Моя Геройская Академия: Искра в Пепле (гет)

БЛОК 1: ПОСЛЕДНИЕ МИНУТЫ ДЕТСТВА

Солнце в то утро не просто светило — оно затапливало гостиную густым, почти осязаемым золотом. Частички пыли танцевали в лучах, словно крошечные духи, замершие в ожидании чуда. Мир для четырехлетнего Изуку Мидории ограничивался периметром мягкого бежевого ковра, но в его воображении здесь, среди ворсистых дюн, разворачивалась битва за судьбу человечества.

В его маленькой, еще пухлой ладошке лежал бог.

Это была фигурка Всемогущего — «Silver Age Edition», редкая серия, которую мама чудом нашла на распродаже. Но для Изуку коллекционная ценность не значила ничего. Важно было другое: краска на носу героя стерлась до серого пластика, а желтый плащ, когда-то яркий, теперь был покрыт сетью микротрещин. Это были шрамы. Знаки того, что Герой №1 прошел через тысячи битв — от падения в каньон между диваном и креслом до спасения утопающих в ванной.

— Не бойся, гражданин! — пискнул Изуку, стараясь придать голосу неестественную, рокочущую глубину, подражая басу из телевизора.

Его горло запершило от натуги, но он не обратил внимания.

«Злодей» — нагромождение диванных подушек, зловеще нависающее над плюшевым зайцем с оторванным ухом — казался несокрушимым. Изуку нахмурился. Его зеленые глаза, огромные и влажные, сузились в концентрации. Он чувствовал, как внутри, где-то в животе, сворачивается тугой комок ожидания.

«Сейчас. Вот сейчас», — подумал он.

Он набрал полные легкие воздуха, раздувая щеки, и резко выдохнул, надеясь увидеть хотя бы искорку, хотя бы крошечный язычок пламени, как у папы.

Ничего. Только теплый воздух и слюна.

Изуку не расстроился. Ни капли. Он знал: сила просто копится. Она, как кетчуп в новой бутылке, нужно просто сильнее потрясти.

— СМ-А-А-А-Ш! — взвизгнул он, обрушивая пластикового идола на подушечную гору.

Удар был сокрушительным. Подушки рухнули, поднимая облачко пыли. Заяц был спасен. Изуку выпрямился, поднимая фигурку над головой. Пластик был теплым от его ладони, почти живым. Он чувствовал каждую зазубрину на литом мускулистом теле игрушки.

— Ха-ха-ха! — смех вырывался из него пузырьками счастья.

— Почему? Потому что я здесь!

В этот момент мир был идеальным. Абсолютным. В воздухе висел густой, сладкий аромат ванили и горячего сахара — мама пекла печенье. Этот запах обволакивал, обещая безопасность, обещая, что после подвига героя ждет награда. Изуку стоял посреди разгромленной гостиной, в своих любимых красных кедах, которые были ему чуть велики, и верил.

Верил так сильно, что это почти причиняло физическую боль.

Он не знал, что это последний день, когда слово «будущее» не вызывает у него страха. Он просто стоял в луче света, сжимая в руке потертого бога, и ждал, когда мама позовет его, чтобы разделить эту победу.

Звук шагов за спиной заставил его обернуться, сияя улыбкой, готовой затмить само солнце.

— Мама! Ты видела?! Я спас его!

— Я видела, милый! Ты был... очень храбрым.

Голос Инко не дрогнул. Она научилась этому мастерству за последние полгода — накладывать слой глянцевой, материнской уверенности поверх вязкого, холодного страха, который поселился у неё в желудке. Она стояла в дверном проеме, вытирая руки о передник. Запах ванили, который ещё минуту назад казался уютным, теперь отдавал чем-то приторным, почти удушливым.

Изуку сиял. Он стоял посреди руин из диванных подушек, грудь вздымалась от восторга, а в глазах плескалась такая чистая, незамутненная вера в собственное величие, что Инко захотелось зажмуриться.

Она не стала наклоняться за упавшей диванной подушкой — бархатной, темно-зеленой, лежащей у ног сына как поверженный враг. Вместо этого она привычно потянулась сознанием. Это было странное, интимное ощущение, похожее на фантомную мышцу, растущую прямо из солнечного сплетения. Невидимая струна натянулась, завибрировала в воздухе, и подушка, лениво кувыркнувшись, поплыла к её руке.

«Притяжение малых объектов».

Скучная, бытовая магия. Удобно, чтобы поднять упавшую ручку или притянуть пульт от телевизора. Никаких молний, никаких взрывов. Просто тихая полезность.

Подушка мягко ткнулась ей в ладонь. Инко сжала ткань пальцами, чувствуя под бархатом жесткость набивки. Сжала слишком сильно, до белых костяшек.

В детском саду «Альдера» уже началась эпидемия чудес. Мицуки звонила вчера, захлебываясь от гордости: маленький Кацуки случайно взорвал любимую вазу, просто чихнув. Его ладони искрили, пахли жженой карамелью и нитроглицерином. Другие дети левитировали кубики, меняли цвет волос или отращивали жабры во время купания.

А Изуку... Изуку просто дышал.

Она смотрела на сына, который теперь пытался поставить фигурку Всемогущего в героическую позу на краю журнального столика. Он был совершенен. Его веснушки, рассыпанные по щекам созвездиями, его непослушные зеленые кудри, его смех. Но в мире, который сошел с ума от генетической лотереи, совершенства было недостаточно. Нужно было быть особенным.

— Мам, а когда мы пойдем? — Изуку поднял на неё глаза.

— Доктор скажет, какой я? Огненный, да?

Инко почувствуя, как улыбка на её лице становится гипсовой, тяжелой.

— Конечно, Изуку. Может быть, огненный. Как папа.

Ложь горчила на языке. Хисаши... Его огненное дыхание было мощным, опасным. Изуку же был таким хрупким. Если сила проявится, не разорвет ли она это маленькое тело? Но ещё страшнее была другая мысль, которую Инко гнала от себя по ночам, глядя в потолок.

Мысль о тишине. О пустоте.

Она видела, как воспитатели смотрят на «поздних». Смесь жалости и брезгливости, как на бракованную технику, которую забыли списать. Мир героев был жесток к тем, кто оставался в зрительном зале.

За окном солнце внезапно померкло. Золотой свет в гостиной сменился серым, пыльным полумраком — тяжелая туча наползла на город, предвещая скорый ливень. Тени в углах комнаты сгустились, и фигурка Всемогущего в руках сына вдруг показалась не символом надежды, а маленьким, одиноким куском пластика против огромного, равнодушного мира.

Инко отбросила подушку на диван. Движение вышло резким, нервным. Ей нужно было действовать. Заполнять паузы, чтобы не думать.

— Иди сюда, герой, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал бодро.

— Нам пора собираться. Мы же не хотим опоздать к доктору Цубасе?

Она протянула к нему руки, и Изуку бросился в её объятия, теплый, живой, пахнущий детским шампунем и печеньем. Инко прижала его к себе, зарываясь носом в его макушку.

«Пожалуйста, пусть там что-то будет, — взмолилась она про себя, обращаясь к кому угодно, хоть к самому Всемогущему. — Пусть это будет хоть самая бесполезная мелочь. Хоть способность менять цвет глаз. Только не пустота. Не делай его изгоем».

Но в глубине души, там, где жила интуиция матери, холодный сквозняк уже начал задувать свечи надежды.

