первобытного, идущего им навстречу. Звук был настолько низким и мощным, что он не конкурировал с раскатами грома в небе; он поглощал их, подчинял себе, становясь единственным ритмом этого проклятого мира.

Серый занавес тумана в устье каньона начал редеть, словно его прожигало изнутри.

И тогда они появились.

Это была не армия. Это была стена. Идеальная, неразрывная линия черного лакированного железа и отполированной до блеска бронзы, растянувшаяся от одной скалы до другой. Тысячи воинов-горилл, закованных в одинаковые тяжелые доспехи, украшенные золотой чеканкой — гербом Императора Цзинь. Их шлемы были безликими, с узкими прорезями для глаз, из которых не было видно ничего, кроме тьмы. Они не шли — они катились вперед, как лавина, единый монолит смерти. За ними, словно злобные тени, двигались легионы макак-пехотинцев с кривыми мечами и маленькими круглыми щитами.

На фоне этой военной машины армия Угвея выглядела тем, чем и была: отчаянной коалицией выживших. Помятая бронза, разномастное железо, щиты с гербами давно павших кланов, рваные знамена. Они были сбродом, объединенным лишь волей одного генерала. А на них двигался порядок, доведенный до абсолюта.

Один-единственный рог, глубокий и тоскливый, прорезал барабанный бой.

И черная стена побежала.

Земля взревела под тяжестью тысяч бронированных тел. Ответный рев армии Угвея был не таким слаженным, но в нем было то, чего не было у врага — ярость живых существ, загнанных в угол.

Угвей стоял в первом ряду рядом с Каем. Он видел, как приближается стена щитов, как дождевые капли отскакивают от полированного металла. Он крепче сжал древко копья, чувствуя, как напряглись мышцы в его старом теле. Время замедлилось, растянулось до одного бесконечного удара сердца.

А затем мир взорвался.

Не было звона стали о сталь. Не в первую секунду.

Первым был звук рушащейся горы. Глухой, сокрушительный удар, от которого заложило уши и потемнело в глазах. Две стены живой плоти и металла врезались друг в друга с силой, способной раскалывать камни.

Первый ряд просто перестал существовать.

Он не был прорван или отброшен. Он был стерт, раздавлен, превращен в месиво из сломанных костей, разорванных сухожилий и искореженного металла. Щиты трещали, как ореховая скорлупа. Копья ломались с сухим треском. Воздух наполнился какофонией звуков: визгом истязаемого железа, влажным, ударным хрустом ломающихся ребер и черепов, и короткими, оборванными криками, которые тонули в общем реве.

Мир сузился до нескольких футов перед глазами. Грязь и кровь брызнули в лицо, ослепляя. Камера восприятия тряслась, выхватывая из хаоса отдельные кадры кошмара: кабан-солдат кричал беззвучно, когда боевой молот гориллы превратил его шлем в вогнутую чашу; волк, пронзенный тремя копьями, все еще пытался вцепиться зубами во вражеское горло; кто-то упал. Он исчез мгновенно, поглощенный грязью и тысячами топчущих ног.

Это не был поединок. Это была мясорубка. Давка, в которой главным врагом была не только сталь противника, но и чудовищное давление сзади. Солдаты умирали не от ран, а от удушья, прижатые к щитам своих товарищей.

Угвей почувствовал ударную волну всем телом. Его отбросило на шаг назад, но он устоял, вцепившись в землю, как древнее дерево. Перед ним возникла черная бронированная туша. Он не думал. Он действовал. Выпад копьем — не элегантный, а короткий, злой, вложенный всем весом тела. Наконечник со скрежетом пробил нагрудник и вошел в плоть. Поворот. Рывок на себя, вырывая оружие с омерзительным, хлюпающим звуком.

Рядом ревел Кай, работая тесаками не как фехтовальщик, а как дровосек. Каждый его удар был рассчитан на то, чтобы не просто убить, а расчленить, прорубить просеку в рядах врага.

Но на место каждого павшего врага вставали двое. Черная лавина не останавливалась. Она просто текла вперед, перемалывая все на своем пути.

Стратегии больше не было. Не было великого плана. Был только враг перед тобой, грязь под ногами и вес всего мира, давящий на твой щит. И единственный приказ, который отдавался в голове каждого — дышать. Просто сделать следующий вдох.

Если армия Угвея была плотиной, которая трещала под напором черной лавины, то Кай стал пробоиной, из которой хлынула сама смерть. Он не держал строй. Он был строем.

С ревом, который был наполовину боевым кличем, наполовину хохотом, он ворвался в гущу врагов. Его тактика была лишена изящества и полна первобытной, сокрушительной мощи.

Он был тараном. Он опустил голову, и его огромные, зазубренные рога стали плугом, который вспахивал ряды элитной гвардии Цзинь. Он подбрасывал закованных в броню горилл в воздух так, словно это были мешки с соломой. Они взлетали, кувыркаясь, и с глухим, мокрым стуком падали в грязь, ломая шеи и конечности своим же товарищам.

Его тесаки не резали — они крушили. Он не парировал удары — он проламывался сквозь них. Вокруг него образовался смертельный вихрь. Враги, которые пытались окружить его, сталкивались друг с другом, не в силах противостоять его неумолимому напору. И он смеялся.

Это был жуткий, гортанный смех существа, нашедшего свое истинное предназначение. Для него это не было бойней. Это был танец. Грубый, дикий, кровавый танец, в котором он был единственным партнером, ведущим саму Смерть.

Один из капитанов-горилл, гигант даже по меркам своего вида, решил положить конец этому безумию. Он отбросил щит, перехватил копье двумя руками и нанес идеальный, выверенный выпад, целясь Каю в незащищенное горло. Удар был молниеносным, точным и абсолютно смертельным.

