Дьявол внутри меня (гет)

«Преступление в высшем обществе — это всегда спектакль. И если жертва достаточно прекрасна, а убийца достаточно остроумен, то даже смерть может показаться искусством.»

Лондон, в ту пору, когда осень уже начинала шептать свои золотые угрозы, встретил Гермиону холодным ветром и дождем, стекавшим по мрачным фасадам Министерства словно слезы Мельпомены над трагедией, еще не сыгранной, но уже написанной в тенях. Величественные часы, эти титанические хранители иллюзии порядка, отбивали час. Пять лет, милостиво отпущенные миру после последнего вздоха Тома Реддла, наложили на город слой спокойствия, столь же тонкий и обманчивый, как позолота на дешевой шкатулке.

Гермиона сидела на жестком диване в приемной министра, ее пальцы судорожно сжимали кожаную папку. До назначенного времени оставалось двадцать минут, и ее

привычка — являться заранее — оборачивалась ныне сущей пыткой. Она в который раз открыла злополучное досье.

Три девушки за последние два месяца.

Фотографии с мест преступлений поражали отнюдь не грубой жестокостью — ее-то как раз и не было. Они ужасали своей извращенной эстетикой. Тела были расположены с театральной неестественностью, словно куклы в гротескном спектакле. Девушки в шелках и кружевах, улыбающиеся с томной невинностью. Красота их была хрупкой, как лепесток орхидеи, и столь же обреченной.

"Флора Роуз"

Девушка с волосами цвета спелой пшеницы и глазами, напоминавшими васильки. Убита в начале прошлого месяца в собственной оранжерее. Девушку нашли на полу, устланном лепестками роз, словно кровавыми следами страсти. Её платье, сотканное из тончайшего кружева, напоминало крылья ангела, упавшего с небес. В её руке, покоилась одинокая роза. Свет, проникающий сквозь окно, играл на её волосах, превращая их в золото, а тени прятались в складках её платья. Лепестки роз, разбросанные вокруг, казались слезами, что оплакивали её судьбу.

"Вивиан Престон"

Волосы светлее на тон, те же голубые глаза и та же фарфоровая бледность кожи. Убита в конце прошлого месяца . В ателье. Девушку нашли среди рулонов шелка цвета морской волны. Её поза излучала безмятежность и глубокую задумчивость, словно она была погружена в сладкие грезы, а не в вечный сон. Шелк переливался под магическими светильниками, создавая иллюзию живой, дышащей воды. Ткань мягко обвивала ее стан, и вся сцена воплощала столь идеальную гармонию и умиротворение, что от этого становилось невыносимо жутко.

"Серена Харрисон"

Убита прошлым вечером в своем будуаре, в особняке на Чистопрудном бульваре. Её фотография была самой свежей. Она полулежала у туалетного столика из слоновой кости, облаченная в пеньюар из опалового шифона, ее пепельные волосы были распущены по плечам. На левом запястье, словно изысканный, но зловещий браслет, четко виднелась тонкая линия. Она была черной, как самая глубокая тушь, и замысловато переплеталась в утонченный символ.

Этот символ был на руках и у предыдущих жертв. После смерти Вивиан, Гермиона сразу же заявила, что убийства связаны, но ее голос утонул в равнодушном гуле министерских коридоров, а символы были списаны на давнюю аристократическую традицию. И вот — новая жертва. Тот же почерк, тот же тщательно подобранный типаж, и вновь этот проклятый символ.

Гермиона пыталась его расшифровать. Она провела бессчетное количество часов в своем кабинете, похожем на лабиринт из стопок книг и пергаментов, погруженная в алхимические трактаты и фолианты по древней символике. Но результаты были тщетны. Да, находились схожие элементы, но все обрывалось на уровне рунических начертаний. Ни один из известных символов не предназначался для нанесения на человеческое тело. В том что это был именно алхимический символ, а не метка Гермиона была уверена. Они разные. Похожие, но… разные. У первой — нечто, напоминающее едва распустившийся бутон. У второй — больше смахивало на шип. У третьей… здесь было сложнее, символ не читался прямо. Он был одновременно схожим с десятками известных знаков, но при этом не соотносился с первыми двумя.