Коридор квартиры Мидория был узким, пахнущим лимонным полиролем и обувным кремом — запах нормальности, который Инко старательно поддерживала. Но сегодня этот уют казался хрупким, как яичная скорлупа.

— Вжик!

Звук липучек прозвучал в тишине прихожей неестественно громко, словно разрываемая ткань. Изуку не мог устоять на месте. Он переминался с ноги на ногу, заставляя подошвы новых кед скрипеть по линолеуму.

Это были они. Его первые настоящие «геройские» ботинки. Ярко-красные, высокие, с толстой белой подошвой, они казались огромными на его тонких лодыжках. Изуку настоял именно на этом цвете, потому что в одном из старых интервью Всемогущий сказал, что красный — это цвет, который видно сквозь дым и пыль. Цвет спасения.

— Стой смирно, Изуку, — пробормотала Инко, пытаясь застегнуть верхнюю пуговицу его куртки. Её пальцы были холодными, движения — дергаными, лишенными привычной мягкости.

Но Изуку был сгустком кинетической энергии, которую невозможно удержать пуговицами. Он смотрел на свои ноги, завороженный тем, как круто выглядят красные носы кед.

— Мам! — выдохнул он, и слова посыпались из него, как искры.

— А доктор Цубаса скажет сразу? Прямо сегодня? А если это огонь? Как у папы? Я смогу дышать огнем? Я тогда буду зваться «Дракон»! Или нет... «Огненный Кулак»!

Руки Инко замерли на воротнике его куртки.

Имя мужа повисло в тесном пространстве прихожей тяжелым, удушливым облаком. Хисаши. Человек, который «работает за границей». Человек, чьи письма приходили редко и без обратного адреса, а переводы на счет были слишком щедрыми для простого служащего. Его причуда была мощной, разрушительной, хищной. Огонь, сжигающий кислород.

Инко медленно отвела взгляд. Её глаза скользнули по вешалке, по зонтам, упершись в темный угол, где тень казалась гуще всего. Она вспомнила запах гари, который иногда исходил от одежды Хисаши, когда он возвращался. Запах пепла и тайны.

— Может быть, Изуку, — её голос стал тонким, ломким, как сухая ветка. Она не смотрела на сына. Она смотрела сквозь него, в пугающую перспективу наследственности.

— А может... может, ты будешь летать. Или притягивать вещи. Как я. Это ведь... безопаснее.

— Летать тоже круто! — согласился Изуку, не заметив перемены в её тоне. Для него мир всё ещё был шведским столом чудес, где каждое блюдо — вкусное.

Он развернулся и схватил свой рюкзак.

Это был ярко-желтый, кислотный прямоугольник нейлона с нашивкой «UA» (которую Инко пришила сама прошлой ночью, исколов пальцы). Когда Изуку закинул его на плечи, он стал похож на маленький ходячий светофор. Желтый рюкзак, красные ботинки — он был пятном света, кричащим о жизни.

Инко открыла входную дверь, и реальность ударила им в лицо.

Контраст был физически болезненным. За порогом их теплого мирка небо уже налилось свинцом. Тяжелые, брюхатые дождем тучи низко висели над районом Мусутафу, стирая краски, превращая город в черно-белую гравюру. Ветер швырнул в лицо горсть мелкой, колючей пыли.

На фоне этой наступающей серости, на фоне бетона и асфальта, желтый рюкзак Изуку казался не просто ярким. Он казался уязвимым. Как канарейка в угольной шахте, которая ещё поет, не зная, что воздух уже отравлен.

— Идем, — сказала Инко, раскрывая зонт, хотя дождь ещё не начался. Ей просто нужно было что-то, что отделит их от этого неба.

Изуку шагнул за порог, и его красные кеды впервые коснулись уличной грязи.

Метрополитен Мусутафу встретил их не привычным стуком колес, а низкочастотным, вибрирующим гулом, от которого зудели зубы. Это была утроба зверя, переваривающего миллионы судеб.

Вагон, в который их внес поток мокрых зонтов и плащей, напоминал отсек космического корабля, спроектированный безумным архитектором. Здесь геометрия человеческого тела была лишь рекомендацией, а не правилом.

Изуку, едва успев заскочить внутрь, тут же отлип от материнской руки и прижался носом к холодному, запотевшему стеклу. Его дыхание оставляло на поверхности белые пятна, которые он тут же нетерпеливо стирал рукавом куртки.

— Не прижимайся так, там грязно, — слабо запротестовала Инко, но её голос утонул в механическом шуме.

Мир внутри вагона был адаптирован под новую реальность с грубой, утилитарной эффективностью. Слева от них, занимая пространство трех обычных сидений, располагалась «Зона Г» — усиленная платформа для граждан с гигантизмом. Сейчас там дремал мужчина с кожей, похожей на потрескавшийся асфальт; его колени, толщиной с телеграфный столб, упирались в потолок, а каждый выдох напоминал работу парового молота.

Чуть дальше, на местах для мутантов гетероморфного типа, сидела девушка-лиса. Она нервно листала ленту в смартфоне, пока её пушистый, рыжий хвост, продетый в специальный слот в спинке кресла, нервно дергался, задевая ноги стоящих пассажиров. Никто не обращал внимания. Чудеса стали рутиной. Магия стала бытом, пахнущим мокрой шерстью, озоном и дешевым кофе.

Над головами пассажиров, там, где раньше была схема линий, теперь пульсировали жидкокристаллические экраны. Реклама была агрессивной, яркой, бьющей по нервам.

«Ваш дом — ваша крепость? Только если он застрахован!» — кричал с экрана улыбающийся мужчина в синем костюме, стоящий на фоне дымящихся руин.

«Страховая группа "Эгида". Покрытие ущерба от злодеев класса B и выше. Скидка 20% при семейном тарифе. Не дайте кризису обанкротить ваше будущее!»

Изуку не смотрел на экраны. Его взгляд был прикован к серой панораме города, проносящейся за окном. Поезд вырвался из туннеля на эстакаду, и Мусутафу развернулся перед ним бесконечным лабиринтом бетона и стали.

И вдруг серость разорвало вспышкой.

— Мама! Смотри! — взвизгнул Изуку, тыча пальцем в стекло так сильно, что ноготь побелел.

В паре кварталов от путей, над крышами офисных зданий, поднимался столб жирного, черного дыма. Он выглядел как чернильное пятно на серой бумаге неба. Но не дым привлек внимание мальчика.

Там, балансируя на пожарной лестнице, стояла фигура в ярко-красном, похожем на скафандр костюме. На спине героя ревел массивный бак, а из рукавов вырывались струи воды под таким чудовищным давлением, что казалось, они режут воздух.

— Это Бэкдрафт! — закричал Изуку, перекрывая шум поезда.

— Это Бэкдрафт, Водный Герой! Смотри, как он контролирует напор!

Вода ударила в огненную пасть здания. Пар взметнулся белым грибом, на секунду скрыв героя из виду. Это было красиво. Это было похоже на танец стихий, на ожившую страницу комикса.

Изуку видел подвиг. Он видел яркие цвета костюма, блеск воды, героическую позу.

Инко, стоявшая за его спиной и державшаяся за поручень побелевшими пальцами, видела другое. Она видела, как от удара взрывной волны вылетают стекла на нижних этажах. Видела, как фигуру героя шатнуло, когда обрушилась часть горящей стены. Она видела хаос, разрушение и смертельную опасность, которая продавалась в вечерних новостях как развлечение.