Кай не уклонился. Он даже не замедлил шаг.

Он просто вытянул вперед свою огромную, покрытую шрамами руку и поймал древко копья в сантиметрах от своей шеи.

На мгновение воцарилась тишина. Горилла замер, его глаза в прорезях шлема расширились от недоумения. Он попытался вырвать оружие, но копье сидело в хватке Кая, как влитое в камень.

— Слабо, — прорычал Кай, и его ухмылка стала шире.

С оглушительным треском, от которого у гориллы, казалось, зазвенело в ушах, Кай сломал толстое древко из железного дерева о свое колено, словно это была сухая ветка. А затем, прежде чем враг успел осознать невозможное, второй тесак яка снес ему голову с плеч.

Кай стоял в центре образовавшейся пустоты, тяжело дыша. Его мех был забрызган кровью, а с рогов свисали ошметки чужой плоти. Он был не генералом. Он был стихийным бедствием.

Если Кай был бурей, то Угвей был скалой в ее центре.

Он не врывался в ряды врага. Он позволял врагу разбиваться о себя. Его движения были медленными, почти ленивыми по сравнению с яростным вихрем Кая, но в них была смертоносная экономия. Ни одного лишнего шага. Ни одного потраченного впустую удара.

Он не блокировал удары — он их направлял. Когда огромный горилла обрушил на него боевой молот, способный проломить панцирь, Угвей не подставил щит. Он сделал едва заметное смещение в сторону, подставив под удар древко своего копья. Оружие врага соскользнуло по гладкому дереву, уводя гиганта в сторону и раскрывая его. Короткий, точный тычок тупым концом копья в коленную чашечку. Влажный хруст. Горилла взревел и рухнул на одно колено, и в следующий миг острие гуань-дао уже пронзило его шею под шлемом.

Он был островом спокойствия в океане хаоса. Двое макак-пехотинцев попытались взять его в клещи. Угвей не стал сражаться с ними поочередно. Он просто развернулся на пятке, уходя с линии их атаки. Макаки, ослепленные яростью, врезались друг в друга с глухим стуком. Прежде чем они успели опомниться, древко копья описало короткую дугу, оглушая обоих точными ударами по затылкам.

Это еще не было кунг-фу, каким его узнает мир. Но это были его семена. Принцип использования силы противника против него самого. Понимание того, что истинная мощь не в том, чтобы противостоять потоку, а в том, чтобы стать его частью и направить его в нужное русло.

Он увидел, как Капитан Бо, отчаянно отбиваясь от трех горилл, потерял равновесие. Его щит был разбит, а меч застрял в теле одного из врагов. Второй враг уже заносил над ним свой кривой меч, целясь в незащищенный глаз.

Угвей был в десяти шагах. Слишком далеко для выпада.

Но он не сделал ни шага. Он просто развернул копье в руках, перехватив его за самый край, и метнул, как пращу. Не острием вперед, а плашмя. Тяжелое древко из железного дерева, вращаясь, ударило гориллу по рукам с такой силой, что послышался хруст ломающихся костей. Меч выпал из разжавшихся пальцев, упав в грязь в дюйме от глаза кабана.

— Держи строй, капитан, — раздался спокойный голос Угвея, который уже подобрал свое оружие и, не глядя на спасенного, двинулся дальше, к следующей прорехе в их шаткой обороне.

Он не искал славы. Он латал дыры. Он был клеем, который из последних сил сдерживал распадающуюся на части армию. И этот клей был сделан из мудрости, опыта и холодной, как сталь, точности.

Битва нашла свой собственный, чудовищный ритм. Это была уже не яростная сшибка, а вязкая, бесконечная работа. Шаг вперед, удар, блок, шаг назад. Грязь под ногами превратилась в густую, липкую кашу из земли, воды и крови, которая засасывала ноги, делая каждое движение медленным и тяжелым. Воздух был плотным от запаха озона, паленой шерсти и свежего мяса. Мясорубка работала без перебоев, перемалывая жизни с обеих сторон.

Именно в этот момент, когда казалось, что бой будет длиться вечно, Угвей услышал его.

Это был не рев, не крик и не лязг стали. Это был новый звук, тонкий и высокий, пронзающий низкочастотный гул битвы, как игла — грубую ткань. Протяжный, нарастающий визг металла, трущегося о камень.

Он поднял голову, пытаясь определить источник. И увидел, как черная стена вражеской пехоты, которая казалась незыблемой, начала расступаться. Солдаты-гориллы, как по команде, расходились в стороны, открывая в центре своего строя широкий, идеально ровный проход.

И из этого прохода, из тумана и дыма, вырвался резерв.

Это не была пехота. Это не была кавалерия. Это было нечто, рожденное в кошмарах безумного кузнеца.

Тяжелые боевые колесницы, выкованные из черного железа и запряженные парами бронированных носорогов, чьи глаза горели красным огнем. Сами по себе они были бы страшным оружием. Но ужас заключался в деталях. Вместо обычных колес по бокам каждой колесницы вращались огромные, заточенные диски, похожие на жернова мельницы. А с осей, выступая на несколько футов в стороны, торчали длинные, изогнутые косы, которые при вращении создавали вокруг колесниц смертельную зону.

Это были не колесницы. Это были колесницы-жатвы, созданные для одной цели — косить.

Визг, который услышал Угвей, был звуком сотен этих лезвий, скребущих по камням каньона.

— ЩИТЫ! — взревел Капитан Бо, его голос потонул в общем шуме.

— ДЕРЖАТЬ СТРОЙ!

Но было поздно.

Колесницы не пытались прорвать их оборону. Они врезались в нее, как раскаленные ножи в масло.