Гермиона с глухим стуком захлопнула папку и потёрла переносицу. Ей нужна помощь, пусть она и не хотела этого признавать. Если министр согласится с тем, что дела связаны, и передаст все под ее контроль, дышать станет хоть немного легче. Появятся ресурсы, полномочия, доступ к архивам… Она вновь бросила взгляд на часы. Десять минут. Гермиона откинулась на спинку дивана, позволив голове коснуться прохладной стены, и закрыла глаза, пытаясь прогнать назойливые образы девушек.

— Гермиона!

Голос прозвучал как выстрел в гробовой тишине приемной. Она вздрогнула от неожиданности. К ней быстрыми шагами направлялись Гарри и Рон.

— Еще чуть-чуть, и вы бы опоздали, — устало проговорила девушка, поднимаясь навстречу друзьям.

— Ну, успели же, — саркастично, задыхаясь, бросил Рон, останавливаясь перед ней и опираясь руками на колени. Его рыжие волосы были растрёпаны, а лицо раскраснелось от быстрой ходьбы. — Кто-то решил, что срочное совещание — это прекрасный повод устроить забег по всем этажам Министерства.

Гарри, подошел молча. Он взял папку из рук Гермионы, его пальцы скользнули по прохладной коже обложки.

— Это то о чём ты писала? — спросил он без предисловий, его зеленые глаза изучали ее уставшее лицо. — Внизу, говорили, будто Шеклболт дал делу ход.

— Говорили, но не факт, — вздохнула Гермиона, с облегчением передавая досье. — Он созвал нас, чтобы выслушать. Снова.

Рон выпрямился, с любопытством заглядывая через плечо Гарри в раскрытую папку. Его легкая улыбка мгновенно исчезла, сменившись гримасой отвращения.

— И они до сих пор считают, что это просто несчастные случаи?

— Они считают, что это трагические совпадения, — с горечью ответила Гермиона. — И что этот символ — всего лишь дань моде, не имеющий к убийству прямого отношения, — ее палец ткнул в три фотографии, выстроенные в ряд. — Но это один и тот же почерк. Одна и та же рука. Это спектакль. Как бы плохо это ни звучало.

Гарри медленно перелистывал страницы.

— Я бы назвал это демонстрацией, может быть послание. — он поднял на Гермиону взгляд. — Ты смогла его расшифровать?

— Он не поддается обычной классификации, — с отчаянием ответила Гермиона поправляя выбившуюся прядь волос. — Это не чистая руника, не алхимия в ее классическом понимании. Это гибрид. Нечто личное. Я думаю... — она запнулась, с трудом выговаривая то, что давно крутилось в голове. — нам нужен эксперт. Тот, для кого символ — не просто знак, а язык.

Рон непонимающе взглянул на подругу.

—Ты о ком? Смит из Отдела Тайн? Он вроде бы увлекается…

—Нет, Рон, — перебила его Гермиона, глядя прямо на Гарри, словно ища в его глазах поддержки. — Его знания поверхностны. Мне нужен тот, кто видит красоту в сложности и разбирает магию на молекулы. Я не знаю.

Тишина, повисшая после этих слов, была оглушительна. Гарри не отрываясь, с беспокойством смотрел на Гермиону. Она выглядела безумно уставшей. Волосы собраны в небрежный пучок, а в покрасневших глазах читается отпечаток не одной бессонной ночи. Она в помятой рубашке, больше похожа на призрака, чем на одного из лучших работников министерства. Свободной рукой он дотрагивается до её плеча.

— Мы что-нибудь придумаем, ладно? — он следит за тем, как подруга слабо кивает. В голове рождается идея. Она рискованна. "Он" может отказаться, но также может и согласиться. Ради вызова. Ради уникальности задачи. Ради того, чтобы доказать свое превосходство. Стоит попробовать.

Дверь в кабинет министра с тихим щелчком открылась. Секретарь, строгая женщина в очках в роговой оправе, бросила на них бесстрастный взгляд.