— Да, милый... Очень здорово, — прошептала она, инстинктивно кладя руку на плечо сына, словно пытаясь оттянуть его от окна, от этого мира, где пожары тушат люди в костюмах, а не дождь.

Поезд дернулся, набирая скорость, и сцена битвы смазалась, исчезла за поворотом, уступая место бесконечным рядам серых многоэтажек.

Изуку всё ещё смотрел назад, его глаза горели отраженным огнем, которого уже не было видно. Он не заметил, как экран над его головой сменил картинку, показывая сводку происшествий: «Рост преступности в районе Камино. Полиция рекомендует избегать прогулок после заката».

— Следующая станция: Район Джаку. Клинический центр, — бесстрастно объявил механический голос, возвращая их с небес на землю.

Район Джаку встретил их тишиной. Не той умиротворяющей тишиной спальных кварталов, где слышен шелест шин и детский смех, а вакуумной, давящей пустотой промышленной зоны. Здесь воздух был плотнее, он пах не выпечкой и дождем, а мокрым бетоном, антисептиком и чем-то едва уловимым, металлическим — словно кто-то забыл горсть старых монет в стакане с водой.

Они вышли из подземного перехода, и город навалился на них всей своей архитектурной тяжестью.

Здание Клиники Общей Медицины Джаку не пыталось быть приветливым. Это был монолит. Громадный, серый зиккурат из необработанного бетона, пронзающий низкое небо. Окна-бойницы, узкие и темные, смотрели на улицу слепыми провалами, отражая лишь свинцовые тучи. Никаких веселых рисунков на стенах, никаких клумб с цветами, которые обычно украшают педиатрические отделения. Только функционализм, возведенный в абсолют.

На фасаде, прямо над массивными автоматическими дверями, висел логотип: стилизованное крыло, вписанное в медицинский крест. Но в этом крыле не было легкости полета. Его острые, рубленые грани напоминали скорее лезвие хирургического скальпеля или зазубренный костяной гребень.

— Мам? — голос Изуку прозвучал тихо, почти шепотом.

Его энтузиазм, еще минуту назад бурливший в вагоне метро, испарился, разбившись о серую стену реальности. Он замедлил шаг. Его красные кеды, такие яркие и дерзкие дома, здесь казались неуместными, как клоунский нос на похоронах.

Инко почувствовала, как маленькая ладонь сына сжалась в её руке. Сжалась крепко, до боли, ища защиты. Она посмотрела вниз. Изуку не смотрел на здание. Он смотрел на свои ноги, и его плечи, обтянутые желтым нейлоном рюкзака, слегка ссутулились. Он чувствовал это. Животным чутьем ребенка, который еще не разучился слышать мир, он понимал: это место не дарит чудеса. Оно их препарирует.

— Всё хорошо, Изуку, — солгала она. Ложь далась ей труднее, чем обычно. Слова застряли в горле, царапая гортань.

Шлеп.

Первая капля дождя упала на асфальт прямо перед носками её туфель. Темная, жирная клякса на пыльном бетоне.

За ней последовала вторая. Третья. Небо, наконец, не выдержало собственной тяжести и прорвалось. Дождь здесь был холодным, ледяным, словно он падал не из облаков, а просачивался из морозильной камеры.

Ветер ударил в спину, толкая их вперед, к стеклянному зеву входа. Автоматические двери разъехались с шипением, выпуская наружу порыв кондиционированного воздуха — стерильного, мертвого, лишенного запахов жизни.

Инко перехватила руку сына поудобнее, переплетая свои пальцы с его. Её ладонь была влажной от нервного пота, его — сухой и горячей.

— Идем, — сказала она, шагая под бетонный козырек, спасаясь от начинающегося ливня.

Они переступили порог, и серые стены сомкнулись вокруг них, отрезая путь назад. Здание проглотило их, не поперхнувшись.

БЛОК 2: СТЕРИЛЬНЫЙ АД

Внутри клиники воздух был мертвым. Система кондиционирования работала с агрессивной эффективностью, вымораживая влажность уличного шторма и заменяя её сухой, наэлектризованной статикой, от которой волосы на руках Инко встали дыбом.

Здесь пахло не лекарствами, а озоном и перегретым пластиком — запахом работающих серверов, а не исцеления.

Звук дождя остался за толстым бронированным стеклом дверей, сменившись монотонным, сводящим с ума гудением люминесцентных ламп.

— Добрый день, — голос Инко дрогнул, отразившись от стерильных стен.

Стойка регистрации возвышалась перед ними белым айсбергом. За ней, подсвеченная сиянием мониторов, сидела женщина.

Медсестра Аои не повернула головы. Её пальцы летали по клавиатуре с пулеметной скоростью — сухой, костяной треск клавиш был единственным признаком жизни в этом холле.

— Страховая карта и направление, — произнесла она, не прекращая печатать. Тон был ровным, лишенным интонаций, как у автоответчика.

Инко торопливо полезла в сумочку, чувствуя, как мокрый зонт холодит бок. Пальцы не слушались, путаясь в отделениях кошелька. Она чувствовала себя школьницей, не выучившей урок, виноватой уже за то, что посмела принести сюда грязь с улицы. Наконец, пластиковая карточка легла на белую поверхность стойки.

Только тогда стук клавиш прекратился.

Медсестра медленно подняла голову, и Изуку, выглядывающий из-за бедра матери, судорожно втянул воздух.

У женщины не было лица в привычном понимании. Верхнюю половину черепа занимали два огромных, выпуклых полусферических образования. Фасеточные глаза. Тысячи крошечных шестиугольных линз переливались маслянистым, хитиновым блеском, отражая искаженные, раздробленные копии испуганного мальчика и его матери. В этих глазах не было зрачков, не было точки фокуса, за которую можно было бы зацепиться. Был только бесконечный, всевидящий обзор насекомого.

Аои взяла карту. Её взгляд — или тысячи её взглядов — скользнул по пластику.

— Мидория... — протянула она, и её мандибулы (или это была просто игра света на скулах?) едва заметно дернулись.

Она ввела данные в компьютер. Экран мигнул, выплевывая информацию. Аои замерла. Её фасетки на секунду потемнели, словно диафрагма фотоаппарата сузилась.

— А. Вижу.

Она отложила карту, словно та была чем-то липким.

— Тот самый поздний.

Слово упало в тишину холла тяжелым камнем. Она не сказала «задержка проявления причуды». Она не сказала «недиагностированный случай». Она сказала «поздний» с той специфической, брезгливой интонацией, с какой говорят о просроченном продукте или бракованной детали на конвейере. В её голосе это звучало не как медицинский термин, а как приговор умственной неполноценности.

Инко выпрямилась, инстинктивно положив руку на голову сына, закрывая его уши ладонью, хотя было уже поздно.

— Мы записаны на 14:00, — твердо сказала она, хотя внутри у неё всё сжалось в ледяной комок.

Фасеточные глаза Аои снова обратились к ней, отражая Инко в тысяче маленьких, жалких зеркал.

— Доктор занят исследованиями, — отрезала медсестра, возвращаясь к клавиатуре. Треск возобновился, ставя точку в разговоре.

— Сядьте и ждите. С таким... случаем он примет вас последними. Не стоит задерживать перспективных пациентов.