Первый же удар был апокалиптическим. Лезвия на колесах встретились со стеной щитов, и звук, который раздался, не был похож ни на что. Это был визг рвущегося металла, треск ломающегося дерева и влажный, отвратительный хруст костей, перемолотых в единый миг.

Строй, который солдаты Угвея так отчаянно держали, просто перестал существовать. Он был не прорван — он был разорван в клочья. Колесницы неслись сквозь ряды, и их вращающиеся косы делали свою жуткую работу. Они отсекали ноги, вспарывали животы, швыряли в стороны изуродованные тела. За каждой колесницей оставалась широкая, кровавая просека, усеянная тем, что еще мгновение назад было живыми воинами.

Паника.

Она не нарастала постепенно. Она взорвалась, как чума. Солдаты, видевшие, как их товарищей буквально перемалывает в фарш, дрогнули. Стена щитов распалась на отдельные, дрожащие островки. Воины, которые секунду назад стояли плечом к плечу, теперь оказались одни посреди кровавого хаоса, а в образовавшиеся бреши тут же хлынула пехота Цзинь, добивая раненых и окружая уцелевших.

Угвей стоял, и впервые за долгие годы войн почувствовал, как ледяной холод сжимает его сердце. Он смотрел не на ужас перед собой. Он смотрел на картину в целом.

И все встало на свои места.

Тихий переход через реку. Бесшумное продвижение. Фронтальная атака тяжелой пехоты, которая казалась такой прямолинейной и глупой. Все это было не планом. Все это было приманкой. Они не пытались прорвать их строй. Они хотели зафиксировать его, заставить увязнуть в бою, превратить в статичную, неподвижную мишень.

Чтобы потом выпустить жнецов.

Это была не битва. Это была казнь.

Капкан захлопнулся.

Угвей посмотрел по сторонам. Слева и справа — отвесные скалы, с которых их собственные лучники уже ничего не могли сделать. Сзади — остатки их армии, которые сейчас будут сметены. Впереди — ад.

Старый волк-ветеран, стоявший рядом с ним, воин, переживший дюжину кампаний, просто уронил свой меч. Он смотрел на несущуюся на него колесницу широко раскрытыми, ничего не понимающими глазами. Он застыл, парализованный ужасом.

Бежать было некуда.

Блок III: Кризис

Крики раненых, перемолотых колесницами, еще не успели стихнуть, когда в какофонию битвы вплелся новый звук.

Он не принадлежал этому миру грязи и стали. Это был не рев и не лязг. Это был высокий, шипящий вздох, пронесшийся над головами, словно тысячи огненных змей разом покинули свои гнезда.

Угвей поднял взгляд к серому, плачущему небу. И увидел их.

С гребней каньона, с уступов, которые его собственные лучники не смогли занять, срывались сотни, а затем и тысячи огненных точек. Это не были просто стрелы. Это были оранжевые кометы, оставляющие за собой хвосты из черного, маслянистого дыма. Они летели по высокой дуге, и на мгновение показалось, что сам дождь не сможет противостоять этому огненному рою.

Первые стрелы упали в грязь с глухим шипением, и на секунду воцарилось обманчивое облегчение. Дождь гасил их. Но затем одна из стрел ударила в борт деревянной повозки с припасами.

Она не отскочила. Она прилипла.

Наконечник был обмотан просмоленной паклей, пропитанной густой, черной, как деготь, алхимической смесью. Дождь не мог потушить ее. Он лишь заставлял пламя шипеть яростнее, разбрызгивая вокруг горящие капли. Дерево, мокрое и сырое, мгновение сопротивлялось, а затем вспыхнуло с оглушительным треском, словно внутри него взорвался сгусток чистого огня.

А затем огненный дождь накрыл их всех.

Стрелы падали в гущу дрогнувших солдат. Они впивались в кожаные доспехи, в меховые плащи, в незащищенную плоть. И каждая из них была факелом. Густая смесь не гасла, она расползалась, пропитывая одежду, стекая по шерсти, превращая живых воинов в мечущиеся, кричащие столбы пламени.

Воздух мгновенно наполнился новым, тошнотворным запахом. К металлическому привкусу крови и озону добавился едкий, удушливый смрад горящей смолы, шипение паленой шерсти и сладковатый, омерзительный запах жареного мяса.

Повозки, которые должны были служить укрытием, превратились в гигантские погребальные костры, отрезая пути к отступлению, создавая стены из ревущего пламени. Дым, густой, черный и жирный, смешался с туманом и дождем.

Мир исчез.

Он растворился в серо-оранжевом, удушливом кошмаре. Видимость сократилась до нескольких шагов. Угвей больше не видел своей армии. Он не видел врага. Он видел лишь мечущиеся в дыму силуэты, одни из которых горели, а другие пытались пробиться сквозь этот ад. Друг или враг — разобрать было невозможно. Единственным ориентиром были крики.

Кашель разрывал легкие. Дым ел глаза, заставляя их слезиться, превращая поле боя в расплывчатое, дрожащее марево. Дышать стало невозможно. Каждый вдох был пыткой, наполняя легкие не кислородом, а сажей и отчаянием. Солдаты падали на колени, задыхаясь, и тут же их находили клинки врагов, которые, казалось, были рождены в этом дыму.

Угвей прикрыл лицо рукавом, пытаясь отфильтровать ядовитый воздух. Его разум, его величайшее оружие, был бесполезен. Стратегия умерла. Тактика сгорела. Он больше не был генералом. Он был просто еще одним существом, запертым в ловушке, которое медленно задыхалось в аду, созданном его врагами.