—Министр ждет вас.

Гермиона глубоко вздохнула, выпрямилась и взяла папку у Гарри. Ее глаза загорелись решимостью.

—Идем.

Рон пробормотал что-то неразборчивое под нос, поправил мантию и последовал за ней. Гарри на мгновение задержался. Что-то щелкнуло в его памяти — смутное, неуловимое. Он покачал головой, отгоняя наваждение, и шагнул вслед за друзьями в кабинет.

Пространство радикально отличалось от суеты и помпезности коридоров. Здесь царила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине из черного мрамора и тихим ходом маятника старинных напольных часов. Еще немного и эти хранители времени будут преследовать Гермиону в кошмарах. Воздух был густым, пропахшим старыми книгами, дорогим виски и табаком. Кингсли сидел за массивным письменным столом из темного дерева, заваленным пергаментами. Он не выглядел министром — по крайней мере, в данный момент. В своей темно-бордовой мантии он скорее напоминал философа или профессора, размышляющего над вечными вопросами бытия.

— Рад вас видеть, — его бархатный бас заполнил комнату. — Присаживайтесь. Извините за столь мрачный прием, но некоторые мысли требуют определенной атмосферы. — он жестом указал на глубокие кожаные кресла перед камином.

Гермиона положила злополучную папку на стол.

— Вы ознакомились с материалами, сэр? — начала она без предисловий, ее голос прозвучал чуть резче, чем планировалось.

Кингсли медленно перевел усталый взгляд от пламени камина на папку, а затем на Гермиону.

—Ознакомился, — ответил он просто. Его взгляд вновь скользнул по папке. — Уже месяц у меня перед глазами мельтешат. Ужасающие случаи.

— Это не просто «случаи», — подал голос Рон. — Это же очевидно! Один и тот же почерк! — он порывисто открыл папку и выложил фотографии. Три прекрасные, безжизненные лица, три изысканно инсценированные смерти смотрели на них с полированной поверхности стола. — Один и тот же символ!

Министр вздохнул и наклонился, внимательно, без поспешности, изучая снимки.

— Почерк. Да, возможно, — согласился он. — Сходство, глупо отрицать. Но этот символ. — он ткнул пальцем в замысловатый узор на запястье. — Мисс Грейнджер, я читал ваши отчеты. Вы утверждаете, что это алхимический знак. Но эксперты из Отдела Тайн…

— Эксперты из Отдела Тайн, с позволения сказать, смотрят на магию как бухгалтеры на счеты, сэр! — вспыхнула Гермиона, ее щеки залил румянец. — Они ищут известные им паттерны! Но это — нечто новое! Это гибрид. Убийца — не просто маньяк, он — творец. Он развивается, усложняет, как художник оттачивает стиль! Посмотрите! — она быстрым движением выстроила фотографии в хронологическом порядке. — Бутон… шип… Это уже не просто цветок, это — лабиринт! Он ведет нас, он показывает свой рост, свою одержимость!

Кингсли слушал ее, его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине глаз вспыхивали искры интереса.

— Как я понимаю вы предлагаете, — после небольшой паузы произнес Шеклболт — завести единое дело? Объединить ресурсы?

— Именно так, — выдохнула Гермиона, опускаясь в кресло. Вся ее энергия, казалось, иссякла в этой вспышке.

Снова повисла тишина. Ужасная гнетущая тишина. Камин потрескивал. Маятник часов отсчитывал секунды. Кингсли медленно покачал головой, и в груди у троицы похолодело.

— Семьи жертв. Они требуют результатов, но они же... — он сделал многозначительную паузу, — крайне щепетильны в вопросах репутации. Официальное объявление о серийном убийце... Это вызовет панику. Истерию.

— То есть вы хотите позволить ему убивать дальше? Ради спокойствия толпы? — в голосе Гарри прозвучал гнев и нотка разочарования. Он не повышал тона, но его тихий, ровный голос прозвучал громче любого крика.