Она кивнула в сторону коридора, даже не глядя на них. Для неё они уже перестали существовать, превратившись в статистическую погрешность в базе данных.

Изуку поднял голову, глядя на мать. В отражении фасеточных глаз медсестры он увидел себя — маленького, искаженного, раздробленного на тысячи кусочков, которые никак не могли сложиться в цельную картину героя.

Зал ожидания напоминал не медицинское учреждение, а выставку достижений генетической лотереи. Или кунсткамеру — в зависимости от того, с какой стороны баррикад ты находился.

Здесь не было привычного гула скучающих пациентов. Воздух вибрировал от

напряжения, густой и вязкий, пропитанный какофонией запахов: стерильный спирт смешивался с запахом мокрой псины, жженого сахара и сырой земли.

Изуку сидел на жестком пластиковом стуле, поджав ноги. Его ярко-желтый рюкзак лежал на коленях как щит, но даже он не мог защитить от взглядов.

Справа от него ерзал мальчик примерно его возраста. Он не играл в телефон и не читал комиксы. Он был занят тем, что с методичным, сухим стуком постукивал пальцами по металлическому подлокотнику.

Только это были не пальцы.

Кисти его рук заканчивались узловатыми, переплетенными отростками, покрытыми грубой, серо-коричневой корой. На кончиках «пальцев» пробивались крошечные, ядовито-зеленые почки.

Тук. Тук. Кр-р-рак.

Мальчик резко дернулся, пытаясь поймать пролетающую муху. Его рука-ветка метнулась в сторону с неестественной скоростью, рассекая воздух со свистом хлыста.

Изуку не успел отшатнуться.

Острая, зазубренная щепка царапнула его по щеке, прямо под глазом. Боль была мгновенной и горячей, словно ожог от крапивы.

Изуку охнул, прижимая ладонь к лицу. Когда он отнял руку, на пальцах остался влажный, красный мазок. Кровь. Настоящая, человеческая кровь, выступившая на коже, которая оказалась слишком мягкой для этого мира.

— Ой, — равнодушно бросил мальчик-дерево. В его голосе не было испуга. Только легкое раздражение от того, что муха улетела.

Изуку поднял глаза, ища взглядом мать мальчика. Женщину в дорогом деловом костюме, которая сидела рядом, листая журнал мод. Она видела всё. Она видела замах, видела удар, видела кровь на щеке чужого ребенка.

Социальный контракт требовал извинений. Поклона. Салфетки.

Женщина медленно опустила журнал. Её взгляд скользнул по Изуку — по его обычным рукам, по его круглому, испуганному лицу, по его красным кедам, которые не давали никаких суперспособностей. В её глазах не было сочувствия. В них зажглась холодная, хищная искра гордости.

— Видишь, Кента? — сказала она, обращаясь к сыну, но глядя прямо в глаза Изуку.

— Кора твердеет. Скоро ты сможешь пробивать бетон.

Она улыбнулась. Улыбкой человека, который знает, что её сын — хищник, а рядом сидит травоядное.

— Молодец. Только не царапай мебель, нас заставят платить.

Изуку замер. Холод, более пронзительный, чем от кондиционера, сковал его внутренности. Он ждал извинений, а получил урок иерархии. В этом зале, в этом городе, в этом мире правота определялась не вежливостью, а твердостью коры.

Его рука, сжимавшая в кармане фигурку Всемогущего, разжалась.

Еще минуту назад пластиковый герой казался ему талисманом, обещанием силы. Теперь, на фоне реальной, опасной мутации, способной пустить кровь, игрушка показалась ему жалкой. Фальшивой. Куском раскрашенного пластика, который ничего не весит.

Изуку медленно, стараясь не привлекать внимания, протолкнул фигурку глубже в карман, на самое дно, под скомканный носовой платок. Он ссутулился, пытаясь стать меньше, пытаясь исчезнуть, слиться с серым пластиком стула.

Он вытер кровь со щеки рукавом куртки, оставляя на желтой ткани бурое пятно.

— Мам... — тихо позвал он, но Инко была занята разговором по телефону, нервно объясняя кому-то, что они «еще ждут».

Изуку остался один. Среди монстров, героев и тех, кто гордится своими шипами. И впервые в жизни он почувствовал себя не просто ребенком, а посторонним. Лишним элементом в уравнении эволюции.

— Мидория. В кабинет номер четыре.

Голос из динамиков под потолком не принадлежал человеку. Это был синтетический, лишенный обертонов скрежет, который, казалось, прошил зал ожидания насквозь, заставив Изуку вздрогнуть. Мальчик-дерево даже не поднял головы, продолжая методично выстукивать дробь своими костяными пальцами, но для Изуку этот звук стал сигналом к началу конца.

Инко поднялась первой. Её колено задело журнальный столик, и стопка глянцевых изданий с героями на обложках с тихим шелестом съехала на пол. Она не стала их поднимать. Её рука, влажная и холодная, мертвой хваткой вцепилась в ладонь сына.

Они шагнули за тяжелую автоматическую дверь, которая отсекла шум зала ожидания с герметичным, пугающим шипением.

Перед ними открылся коридор.

Он казался бесконечным. Стены, выкрашенные в болезненно-бледный, почти трупный оттенок зеленого, сужались в перспективе, превращая пространство в длинную, узкую глотку бетонного левиафана. По полу тянулась широкая полоса из темно-зеленого линолеума — та самая «миля», по которой вели тех, чья судьба должна была решиться за закрытыми дверями.

Здесь воздух изменился окончательно. Он стал тяжелым, плотным, словно его накачали через старые, забитые пылью фильтры. В нос ударил резкий, едкий запах хлорки, пытающийся скрыть что-то другое — приторно-сладкий, тошнотворный аромат формалина. Так пахнет в анатомических театрах, где жизнь консервируют в банках, чтобы она не смела гнить.

Бз-з-з... Бз-з-з...

Лампы дневного света под потолком жили своей мучительной жизнью. Они не просто светили — они страдали. Одна из них, прямо над головой Изуку, билась в конвульсиях, вспыхивая и гаснув с частотой испуганного сердца. Каждый раз, когда свет умирал, коридор погружался в густую, маслянистую тень, а когда вспыхивал вновь — реальность казалась слишком резкой, выбеленной, лишенной объема.

Изуку смотрел под ноги. Его красные кеды на зеленом линолеуме выглядели как два кровавых пятна.

Скрип. Скрип.

Резина подошв жалобно стонала при каждом шаге, и этот звук эхом разлетался по пустому пространству, возвращаясь к ним искаженным шепотом.

— Мам, почему здесь так темно? — прошептал Изуку. Его голос прозвучал крошечным, потерянным в этом бетонном чреве.

Инко не ответила. Она шла вперед, глядя прямо перед собой, и её тень, подхватываемая мигающими лампами, плясала на стенах. Из-за странного угла освещения тени казались неестественно длинными, ломаными. Тень Изуку вытягивалась, превращаясь в тонкую, костлявую фигуру с непомерно большой головой, а тень Инко изгибалась, напоминая сгорбленную старуху.

В какой-то момент свет погас на целую секунду. В этой абсолютной темноте Изуку показалось, что стены коридора шевельнулись, придвинувшись ближе. Он почувствовал кожей холодный сквозняк, пахнущий старым железом и сыростью.

Вспышка.

Они стояли перед дверью с номером «4». Она была массивной, обитой серым дерматином, с маленьким глазком, который смотрел на них как немигающий зрачок.