Он понял это с ужасающей ясностью, когда увидел, как молодой носорог, охваченный пламенем, с ревом катается по земле, пытаясь сбить огонь, но лишь глубже втирая горящую смолу в свою шкуру.

Они пришли не победить. Они пришли истребить. Сжечь их всех дотла, чтобы от великой армии Угвея и Кая не осталось ничего, кроме горстки обугленных костей в грязи.

Дым был живым, удушливым божеством, которое поглотило мир. Угвей двигался сквозь его серое, ядовитое чрево, ориентируясь больше по звуку и инстинктам, чем по зрению. Крики его солдат, некогда бывшие единым ревом, теперь стали разрозненными, тонущими в шипении огня и грохоте колесниц. Он был островом в огненном море, отрезанным от своих берегов.

Из дыма, словно призраки, рожденные из пепла, вышли пятеро.

Элитная гвардия. Гориллы, чьи черные доспехи были покрыты сажей, а в глазах под шлемами горел холодный, охотничий огонь. Они не кричали. Они не суетились. Они двигались с отлаженной, смертоносной эффективностью, окружая его, отрезая последние пути к отступлению. Они знали, кто перед ними. Обезглавить армию, и тело умрет само.

Угвей развернулся, прикрывая спину горящей повозкой. Его легкие горели. Каждое движение отдавалось болью в мышцах, протестующих против бесконечного напряжения. Доспехи, казалось, весили тонну, а панцирь, его величайшая защита, стал бременем.

Первый пошел в атаку, размахивая тяжелым боевым молотом. Угвей парировал удар древком копья, и отдача едва не вырвала оружие из его рук. Дерево затрещало. Второй нанес удар сбоку, и черепахе пришлось принять его на наруч. Металл взвизгнул, и по руке пробежала волна острой боли.

Он отбивался, но это был уже не танец. Это была агония. Его движения, некогда точные и экономные, стали тяжелыми, отчаянными. Он блокировал, уклонялся, наносил ответные удары, но на каждый его выпад приходилось три вражеских. Вмятина на наплечнике.

Глубокая царапина на панцире. Трещина на щитке, прикрывающем бедро. Они методично, как мясники, разделывающие тушу, разбирали его оборону на части.

Ошибка была ничтожной. Почти незаметной.

Его нога, ищущая опору, соскользнула на чем-то мягком и влажном. Это мог быть кусок плоти, мог быть втоптанный в грязь шлем. Этого хватило. На долю секунды он потерял равновесие, его тело качнулось, открывая спину.

Этого было достаточно.

Воин с молотом не стал бить по голове или конечностям. Он нанес подлый, сокрушительный удар в центр панциря.

Звук был не похож ни на что, что Угвей слышал раньше. Это не был лязг металла. Это был глухой, влажный, проникающий до самого нутра треск. Словно раскололась гора. Словно треснул сам мир.

Бело-горячая звезда взорвалась за его глазами. Боль была не острой, а всепоглощающей, абсолютной. Она не пронзила его — она стала им. Волна агонии прокатилась изнутри, от панциря к каждому органу, к каждой кости. Воздух с хрипом вырвался из легких.

Угвей рухнул на колени.

Копье выпало из ослабевших пальцев. Мир перед глазами превратился в дрожащее, расплывчатое пятно, залитое багровой пеленой. Он закашлялся, и на грязь хлынула густая, темная кровь с привкусом меди и желчи.

Горилла отбросил в сторону молот, его работа была сделана. Он медленно, с наслаждением, вытащил из ножен короткий, широкий меч-фальшион, предназначенный для рубящих ударов. Он подошел к сломленному генералу, занося клинок для последнего, решающего удара.

В двадцати шагах от этого места, в самом сердце кровавой бани, Кай смеялся. Он был по колено в телах и грязи, его тесаки были красными до самых рукоятей. Бой пьянил его, как крепкое вино. Каждый удар, каждый хруст костей под его копытами был музыкой. Он был в своей стихии. Он был богом этой маленькой, персональной войны.

И вдруг музыка оборвалась.

Это не был звук. Это не было видение. Это было ощущение. Внезапная, ледяная пустота, разверзшаяся в самой его душе. Словно оборвалась невидимая нить, которая всегда связывала его с братом. Радость битвы испарилась, сменившись животным, первобытным ужасом.

Он замер, игнорируя меч, скользнувший по его наплечнику. Он медленно повернул свою огромную голову.

И сквозь разрыв в дыму, словно в кошмарном сне, он увидел это.

Угвей. Его брат. Его скала. На коленях. Безоружный. И над ним — черный силуэт с занесенным для удара мечом.

Лицо Кая изменилось. Веселый оскал берсерка сполз, уступив место маске такой чистой, незамутненной ярости, что стоявшие рядом с ним солдаты — и свои, и чужие — невольно попятились. Его желтые глаза превратились в две пылающие точки. Мышцы на его шее вздулись, как канаты.

Он вдохнул, и казалось, втянул в себя весь дым и боль этого поля. А затем он издал рев.

Это не был человеческий или звериный крик. Это был звук тектонического разлома. Рев, который заставил замолчать крики раненых и лязг стали. Рев, который вибрировал в костях и заставлял кровь стынуть в жилах.

— НЕ ТРОГАЙ ЕГО!

Слова были вырваны из его глотки, искаженные чудовищной яростью.

Горилла, занесший меч, на мгновение замер, сбитый с толку этим нечеловеческим звуком. Этой секунды было достаточно.

Кай не побежал. Он взорвался.

Он метнул свои тесаки. Не целясь. Просто вперед. Два куска черного железа, вращаясь, пронеслись сквозь дым. Один вонзился в грудь гориллы слева от Угвея. Второй снес полчерепа другому.