— Нет, Гарри, — министр посмотрел на него. — Мы позволим вам работать. Тихо. Без лишнего шума. Официально дела останутся разделены. Неофициально вы получите все полномочия и ресурсы, доступ к любому эксперту, которого сочтете нужным. — его взгляд скользнул по их лицам, задерживаясь на мгновение дольше на Гермионе. — Я предоставлю вам полную свободу действий и прикрою спину перед Советом и прессой.

Он кивком дал понять, что аудиенция окончена. Рука Гермионы уже лежала на медной ручке, когда голос министра остановил их.

— И, мисс Грейнджер? — она обернулась. Кингсли сидел все в той же позе, но его выражение лица смягчилось. — Будьте осторожны. У меня есть предчувствие, что вы играете с огнём.

— Сделаю всё, что в моих силах.

Дверь закрылась, оставив их в прохладной тишине приемной. Трио молча переглянулось. Они выиграли этот раунд. Если это можно было назвать победой.

«Дырявый Котел» встретил их знакомым гулом — грубоватой симфонией: звона кружек, возгласов, запаха жареной картошки, дешевого эля и вечной, въевшейся в дерево влажности. Они заняли угловой столик, утопавший в глубокой тени, словно специально созданный для тайных сделок и неловких признаний. Гулкая какофония паба, столь далекая от давящей, вылизанной тишины Министерства, действовала отрезвляюще, почти милосердно. Здесь, среди этого непритязательного хаоса, дышалось хоть чуточку легче.

Гермиона устало откинулась на спинку грубого деревянного стула, позволив напряжению последних часовы отпустить ее плечи. Впервые за долгое время её острый, всегда стремившийся к порядку ум не видел четкого плана. Разобрать бумаги? Она знала их наизусть. Проверить факты? Они упирались в тупик. Обратиться к знакомым алхимикам? Их знания были поверхностны, как детские каракули на полях великого гримуара. Победа, одержанная в кабинете Шеклболта, даровавшая им секретные полномочия, внезапно показалась не триумфом, а новой, куда более тяжелой ношей — полной и безраздельной ответственности за невидимого монстра, чье искусство было соткано из смерти.

Напротив нее Гарри молча вертел в длинных пальцах бокал с огневиски. Янтарная жидкость медленно струилась по стенкам стекла, оставляя на них золотистые следы, подобные слезам, и вновь собиралась внизу. Казалось, он искал ответы в этих переливах, в самой сути огня, заключенного в напитке, но находил лишь отражение.

— Ну что же, — нарушил молчание Рон, с наслаждением отпивая большой глоток пенистого эля и вытирая рот тыльной стороной ладони. — Победа так победа. У нас есть полномочия и ресурсы. С чего начнём? Снова отправимся в архив? Перекопаем всё заново?

Гермиона молча покачала головой, не отрывая взгляда от темной, исцарапанной столешницы. Кончик ее указательного пальца бессознательно выводил на липкой поверхности тот самый замысловатый, зловещий символ.

— Архив — это тупик. — медленно, почти устало произнесла она, всё еще глядя на дерево, словно пытаясь прочесть в его волокнах разгадку. — Нам нужен свежий, незашоренный ум.

— Хм... Есть идеи? — Рон попытался вложить в голос легкость, но получилось неубедительно. — Я слышал о каком-то чудаке из Отдела Тайн. Вроде адекватный, не как все эти жуткие теоретики. — его попытка вернуться к чему-то нормальному, бытовому, повисла в воздухе тяжелой, неестественной бутафорией.

Тишина, наступившая в ответ, была густой и неловкой. Она давила на уши, звенела в висках, смешиваясь с общим гулом паба в какой-то дизгармоничный аккорд. Тишина — самый коварный собеседник. Она может даровать утешение, но может и добить, обнажив все страхи.

Гермиона закрыла глаза. Перед ней стоял образ идеального кандидата — ясный, как алмаз, и столь же неприятный. Обратиться к нему было сродни самоубийству.