Изуку почувствовал, как в животе завязался тугой, ледяной узел. Его тошнило от запаха формалина, от гудения ламп, от этого бесконечного зеленого цвета. Он хотел развернуться и бежать назад, к солнцу, к запаху маминого печенья, к своей сломанной фигурке Всемогущего.

Но рука матери потянулась к ручке.

Металл лязгнул. Дверь начала медленно открываться, открывая зев кабинета, где в полумраке светились только экраны мониторов, похожие на глаза хищника, затаившегося в пещере.

— Мы здесь, — произнесла Инко, и этот звук стал последним, что связывало Изуку с миром, где он еще мог верить в чудеса.

Кабинет встретил их не светом, а его отсутствием. После болезненно-зеленого коридора мрак внутри казался плотным, почти осязаемым, как холодная вода, сомкнувшаяся над головой. Единственным источником жизни здесь были мониторы. Десятки экранов, развешанных по стенам, пульсировали мертвенным, фосфоресцирующим светом, заливая комнату призрачными оттенками синего и болезненно-желтого. На них бежали бесконечные строки данных, графики ДНК, похожие на извивающихся змей, и зернистые рентгеновские снимки, на которых человеческие кости выглядели как обломки древних кораблекрушений.

Воздух здесь был неподвижным. Он пах озоном, старой бумагой и тем самым сладковатым, липким запахом формалина, который в этом замкнутом пространстве стал почти невыносимым.

— Проходите, не стойте в дверях. Вы загораживаете датчики, — голос доктора прозвучал неожиданно низко, с неприятным хрипом, словно в его горле перекатывались сухие камни.

В центре этого цифрового святилища, в массивном кожаном кресле, которое жалобно скрипнуло под его весом, сидел человек. Доктор Цубаса не был похож на тех улыбчивых педиатров с плакатов о здоровье. Он был грузным, почти шарообразным, облаченным в белый халат, который казался слишком тесным в плечах. Его лысая голова, блестящая в свете мониторов, была испещрена сетью старческих пятен.

Но самым пугающим были его очки. Огромные, круглые «гугглы» с толстыми линзами-линзами, которые светились изнутри собственным оранжевым светом. Они полностью скрывали его глаза, превращая лицо в маску насекомого. Его седые, жесткие усы топорщились в разные стороны, подергиваясь в такт тяжелому, свистящему дыханию.

Он не смотрел на Инко. Его внимание было приковано к Изуку.

В этом взгляде, скрытом за оранжевым стеклом, не было ни капли тепла. Так энтомолог смотрит на редкую, но обреченную бабочку, которую вот-вот приколет булавкой к пробковой доске. Для него Изуку не был ребенком. Он был «образцом». Материалом. Задачей, которую нужно решить.

— Садись, мальчик, — Цубаса указал коротким, толстым пальцем на высокое металлическое кресло в центре комнаты. Оно стояло под единственной лампой, которая сейчас была выключена, напоминая электрический стул.

— Не заставляй науку ждать.

Изуку почувствовал, как его ноги стали ватными. Он сделал шаг вперед, и звук его красных кед по кафельному полу прозвучал как святотатство в этой тишине. Он вскарабкался на кресло. Металл был ледяным, он обжег кожу сквозь тонкую ткань шорт, заставив мальчика вздрогнуть.

Доктор Цубаса медленно повернулся к нему всем телом. Скрип кресла отозвался в ушах Изуку звоном. Ученый наклонился вперед, и запах его несвежего дыхания — смесь кофе и чего-то химического — ударил мальчику в лицо. Оранжевые линзы очков оказались совсем рядом, в них Изуку увидел свое крошечное, искаженное отражение.

— Ну что же... — Цубаса протянул руку и коснулся подбородка Изуку. Его пальцы были сухими и шершавыми, как старый пергамент.

— Давай посмотрим, что у тебя внутри.

В этой фразе не было заботы. В ней слышался лязг скальпеля о предметное стекло. Изуку замер, боясь даже дыхнуть, пока доктор нажимал кнопку на пульте, и над головой мальчика с тяжелым гулом начал разворачиваться массивный объектив рентгеновского аппарата, похожий на глаз циклопа.

— Встань сюда, — скомандовал Цубаса.

Его голос, лишенный всякого сочувствия, заставил Изуку подчиниться мгновенно. Мальчик соскользнул с кресла, и его ноги, обутые в ярко-красные кеды, коснулись холодного кафеля. Каждый шаг к рентгеновскому аппарату казался прогулкой по эшафоту.

Аппарат не был похож на те современные, бесшумные сканеры, которые показывали в передачах о будущем. Это был громоздкий, лязгающий монстр из потемневшей стали и пожелтевшего пластика. От него исходил тяжелый, сухой запах перегретой пыли и озона, словно машина сама едва сдерживала внутри себя электрический шторм.

— Спиной к пластине. Руки по швам. Не шевелиться, — доктор Цубаса подошел сзади, и его тяжелые, пахнущие химикатами ладони бесцеремонно толкнули Изуку в плечи.

Холод металла прошил мальчика насквозь. Когда его лопатки и икры коснулись ледяной поверхности смотровой пластины, Изуку вздрогнул. Ощущение было такое, будто к коже приложили кусок льда, вытащенный из самого глубокого подвала. Металл не просто холодил — он словно высасывал тепло из его маленького тела, оставляя внутри только пустоту и дрожь.

Сверху, скрежеща суставами, опустился массивный тубус излучателя. Он завис прямо перед грудью Изуку, похожий на немигающий глаз циклопа.

— Мама... — сорвалось с губ мальчика. Голос был тонким, как натянутая леска.

Инко стояла в тени, за пределами круга света, и Изуку видел только её сцепленные в замок пальцы, которые белели от напряжения. Она хотела подойти, он чувствовал это, но тяжелый взгляд доктора Цубасы, казалось, пригвоздил её к месту.

Цубаса отошел к пульту управления. Его оранжевые очки-гугглы вспыхнули в полумраке, отражая бегущие по мониторам цифры. Он не смотрел на настройки безопасности. Он смотрел на Изуку. Но в этом взгляде не было заботы врача, проверяющего здоровье ребенка. Это был жадный, почти лихорадочный интерес коллекционера, который нашел странное насекомое и теперь раздумывает, стоит ли отрывать ему крылья сразу или подождать, пока оно начнет биться в агонии.

«Герои не боятся», — пронеслось в голове у Изуку.

Его сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Желудок сжался в тугой, болезненный узел. Ему хотелось зажмуриться, свернуться калачиком и оказаться дома, под одеялом. Но он вспомнил плакат над своей кроватью. Вспомнил широкую, ослепительную улыбку Всемогущего, который смеялся в лицо самой смерти.

Изуку сглотнул вязкую слюну. Его губы задрожали, но он заставил их растянуться. Это была не улыбка — скорее болезненная гримаса, обнажающая зубы, маска, которую он натянул на свое перепуганное лицо. Он изо всех сил старался не плакать, глядя прямо в черный зев аппарата.

«Я здесь...» — беззвучно шептал он себе. — «Я... здесь...»

— Начинаем, — бросил Цубаса.

Он нажал на кнопку, и тишину кабинета разорвал чудовищный звук. Аппарат взвыл. Это был низкий, утробный гул, переходящий в пронзительный электрический визг. Пол под ногами Изуку завибрировал, передавая дрожь в самые кости. Воздух вокруг него внезапно стал густым и колючим, словно наполнился невидимыми иглами.