А сам Кай уже был в движении. Он стал живым снарядом. Пушечным ядром из костей, мышц и ярости, которое неслось напролом, не разбирая дороги. Он сбил с ног своего же солдата-носорога. Он протаранил двух макак, которые разлетелись в стороны, как кегли. Он не замечал ничего. Его мир сузился до одной точки — до черной фигуры, нависшей над его братом.

Он врезался в группу из трех оставшихся горилл с силой осадного тарана.

Раздался омерзительный хруст ломающихся доспехов и костей. Две гориллы были просто сметены, отброшены в стороны, как сломанные куклы. Третий, тот, что с мечом, успел развернуться и нанести удар.

Но Кай не пытался уклониться или блокировать.

Он проигнорировал меч, который с визгом вонзился в его массивный наплечник, высекая сноп искр. Он не остановился. Он просто накрыл Угвея своим огромным телом, превратившись в живой щит.

Он стоял над своим павшим братом, и в его спину тут же вонзились две стрелы, бессильно отскочив от толстой брони. Он не почувствовал их. Он не видел врагов вокруг. Он смотрел только вниз, на неподвижную фигуру в треснувшем панцире, и из его груди вырывалось низкое, угрожающее рычание, обещавшее смерть всему, что посмеет подойти ближе.

Блок IV: Перелом

Враги, на мгновение ошеломленные яростью Кая, снова пришли в себя. Они видели перед собой не двух генералов, а раненого зверя и его защитника. Легкая добыча. Они начали сжимать кольцо, их черные доспехи сливались в сплошную стену, готовую раздавить последний очаг сопротивления.

Кай не стал ждать. Он опустился на одно колено, не сводя горящего взгляда с приближающихся врагов. Он не стал поднимать Угвея осторожно, боясь причинить боль. Он просунул свою огромную, покрытую шрамами руку под панцирь брата и просто рванул его вверх, словно поднимая с земли тяжелый валун.

Из горла черепахи вырвался сдавленный хрип, и на мгновение его глаза закатились от боли, пронзившей каждую частичку его сломленного тела. Но он не упал. Он устоял, тяжело опираясь на Кая. Его рука нашла в грязи свое копье, и пальцы, дрожащие, но несгибаемые, сомкнулись на древке.

— Вставай, черепаха, — прорычал Кай, его голос был низким, вибрирующим от ярости.

— Битва еще не окончена.

Угвей медленно выпрямился. Он шатался, как старое дерево на ветру. Кровь стекала из уголка его рта, смешиваясь с дождем. На его панцире, в самом центре, расползалась уродливая паутина трещин. Но в его глазах не было ни страха, ни боли. Только холодная, как лед, ясность.

Он сделал шаг назад, прижимаясь спиной к широкой, горячей спине Кая. Он почувствовал, как напряглись мышцы брата, как гулко бьется его огромное сердце. Кай, в свою очередь, ощутил холод и твердость треснувшего панциря — свидетельство того, как близко они были к концу.

Они встали спина к спине. В центре ада. Окруженные. Раненые. Но не сломленные.

— Мы — щит и меч, — произнес Угвей. Его голос был тихим, почти шепотом, но в нем не было слабости. В нем была абсолютная, несокрушимая уверенность, которая передалась Каю, как электрический разряд.

— Пока мы вместе, мы непобедимы.

И враги бросились в атаку.

То, что произошло дальше, не было битвой. Это была симфония. Идеальная, смертоносная синергия двух противоположностей, слившихся в единое целое.

Горилла с топором бросился на Угвея. Черепаха был слишком слаб, чтобы блокировать удар. Он и не пытался. Он лишь слегка повернул древко копья, подставляя его под летящее лезвие. Топор соскользнул, уводя врага в сторону, его бок на мгновение оказался открыт.

Угвей не атаковал. Он просто держал позицию. Ему не нужно было атаковать. Потому что из-за его плеча, не глядя, нанес удар Кай. Его тесак, вырванный из трупа, описал короткую, свистящую дугу и рассек доспех и плоть гориллы от плеча до пояса.

Двое макак одновременно атаковали Кая с флангов. Як взревел и сделал шаг вперед, обрушивая оба тесака на одного из них, дробя его щит и череп. Второй макак уже заносил меч для удара в незащищенную спину Кая. Но его ноги внезапно заплелись. Это Угвей, не оборачиваясь, выставил назад древко своего копья, создавая идеальную подсечку. Макак рухнул лицом в грязь, и в следующий миг тяжелое копыто Кая раздавило его шлем.

Угвей был мозгом. Он видел все поле, предугадывал каждое движение, каждый выпад. Его копье не убивало — оно парировало, отводило, сбивало с равновесия, создавая идеальные, секундные возможности. Он был щитом, который не просто защищал, но и направлял удары врага туда, куда ему было нужно.

А Кай был яростью. Он не думал. Он не анализировал. Он доверял брату слепо, абсолютно. Он бил туда, где появлялась брешь. Каждый его удар был сокрушительным, финальным. Он был мечом, который не знал промаха, потому что его направляла рука величайшего стратега.

Они двигались как единый организм. Угвей — плавные, выверенные движения, полные мудрости и боли. Кай — грубые, взрывные выпады, полные силы и ярости. Вокруг них росла гора из трупов. Враги, которые еще минуту назад видели перед собой легкую добычу, теперь пятились, их глаза в прорезях шлемов были полны суеверного ужаса.

Они стояли в центре круга из мертвых тел, два генерала, два брата, два полюса одной силы, превратившие свое последнее пристанище в неприступную крепость. И на мгновение, всего на одно драгоценное мгновение, в аду воцарилась тишина.