Гарри, наконец, поставил не тронутый стакан на стол с тихим стуком. Звук заставил Гермиону открыть веки. Поттер смотрел на нее через стол, и в его зеленых, слишком старых для его возраста глазах, прикрытых стеклами очков, читалось не только беспокойство, но и тень сложившегося решения.

— У меня есть идея, — начал он осторожно, поправляя очки. — Его работы по трансмутации сложных органических соединений… они революционны. Он опубликовал трактаты о символах, которые большинство алхимиков сочло бы ересью или безумием. Включая запрещённые адаптации Великого Делания. Если кто и способен прочесть смысл в этих чернильных тенях на коже, так это он.

Гермиона слушала, нервно постукивая ногтем по дереву. Их мысли шли по одной, тревожной колее. Лучше Малфоя кандидата не существовало. Но эта мысль была горче полыни.

— Он… он единственный, кто получил премию Фламеля за последние пятьдесят лет? — тихо, с надеждой, что услышит отрицание, спросила она, всё еще цепляясь за призрачную возможность иного выбора.

Гарри молча кивнул, не отводя от нее взгляда.

— О ком вы, чёрт возьми, говорите? — не выдержал Рон. — Можно меня, простого смертного, как-то просветить?

— Малфой, — имя прозвучало из уст Гермионы тихо, но чётко, словно приговор. Она повернулась к Рону, и на её усталом лице промелькнула кривая полуулыбка.

Рон издал стон, похожий на предсмертный хрип, и уронил голову на сложенные на столе руки.

— Вы издеваетесь? Скажите честно? С ним же невозможно работать, он…

— Он является, без малейшего преувеличения, ведущим алхимиком и колдомедиком Великобритании, — перебила его Гермиона. Её голос был ровен и холоден, как скальпель.

— Он также виртуоз язвительных замечаний и владелец взгляда, от которого хочется применить «Фурункулус»! — пробурчал Рон, поднимая покрасневшее лицо.

— Но он не глуп, — твёрдо парировал Гарри. — И он не откажет. — он сделал наконец глоток огневиски, и напиток, казалось, добавил уверенности его тихому голосу. — Не сможет. Для него это будет вызов. Сложнейшая шахматная задача, где фигуры — живые люди, а правила пишутся кровью.

Рон откинулся на спинку стула, скептически, почти с вызовом глядя на друга.

— Или он просто рассмеётся нам в лица, заявит, что мы страдаем посттравматическим бредом и жаждем сенсаций. После всего, что было... — он махнул рукой, не в силах подобрать слова.

— После всего, что было, он — единственный, кто способен распутать этот гордиев узел, — парировала Гермиона. Её взгляд устремился в заоконную мглу, где огни фонарей расплывались в лужах, словно акварельные кляксы на грязном холсте. Усталость внезапно отступила, смытая внезапной волной лихорадочной, почти болезненной сосредоточенности. — Он мыслит иначе, — резко повернулась она к друзьям, и в её глазах горел странный огонь. — Не прямолинейно. Он мыслит лабиринтами. По крайней мере, раньше мыслил.

Последнюю фразу она произнесла гораздо тише, словно сомневаясь в собственных словах. Гарри, не сводивший с неё пристального взгляда, накрыл её холодную, сжатую в кулак руку своей. Теплота его ладони была неожиданной и на мгновение отрезвляющей.

— Я поговорю с ним, — сказал он просто, и в его тоне не было места возражениям. Гермиона быстро, почти судорожно кивнула.

— Ну, допустим, он согласится. — не сдавался Рон, отхлебывая эль. — И что это нам даст? Расшифровку? Источник?

—Мотивы, — отрезал Гарри, убирая руку. — Что это месть? Ритуал? Или просто извращённое эстетство.

— Блестяще, — с сарказмом фыркнул Рон. — Он, наверное, сам такие символы в свой дневник зарисовывает для развлечения.

Гарри не удостоил это ответом. Гермиона грустно усмехнулась и посмотрела на часы.

—Ладно, — она поднялась, отряхивая платье от несуществующих крошек. — Давайте расходиться. Уже поздно. Гарри, тогда завтра ты встретишь с Др… — она запнулась, словно имя застряло у нее в горле, — с Малфоем?