Изуку зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли красные пятна. Он чувствовал, как невидимые лучи прошивают его плоть, заглядывая туда, где должна была прятаться его мечта.

А доктор Цубаса, не отрываясь, смотрел на экран, где среди серых теней и белых костей проступал приговор, который навсегда разделит жизнь мальчика на «до» и «после». Его усы дернулись в предвкушении. Он уже видел то, что искал.

— Интересно... — пробормотал он под нос, и в этом слове было больше угрозы, чем в самом вое машины.

— Очень интересно.

Гул рентгеновского аппарата затих, оставив после себя лишь тонкий, сверлящий уши звон. В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая только свистящим дыханием доктора Цубасы и мерным писком кардиомонитора где-то в глубине комнаты.

— Теперь рефлексы, — бросил Цубаса.

Он подошел ближе, и его тень, огромная и бесформенная, накрыла Изуку. Мальчик сидел на краю высокого стола для осмотра, его маленькие ладони вцепились в холодный край пластикового покрытия. Доктор достал из кармана халата маленький металлический молоточек. В тусклом свете мониторов инструмент блеснул холодным, хищным оскалом.

Тук.

Удар по колену был коротким и сухим. Нога Изуку дернулась — непроизвольный, механический жест, лишенный всякой воли. Цубаса хмыкнул, его жесткие усы дернулись. Он повторил удар, затем еще один, проверяя локти, лодыжки. Его прикосновения были лишены человеческого тепла; он простукивал Изуку так, словно проверял целостность фарфоровой куклы перед тем, как выставить её на продажу.

— Мышцы в норме. Костная структура... стандартная, — пробормотал доктор, и в его голосе Изуку услышал странное разочарование, смешанное с чем-то еще более пугающим.

Затем Цубаса повернулся к лотку с инструментами. Раздался резкий, сухой щелчок — звук разрываемой стерильной упаковки. В руках доктора появился шприц. Игла, длинная и тонкая, казалась в этом полумраке бесконечной. Она поймала отблеск оранжевых линз очков Цубасы, превратившись в тонкую нить застывшего пламени.

— Кулак, — скомандовал он.

Изуку почувствовал, как его предплечье перетянул тугой резиновый жгут. Кожа под ним мгновенно онемела, вены на сгибе локтя вздулись, отчетливо проступив под тонкой, почти прозрачной детской кожей. Запах спирта — резкий, бьющий в нос, выжигающий все остальные ароматы — заполнил пространство между ними.

Доктор Цубаса наклонился ниже. Оранжевые стекла его очков оказались в сантиметрах от лица Изуку. Мальчик видел в них свое отражение: бледное, с расширенными от ужаса зрачками.

«Герои... они не плачут. Всемогущий всегда улыбается, даже когда ему больно», — Изуку зажмурился так сильно, что веки задрожали. Он до боли прикусил нижнюю губу, чувствуя металлический привкус собственной крови.

Холодное острие коснулось кожи. Секундное сопротивление плоти — и игла вошла внутрь.

Боль была острой, жалящей, как укус осы. Изуку почувствовал, как инородное тело раздвигает ткани, проникая в самую суть его существа. Он не вскрикнул. Только судорожно выдохнул, и его пальцы еще сильнее впились в край стола, костяшки побелели.

Цубаса потянул поршень на себя.

В прозрачный цилиндр шприца хлынула густая, темно-алая жидкость. Она казалась неестественно яркой на фоне стерильной белизны халата доктора и синюшного света мониторов. Кровь заполняла пробирку, теплая и живая, пульсирующая в такт испуганному сердцу мальчика.

Доктор Цубаса замер, завороженно глядя на то, как красная волна поднимается к отметке. Он медленно извлек иглу и, даже не наложив пластырь (это сделала Инко, бросившаяся к сыну с ватным тампоном), поднес пробирку к свету.

Он слегка встряхнул её, наблюдая за тем, как кровь оседает на стенках.

— Интересно... — прошептал он. Его голос стал тихим, почти нежным, и от этой нежности у Изуку по спине пробежал ледяной ток.

— Очень чистый образец. Никаких следов активного фактора. Никаких мутаций.

Цубаса посмотрел на Изуку сквозь пробирку. Красная жидкость исказила его лицо, сделав его похожим на демона, вышедшего из кровавого тумана.

— Слишком чистый для этого века, — добавил он, и в его глазах, скрытых за оранжевым стеклом, вспыхнул жадный, исследовательский огонь.

— Словно мы смотрим на чистый лист, который только и ждет, чтобы на нем что-то написали.

Он поставил пробирку в штатив с такой осторожностью, словно это был величайший артефакт в его коллекции. Изуку прижал ватку к локтю, чувствуя, как рука начинает ныть, а в душе разрастается черная, липкая тревога. Он еще не знал, что этот «чистый лист» только что был помечен в секретных архивах доктора как «Объект особого интереса».

Тишина в кабинете доктора Цубасы не была пустой. Она была осязаемой, тяжелой, как толща воды, давящая на барабанные перепонки. После визга рентгеновского аппарата и сухого щелчка шприца этот вакуум казался почти болезненным. Воздух, пропитанный озоном и формалином, застыл, превратив комнату в герметичную капсулу, отрезанную от остального мира.

Доктор Цубаса отвернулся к своим мониторам. Его массивная спина, обтянутая белым халатом, напоминала ледяную глыбу. Слышно было только приглушенное клацанье клавиш и низкое, утробное гудение системных блоков. Синеватый свет экранов дробился в оранжевых линзах его очков, когда он изучал данные, которые должны были определить всю дальнейшую жизнь четырехлетнего мальчика.

Изуку сидел на краю высокого стола для осмотра. Его ноги, обутые в те самые ярко-красные кеды, не доставали до пола. Он мерно болтал ими взад-вперед. Вжих-вжих. Звук трения ткани шорт о холодный пластик покрытия был единственным, что он мог контролировать. Этот ритм помогал ему не рассыпаться на части от страха, который ледяным комом ворочался где-то в районе солнечного сплетения.

Он смотрел на свои ботинки. Красный цвет в полумраке кабинета казался бурым, почти черным. Изуку чувствовал, как холод металла просачивается сквозь одежду, заставляя кожу покрываться мурашками.

Рядом, на жестком стуле, сидела Инко. Она казалась меньше, чем обычно, словно тяжесть этого ожидания физически придавливала её к земле. Её пальцы — тонкие, бледные — судорожно теребили край темно-синей юбки. Ткань уже помялась, превратившись в неопрятный комок, но Инко не замечала этого. Она смотрела в одну точку на стене, где висел старый плакат с анатомией человеческого глаза, но её взгляд был направлен внутрь себя, в те темные закоулки материнского сердца, где уже начали прорастать худшие опасения.

Тик. Так. Тик. Так.

Настенные часы в тяжелом пластиковом корпусе отсчитывали секунды с безжалостной точностью метронома. Каждый удар секундной стрелки отдавался в голове Изуку маленьким молоточком. Это был звук уходящего времени. Звук последних мгновений, когда он еще мог называть себя «будущим героем» без тени сомнения.

А за окном, за толстым, армированным стеклом, бессновался ливень. Капли дождя с силой бились в стекло, оставляя на нем длинные, извилистые следы, похожие на шрамы.