Тишина, повисшая над кругом из мертвых тел, была плотнее и страшнее, чем грохот битвы. Враги, стоявшие за этим импровизированным валом, не решались атаковать. Они смотрели на двух генералов не как на воинов, а как на сверхъестественное явление, на единое, двуглавое божество войны.

И тогда ряды черной гвардии расступились.

Из глубины строя, тяжело ступая по телам своих же павших солдат, вышел он. Командир. Горилла, который был на голову выше и на треть шире любого из своих воинов. Его доспехи были не просто черными — они были выкованы из обсидиана, отполированного до зеркального блеска, с инкрустацией из тусклого, кровавого золота. В руках он держал не меч и не топор, а чудовищный двуручный фальшион, лезвие которого было шире ладони

Угвея. Он снял с головы рогатый шлем, открывая седую, покрытую шрамами морду и глаза, холодные и древние, как ледники на вершинах гор.

— Хватит, — произнес он. Его голос был глубоким, рокочущим баритоном, который без труда перекрыл шум дождя и стоны раненых.

— Ваши солдаты бегут. Ваши генералы пали. Эта бойня окончена.

Он указал на них кончиком своего огромного меча.

— Я, Генерал Каэл, командующий авангардом Золотого Императора, вызываю вас. Сложите оружие, или я заберу ваши головы сам.

Кай ответил ему низким, угрожающим рычанием, которое вибрировало в воздухе. Вся его ярость, до этого распыленная на десятки врагов, теперь сфокусировалась на одной цели. Он видел перед собой не просто вражеского командира. Он видел архитектора этого ада, причину раны своего брата.

— Я заберу твою голову и сделаю из нее ночной горшок, обезьяна, — прорычал Кай, напрягая мышцы для броска.

Но прежде чем он успел сорваться с места, на его предплечье легла спокойная, тяжелая рука. Угвей.

— Кай, — тихо сказал он.

Як обернулся, его глаза пылали. Он был готов возразить, но Угвей просто посмотрел на него. В этом взгляде не было приказа. В нем была просьба. Доверие. И одно-единственное слово, произнесенное почти беззвучно, одними губами:

— Вместе.

Ярость в глазах Кая не угасла, но она сменила свой вектор. Она перестала быть слепой и стала направленной. Он медленно кивнул, не сводя горящего взгляда с Каэла.

Генерал-горилла усмехнулся, увидев их согласие. Он принял боевую стойку, и его фальшион описал в воздухе свистящую дугу.

И он атаковал.

Это был ураган. Каэл был не просто силен — он был мастером. Его огромный меч двигался с невероятной скоростью и точностью. Первый же удар, нацеленный на то, чтобы разрубить

Угвея пополам, был встречен объединенной защитой. Угвей принял удар на древко копья, которое затрещало и прогнулось, а Кай подставил под него свой тесак, и сноп искр осветил их лица.

Их отбросило на шаг назад. Сила удара была чудовищной.

Каэл не дал им передышки. Он обрушил на них шквал ударов — рубящих, колющих, обманных. Это был танец смерти, в котором он вел. Угвей, ослабленный и раненый, с трудом парировал, каждый блок отдавался вспышкой боли в его треснувшем панцире. Кай отвечал яростными, но прямолинейными контрударами, которые Каэл легко отводил.

Но затем их собственный ритм вернулся.

Каэл нанес мощный горизонтальный удар, целясь Каю в бок. Як приготовился блокировать, но Угвей опередил его. Он не стал ставить блок. Он просто ткнул концом своего копья в локоть атакующей руки генерала. Удар был слабым, но неожиданным и точным. На долю секунды рука Каэла дрогнула, и его удар прошел на дюйм мимо цели. Этого дюйма хватило Каю, чтобы нанести ответный удар, который оставил глубокую борозду на обсидиановом нагруднике гориллы.

Они снова стали единым целым. Угвей больше не атаковал. Он стал тенью, которая предугадывала каждое движение Каэла, сбивала его с ритма, создавала микроскопические бреши в его идеальной обороне. А Кай бил в эти бреши со всей своей первобытной мощью.

Раздраженный их тактикой, Каэл взревел. Он отбросил осторожность и вложил всю свою силу в один, решающий удар — вертикальный, сверху вниз, рассчитанный на то, чтобы проломить оборону Угвея и раздавить его.

Фальшион со свистом рассек воздух.

Именно этого Угвей и ждал.

Вместо того чтобы принять удар, он резко присел, почти упав на одно колено. Огромный меч пронесся над его головой, едва не задев панцирь. Каэл, вложивший в удар весь свой вес, по инерции пролетел вперед, на мгновение потеряв равновесие.

И в это мгновение Угвей, все еще находясь внизу, выставил вперед свое копье, подставляя его под ноги генерала.

Каэл не успел среагировать. Его бронированные сапоги врезались в древко. Он споткнулся, его огромное тело качнулось вперед.

И в этот самый момент Кай нанес свой удар. Не в тело. Не в голову. А снизу вверх, по летящему мечу.

Раздался оглушительный, пронзительный звон, от которого заложило уши. Тесак Кая врезался в фальшион Каэла. Сталь встретилась со сталью в яростном поцелуе. Огромный меч вырвало из ослабевших пальцев генерала. Он описал в воздухе дугу, сверкнув в тусклом свете, и с тяжелым, чавкающим звуком вонзился в грязь в нескольких шагах от них.

Генерал Каэл, великий командир авангарда, рухнул на колени. Безоружный. Побежденный. Он тяжело дышал, глядя на свои пустые руки, а затем поднял глаза на двух воинов, стоявших над ним.

Битва замерла.