— Да, — Гарри допил огневиски одним глотком и встал. — Я договорюсь.

—Я всё ещё считаю, что это ужасная идея, — мрачно провозгласил Рон, поднимаясь следом.

—Твое право на мнение мы не оспариваем, — слабо улыбнулась Гермиона, надевая плащ. — Встретимся в Министерстве. Надеюсь с хорошими новостями.

Они вышли на улочку, омытую ночным дождем. Холодный воздух обжег легкие. Рон, ворча что-то себе под нос, первым исчез с характерным хлопком. Гарри задержался на секунду, кивнув Гермионе на прощание, и тоже растворился в темноте. Она осталась стоять одна под ржавым козырьком «Дырявого Котла», вдыхая сырой, пропитанный угольным дымом и тайной воздух Лондона. Тяжесть разговора, образы мертвых девушек, неприятная необходимость визита к Малфою — всё это сплелось внутри в тугой, болезненный клубок. Город вокруг жил своей ночной жизнью: где-то звенели трамваи, разговаривали прохожие, в окнах зажигались и гасли огни. Но для Гермионы всё это внезапно стало фоном, смутным и неясным. Она переместилась домой.

Трансгрессия не принесла облегчения, лишь сменила декорации. Её квартитра встретила её гробовой, почти осязаемой тишиной, нарушаемой лишь мерным тиканьем часов на каминной полке. Включенный свет не поборол мрак, а лишь подчеркнул его, отбросив длинные, искаженные тени от строгой, почти аскетичной мебели. Взгляду не за что было зацепиться — ни безделушек, ни картин, ни следов личной жизни. Это было пространство для существования, а не для жизни.

Сбросив плащ в прихожей и скинув каблуки, Гермиона босиком, ощущая холод полированного паркета, прошла прямиком в спальню. Её движения были резкими, почти порывистыми, лишенными обычной плавности. Она остановилась у высокого стеллажа, доверху забитого книгами, и её взгляд, выхвативший нужный том, стал остекленевшим. Небольшая, уже почти разваливающаяся книга будто сама прыгнула в её протянутую руку.

С тяжелым сердцем она перенесла её в гостиную, расчистила на столе пространство среди аккуратных стопок бумаг, словно готовя алтарь для некоего таинства. Глубокий, прерывистый вздох вырвался из её груди. Пальцы, обычно такие уверенные, теперь дрожали, когда она коснулась шершавой, потрепанной кожи переплета, провела по гладким, потускневшим от времени инициалам, вытесненным на обложке.

Воспоминания. Они коварны. Они подстерегают в тишине, набрасываются по ночам, терзая душу когтями «что если» и «почему». Они заставляют страдать, переживая всё снова и снова.

Гермиона, преодолевая внутреннее сопротивление, принялась медленно, с почти болезненной осторожностью перебирать пожелтевшие, пахнущие пылью и стариной страницы. Перед ней проплывали заметки с последних курсов, черновики заклинаний, сложные схемы, юношеские рассуждения о жизни, о магии, о долге. Среди чужого, но до боли знакомого, отточенного подчерка она узнавала и свои собственные пометки на полях — след давнего, невероятного интеллектуального диалога. На глазах, предательски затуманивая зрение, навернулись слезы. И тогда из глубины переплета, как опавший осенний лист, выпорхнул тот самый листок. Хрупкий, с пожелтевшими краями. Простая, ясная надпись: «Любое великое дело начинается с малого. Не забывай об этом». И под ней уверенные, изящные инициалы: D.M.

Сердце её учащенно забилось, громко стуча в абсолютной тишине комнаты. Она почти физически ощутила, как две нити — прошлая, тонкая и почти порванная, уходящая в туман восьмого курса, и настоящая, липкая и кровавая — начали медленно, неумолимо скручиваться, сплетаясь в один жуткий, удушающий жгут. Ей вдруг стало ясно, визит Гарри к Малфою — не начало. Это возвращение. Возвращение к чему-то, что началось давным-давно.