Этот звук — хаотичный, яростный — контрастировал с механическим тиканьем часов, создавая странную, тревожную симфонию. Казалось, город плачет вместе с ними,

предчувствуя катастрофу.

Изуку поднял глаза на доктора. Цубаса замер. Его пальцы зависли над клавиатурой. Оранжевое свечение его очков на секунду стало ярче, когда он открыл новый файл.

В этот момент тишина в кабинете стала абсолютной. Даже дождь за окном словно приглушил свой бег. Изуку перестал болтать ногами. Инко замерла, перестав мучить юбку. Весь мир сузился до этой комнаты, до этого момента, до этого человека, который держал в руках ключи от их судьбы.

Доктор Цубаса медленно, с тяжелым вздохом, снял руки с клавиатуры. Скрип его кресла, когда он начал поворачиваться к ним, прозвучал как скрежет гильотины.

— Ну что же... — прохрипел он, и этот звук заставил Изуку вздрогнуть всем телом.

— Результаты готовы.

Инко судорожно вздохнула, и этот звук был похож на всхлип тонущего человека, которому на секунду позволили глотнуть воздуха перед тем, как окончательно утянуть на дно. Изуку сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Он был готов. Или ему так казалось.

БЛОК 3: ПРИГОВОР

Доктор Цубаса не спешил. Каждое его движение было пропитано той невыносимой, тяжеловесной методичностью, которая бывает только у людей, привыкших сообщать о смерти или крахе надежд. Он поднялся с кресла, и его массивная фигура на мгновение полностью закрыла свет мониторов, превратившись в бесформенное черное пятно.

В углу кабинета, на стене, висел лайтбокс — прямоугольник матового стекла, выключенный и холодный, похожий на пустой глаз мертвеца.

Цубаса достал из лотка проявленный снимок. Тонкий лист пластика сухо зашуршал в его толстых пальцах — звук, похожий на шелест осенней листвы под ногами могильщика. Доктор закрепил его металлическими зажимами. Лязг металла о стекло прозвучал в тишине кабинета как взвод затвора.

— Смотрите внимательно, — прохрипел Цубаса.

Щелчок.

Выключатель сработал с резким, сухим звуком. Лайтбокс вспыхнул ослепительно-белым, мертвенным светом, который мгновенно выжег полумрак в комнате. Изуку зажмурился, его зрачки болезненно сузились, а когда он снова открыл глаза, мир сузился до этого светящегося прямоугольника.

На черном фоне, в ореоле холодного сияния, проступил скелет стопы.

Изуку затаил дыхание. Он никогда раньше не видел себя изнутри. Это было странное, почти интимное и пугающее чувство — видеть свои собственные кости, выставленные на всеобщее обозрение. На снимке они не казались прочным фундаментом героя, способного выдержать вес мира. Нет.

Они выглядели пугающе хрупкими. Тонкие, полупрозрачные фаланги пальцев напоминали обломки кораллов или сухие веточки, которые так легко хрустят под подошвой. В этом белом сиянии они казались беззащитными, лишенными плоти и кожи, выставленными на суд безжалостной машины. Скелет четырехлетнего мальчика выглядел как чертеж чего-то незаконченного, чего-то, что природа забыла довести до совершенства.

Инко подалась вперед, её лицо, подсвеченное снизу лайтбоксом, приобрело резкие, трагические тени. Она вглядывалась в снимок так, словно пыталась найти там скрытое послание, шифр, который спасет её сына.

— Видите это? — Цубаса ткнул коротким, желтоватым от табака пальцем в область мизинца.

Его ноготь проскрежетал по пластику снимка, и этот звук заставил Изуку вздрогнуть. Там, в самом низу стопы, отчетливо виднелись две крошечные косточки там, где у «новых людей» должна была быть одна.

Для Изуку это был просто снимок ноги. Для доктора это был приговор.

Свет лайтбокса продолжал гудеть — низкий, едва слышный электрический звук, который, казалось, вибрировал в самых зубах Изуку. Дождь за окном усилился, барабаня по стеклу с яростью существа, пытающегося прорваться внутрь. В этом стерильном белом сиянии красные кеды Изуку, стоящие на полу под столом, казались неестественно яркими, почти кричащими. Они были символом его мечты, но здесь, перед лицом холодного рентгеновского доказательства, они выглядели просто дешевой обувью, купленной в супермаркете.

— Это рудимент, — голос Цубасы стал сухим, как песок.

— Лишний сустав. Биологический мусор, который эволюция должна была вымести еще два поколения назад.

Изуку смотрел на свои кости. Хрупкие. Белые. Лишние. Он чувствовал, как внутри него что-то начинает медленно, со скрипом надламываться, точно так же, как эти тонкие веточки на снимке, если на них надавить чуть сильнее.

— Доктор... — голос Инко был едва слышен за шумом дождя.

— Что это значит? Скажите прямо.

Цубаса медленно повернулся к ним, и свет лайтбокса отразился в его оранжевых очках, превращая их в два пылающих портала в пустоту.

— Это значит, — начал он, и Изуку почувствовал, как холодный пот потек по его позвоночнику, — что ваш сын — тупиковая ветвь.

Доктор Цубаса медленно протянул руку к подставке и взял тонкую металлическую указку. В полумраке кабинета её полированная поверхность хищно блеснула, поймав мертвенный свет лайтбокса. Доктор не смотрел на Инко, чьё дыхание стало прерывистым и свистящим, как у загнанного зверя. Он смотрел на снимок.

— Видите это? — его голос был лишен всякого сочувствия. Это был голос патологоанатома, диктующего отчет.

Клатч!

Кончик указки ударил по пластику снимка, прямо в то место, где белел злосчастный сустав мизинца. В гробовой тишине кабинета этот звук прозвучал неестественно громко. Для Изуку это не был просто стук металла о пластик. Это был сухой, резкий хлопок пистолетного выстрела, пуля от которого прошла навылет через его грудную клетку, оставляя в сердце рваную, дымящуюся дыру.

— Два сустава, — Цубаса еще раз ударил по снимку, заставляя лист рентгена мелко вибрировать.

— У современных людей, тех, кто несет в себе искру эволюции, этот сустав давно сросся в один. Природа избавляется от лишнего, чтобы освободить место для... способностей.

Он медленно повернул голову. Оранжевые линзы его очков-гугглов теперь казались двумя раскаленными углями, выжигающими остатки надежды в душе мальчика. Усы доктора дернулись, обнажая желтоватые зубы в подобии оскала.

— Вам лучше сдаться, — произнес он. Без предисловий. Без мягких слов, которыми обычно обволакивают плохие новости. Эти слова были как холодный скальпель, вошедший в живую плоть без анестезии.

— У этого мальчика нет и не будет причуды. Он — биологический атавизм. Ошибка кода.

В этот момент мир Изуку не просто рухнул — он перестал существовать.

Звук исчез мгновенно, словно кто-то резко выдернул штекер из колонок. Изуку видел, как шевелятся губы доктора, как Инко вскакивает со стула, как её лицо искажается в беззвучном крике, а руки тянутся к нему. Но он ничего не слышал.

Тишина была абсолютной, вакуумной. Она давила на барабанные перепонки, вызывая тошноту. А затем пришел гул. Тонкий, высокий, сверлящий мозг ультразвук, который, казалось, исходил из самой глубины его черепа. Это был звук ломающейся реальности.