Мир замер. Дым, казалось, перестал клубиться. Дождь — висеть в воздухе. Даже стоны раненых стихли, поглощенные этой внезапной, звенящей тишиной. Все взгляды — и оборванных волков, и закованных в обсидиан горилл — были прикованы к трем фигурам в центре кровавого круга.

Кай тяжело дышал, его грудь вздымалась, как кузнечные мехи. Он поднял свой окровавленный тесак, готовый закончить начатое. Но Угвей, превозмогая боль, которая пронзала его с каждым вдохом, сделал шаг вперед. Он оперся на свое копье, используя его как посох, и его тень легла на поверженного генерала.

— Битва окончена, Каэл, — произнес Угвей. Его голос был хриплым от дыма и усталости, но в нем звучала незыблемая власть.

— Ты сражался с честью.

Он посмотрел не на генерала, а сквозь него, на тысячи глаз, следивших за ними из тумана.

— Прикажи своим людям сложить оружие. Уведите своих раненых. Уходите. И эта резня прекратится.

Милосердие.

Слово, немыслимое в этом аду. Оно повисло в воздухе, странное и неуместное, как цветок, проросший на поле боя.

Генерал Каэл медленно поднял голову. В его древних глазах не было страха. Была лишь бездонная усталость и тень уважения. Он посмотрел на Угвея, затем на Кая, который стоял, как изготовившийся к прыжку зверь. Он видел перед собой два пути: позор плена или смерть. Но ему предлагали третий — жизнь.

Он колебался. Губы старого воина дрогнули. Он открыл рот, чтобы ответить. Возможно, чтобы согласиться. Возможно, чтобы отказаться.

Никто никогда не узнает.

Потому что Кай не стал ждать.

Для него не было политики. Не было чести проигравшего. Была лишь угроза. Угроза, стоящая на коленях, которая завтра поднимется, соберет новую армию и снова придет за его братом.

Движение было одним, слитным, чудовищно быстрым. Шаг вперед. Взмах.

Камера восприятия Угвея не успела сфокусироваться на самом действии. Он увидел лишь тень. Огромную, изогнутую тень тесака, которая промелькнула в воздухе и упала на спину коленопреклоненного генерала.

Он не услышал крика. Только короткий, влажный, рубящий звук. Звук, с которым мясник разрубает толстую кость.

Что-то теплое и липкое брызнуло Угвею на лицо.

Он медленно моргнул, и капли, смешавшись с дождем, потекли по его щекам, оставляя багровые дорожки.

Генерал Каэл не упал. Его огромное тело просто... осело. Оно тяжело рухнуло ниц, в грязь, а голова, отделившись, покатилась в сторону и с тихим всплеском упала в лужу крови. Глаза, еще мгновение назад полные сомнений, теперь смотрели в серое небо с выражением вечного удивления.

Тишина, которая последовала за этим, была абсолютной. Она была оглушающей.

Угвей медленно, очень медленно повернул голову к брату. Он не чувствовал боли от раны. Он не чувствовал усталости. Он чувствовал лишь ледяную пустоту, разрастающуюся в его груди.

— Он... сдавался, — прошептал Угвей. Голос сорвался. Это был не упрек. Это было констатация факта, в который его разум отказывался верить.

Кай выдернул свой тесак из тела. Он встряхнул его, сгоняя кровь, и посмотрел на Угвея без тени раскаяния. В его глазах была лишь суровая, практичная логика.

— Он бы вернулся с новой армией, — ровным голосом ответил як. Он ткнул кончиком тесака в сторону обезглавленного тела.

— Он бы не успокоился, пока не увидел бы нас мертвыми. Я не убил пленного, брат. Я вырвал корень сорняка. Я спас нас.

Он говорил правду. Жестокую, уродливую, неоспоримую правду войны.

Но Угвей смотрел на него и впервые в жизни видел перед собой не брата. А чудовище.

Победа, добытая такой ценой, на вкус была как пепел.

Обезглавленное тело генерала Каэла еще не успело остыть, когда дисциплина, выкованная годами муштры, рассыпалась в прах. Армия Золотого Императора была идеальным механизмом, но у этого механизма вырвали сердце.

Первым дрогнул знаменосец. Огромный горилла, державший штандарт с изображением золотого дракона, просто опустил его. Древко с глухим стуком ударилось о землю, и знамя, символ их непобедимости, упало в грязь, тут же пропитавшись кровью.

Это стало сигналом.

Паника, до этого сдерживаемая железной волей командира, хлынула по рядам, как прорвавшая плотину река. Один из солдат в черных доспехах, тот, что стоял ближе всех к месту казни, просто развернулся и побежал. Его примеру последовал второй, затем десяток, а затем вся армия, некогда бывшая монолитом, превратилась в обезумевшую, вопящую толпу.

Они бежали.

Они бросали щиты, мечи, спотыкались о тела своих же товарищей, давили раненых. Великая, непобедимая гвардия Цзинь, гордость империи, теперь была не более чем стадом перепуганных животных, ищущих спасения. Их бегство было таким же стремительным и сокрушительным, как и их атака.

Солдаты Угвея, измотанные, раненые, стоявшие на грани полного уничтожения, смотрели на это с тупым недоумением. Они не сразу поняли, что произошло. Они все еще ждали удара, который должен был их добить.

А потом кто-то закричал.

Это не был боевой клич. Это был хриплый, срывающийся вопль, в котором смешались боль, облегчение и чистое, животное торжество выжившего. К нему присоединился второй, третий. И вот уже весь каньон наполнился криками.

Но это не была радость победы.

Это был рев раненых зверей. Солдаты поднимали к небу сломанные мечи, опирались на треснувшие щиты и кричали, выплевывая вместе с воздухом всю боль, весь ужас, всю усталость, накопившиеся за эти бесконечные часы. Они кричали, потому что были живы. Они опускались на колени, рыдая в грязь. Они обнимали друг друга, смеясь истерическим, безумным смехом.

Победа пришла. Но она была уродливой, хромой и пахла смертью.

Угвей не кричал. Он стоял неподвижно, глядя на бегущего врага, на своих ликующих солдат, на обезглавленное тело у своих ног. Он не чувствовал ничего. Пустота в его груди разрослась, поглотив все остальные эмоции. Он поднял взгляд на небо, позволяя дождю смыть с его лица кровь генерала Каэла.

Дождь, который был их проклятием, теперь стал их благословением. Он смывал кровь с доспехов, с земли, с тел. Тысячи маленьких ручейков, окрашенных в багровый цвет, стекали по склонам каньона, собираясь в один большой, мутный поток. Этот поток несся вниз, к реке Хунхэ.

Камера медленно поднимается вверх, отстраняясь от фигур двух генералов, от тел, усеявших землю, как чудовищный урожай. Она летит над полем боя, где дым от догорающих повозок все еще смешивается с туманом. И вот в кадре появляется река.

Хунхэ. Красная река.

Сегодня она оправдала свое название. Воды, некогда бывшие бурыми от глины, теперь были окрашены в густой, ржавый цвет. Дождь смывал кровь тысяч павших, и река несла ее дальше, вниз по течению, как молчаливое свидетельство того, какой ценой была куплена эта победа.

Пейзаж был одновременно ужасен и величественен. Земля, израненная и оскверненная, медленно очищалась водой. Но шрамы останутся навсегда. Как и шрамы в душе тех, кто выжил.

Вечер опустился на каньон не как утешение, а как саван. Небо из водянисто-серого стало иссиня-лиловым, цвета застарелого ушиба. Дождь наконец-то прекратился, но воздух остался тяжелым, пропитанным запахом мокрой земли, остывающего металла и густым, медным привкусом пролитой жизни. Крики давно стихли, сменившись тихими, протяжными стонами раненых, которые разносились в наступившей тишине, словно скорбная песнь.

Две фигуры медленно брели сквозь это поле смерти, силуэты на фоне догорающих остовов повозок.

Угвей опирался на Кая, перекинув руку через его массивные плечи. Каждый шаг был для него пыткой, отзываясь тупой, пульсирующей болью в треснувшем панцире. Он был сломлен. Не только телом. Кай же, несмотря на глубокие порезы на руках и ногах, шел твердо, служа своему брату живой опорой, скалой из потрепанного железа и несгибаемой воли.

Из сумерек им навстречу выскочила маленькая, юркая тень. Сяо. Лемур-летяга, чудом выживший в этой мясорубке, нес в зубах сверток чистых льняных бинтов, которые он, должно быть, вытащил из уцелевшего лекарского сундука. Он подбежал к ним, его огромные глаза были полны тревоги и преданности.

— Он слишком упрям, чтобы умереть, малыш, — пророкотал Кай, его голос был хриплым, но в нем звучали нотки торжества.

— Черепахи живут долго.

— Спасибо, Сяо, — едва слышно выдохнул Угвей, даже не найдя в себе сил улыбнуться.

На полпути к тому месту, где когда-то был их лагерь, Угвей остановился. Он осторожно убрал руку с плеча Кая и посмотрел на свои собственные ладони.

Они дрожали.

Это была не дрожь от холода или усталости. Это был мелкий, непрекращающийся тремор, который шел из самой глубины его существа. Он смотрел на свои руки — руки генерала, руки убийцы, руки, которые сегодня отняли десятки жизней, — и не узнавал их. Он сжал их в кулаки, пытаясь остановить дрожь, но она лишь усилилась.

Победа. Они победили. Но он не чувствовал ничего, кроме этой всепоглощающей, звенящей пустоты. Победа не наполнила его. Она выжгла его изнутри, оставив лишь пепел и горечь.

Кай обернулся, и его лицо было полной противоположностью. Оно сияло. Несмотря на грязь и запекшуюся кровь, несмотря на раны, его глаза горели яростным, почти нечестивым светом. Он был пьян. Пьян адреналином, пьян выживанием, пьян своей силой.

— Ты видел их лица, брат? — хохотнул он, и этот смех прозвучал в тишине кощунственно.

— Ты видел страх, когда их генерал упал? Мы сломали их! Мы сломали хребет Золотому Дракону!

Он шагнул к Угвею, его взгляд уже был устремлен за пределы этого каньона, за пределы этой реки.

— Теперь дорога открыта. Прямо к столице. Прямо к трону Императора.

Угвей молчал. Он просто смотрел на свои дрожащие руки.

Они вошли в то, что осталось от командирского шатра. Полог был сорван, но внутри, на уцелевшем столе, все еще лежала она. Карта. Их мечта, их амбиция, начертанная на куске пергамента.

Кай наклонился над ней, его огромная тень накрыла собой целые провинции. Он провел пальцем по извилистой линии реки, оставляя на карте кровавый след.

— Мы ударим здесь, — начал он, его голос был полон азарта стратега, уже планирующего следующую кампанию.

— Пока они в панике, пока их армия деморализована...

Он замолчал.

С его лба, из глубокой ссадины над бровью, сорвалась одна-единственная капля крови. Густая, темная, почти черная в тусклом свете. Она не упала в грязь. Она упала прямо на карту.

Капля ударилась о пергамент с тихим, едва слышным шлепком, точно в центр того места, где был нарисован столичный город Империи Цзинь. Она мгновенно впиталась, расплываясь алым пятном, которое поглотило изображение дворца, зачеркнуло название города.

Первая отметка на их карте завоеваний была сделана. Не чернилами, а кровью.