Изуку смотрел на свои руки. Те самые руки, которыми он собирался спасать людей. Сейчас они казались ему чужими, сделанными из дешевого, хрупкого гипса. Он чувствовал, как кровь в его жилах превращается в ледяную крошку, царапающую сосуды изнутри. Воздух в кабинете внезапно закончился. Каждый вдох давался с трудом, словно легкие наполнились тяжелым, мокрым песком.

Свет лайтбокса стал невыносимо ярким. Белый скелет его собственной стопы на снимке начал расплываться, превращаясь в ослепительное пятно, выжигающее сетчатку. Изуку чувствовал, как его сознание сужается до одной-единственной точки — до этого лишнего, проклятого сустава, который стал стеной между ним и всем остальным миром.

Он не плакал. У него не было сил даже на слезы. Он просто сидел на холодном металлическом столе, маленький, раздавленный, в своих ярко-красных кедах, которые теперь выглядели как насмешка.

Гул в ушах становился всё громче, перекрывая стук дождя, тиканье часов и само биение его сердца. Мир вокруг стал плоским и серым, лишенным красок и смысла. Доктор Цубаса что-то продолжал говорить, указывая на графики, но для Изуку это были лишь тени в тумане.

Его мечта, которую он бережно взращивал в своем сердце, только что была препарирована, признана браком и выброшена в корзину для медицинских отходов. И всё, что осталось — это бесконечный, сводящий с ума звон в пустоте.

Голос доктора Цубасы лился ровно и сухо, как песок, высыпающийся из разбитых песочных часов. В нем не было ни капли злобы, ни тени сочувствия — только бесконечное, стерильное равнодушие исследователя, описывающего дефект в структуре кристалла.

Он снова постучал указкой по снимку. Клатч. Клатч. Этот звук теперь казался Изуку ударами молотка, заколачивающего гвозди в крышку его гроба.

— Видите ли, — начал Цубаса, и его усы едва заметно шевельнулись, — человечество совершило скачок. С того самого момента, как в китайском городе Цинцин родился «светящийся младенец», наш вид начал сбрасывать старую кожу. Эволюция — это не просто красивые слова, это оптимизация. Устранение лишнего.

Он повернулся к одному из мониторов, и на экране вспыхнула сложная 3D-модель человеческого скелета. Одна его часть светилась золотистым — «новый человек», другая была тускло-серой — «прошлое».

— У людей с причудами, — продолжал он монотонно, словно читал лекцию в пустой аудитории, — тело перестроено. Оно адаптировано под выброс энергии, под трансформацию, под... чудо. И первым признаком этой перестройки является стопа. Мизинец. У тех, кто несет в себе искру, две фаланги срослись в одну. Тело избавляется от ненужных сочленений, чтобы стать эффективнее.

Цубаса снова перевел взгляд на рентгеновский снимок Изуку. В свете лайтбокса кости мальчика казались болезненно-белыми, почти прозрачными.

— Но у вашего сына... — доктор сделал паузу, и в этой тишине Изуку услышал, как бешено колотится его собственное сердце, — у него этот сустав сохранен. В полной, архаичной форме.

Он подошел ближе к Изуку. Запах несвежего кофе и едкого антисептика, исходящий от его халата, стал почти удушающим. Цубаса наклонился, и оранжевые линзы его очков отразили маленького, сжавшегося в комок мальчика.

— Это рудимент, — прохрипел он.

— Как аппендикс или зубы мудрости, которые не помещаются в челюсти. Ваш сын — это живой экспонат из музея палеонтологии. Пережиток прошлого, застрявший в эпохе богов. Генетический тупик.

Слово «тупик» ударило Изуку под дых. Он почувствовал, как в желудке разливается холодная, маслянистая тошнота. Доктор говорил о нем так, словно он был не ребенком, а бракованной деталью, которую случайно поставили на современный конвейер. Шестеренкой с неправильным количеством зубцов. Ошибкой кода, которую невозможно исправить патчем.

Инко попыталась что-то сказать, её голос сорвался на хрип, но Цубаса перебил её, даже не повернув головы.

— Нет смысла надеяться на «позднее проявление». Природа не ошибается в таких вещах. Если замок заржавел и ключ не подходит, вы не откроете дверь, сколько бы ни ждали. Он — беспричудный. Чистокровный представитель исчезающего вида Homo Sapiens. В мире, где каждый второй может летать или крушить сталь голыми руками, он... просто человек.

Цубаса отошел к столу и начал что-то быстро печатать, заполняя медицинскую карту. Звук клавиш — сухой, механический — ставил точку в истории Изуку Мидории.

Изуку смотрел на свои руки. Обычные. Маленькие. С пятью пальцами, которые никогда не выпустят огонь. С кожей, которая всегда будет чувствовать боль. Он чувствовал себя голым в комнате, полной вооруженных людей. Он был «лишним». Ошибкой в расчетах Вселенной.

Гул в ушах, который на мгновение затих, вернулся с новой силой, превращаясь в низкий, вибрирующий рокот. Изуку казалось, что стены кабинета медленно сдвигаются, пытаясь раздавить этот «генетический брак», которому не место в сияющем будущем.

— Можете идти, — бросил Цубаса, не оборачиваясь.

— Секретарь выдаст вам справку о негодности. Следующий!

Он нажал кнопку на пульте, и лайтбокс погас. Снимок Изуку погрузился во тьму, оставив в глазах мальчика лишь плывущие серые пятна. Мечта умерла не в бою, не в пламени — она задохнулась в пыльном кабинете под монотонный бубнеж старика в оранжевых очках.

В кабинете повисла тишина, такая густая и липкая, что её, казалось, можно было резать скальпелем. Синеватое свечение мониторов выхватывало из темноты лишь контуры предметов: острые углы медицинских шкафов, холодный блеск инструментов и сгорбленную фигуру доктора Цубасы, который уже потерял к ним всякий интерес.

Изуку сидел неподвижно. Его маленькие пальцы так сильно впились в край металлического стола, что костяшки побелели, став похожими на те самые кости со снимка. В кармане куртки он чувствовал тяжесть — сломанная фигурка Всемогущего давила на бедро, словно пытаясь напомнить о себе.

Внутри него что-то кричало. Крошечный, отчаянный голос бился о ребра, отказываясь верить в сухие цифры и теорию мизинцев.

— Но... — голос Изуку надломился. Он прозвучал как хруст сухого листа.

Цубаса не обернулся. Стук клавиш продолжался — клик-клик-клик — методично выстраивая стену между мальчиком и его будущим.

— Но... доктор... — Изуку сглотнул. Горло пересохло, превратившись в наждачную бумагу.

— Я ведь... я всё равно смогу? Ну, стать героем? Как Всемогущий?

Вопрос повис в воздухе, нелепый и жалкий в этой стерильной обители фактов. Инко, стоявшая рядом, издала тихий, задушенный звук — не то всхлип, не то стон. Она протянула руку, чтобы коснуться плеча сына, но её пальцы замерли в паре сантиметров от желтой ткани рюкзака. Она боялась, что если коснется его сейчас, он просто рассыплется в пепел.

Стук клавиш прекратился.

Тишина стала абсолютной. Даже дождь за окном на мгновение затих, словно затаив дыхание. Доктор Цубаса медленно, с тяжелым вздохом, оттолкнулся от стола. Его кресло жалобно скрипнуло. Он повернулся к Изуку, и в оранжевых линзах его очков отразилось бледное, искаженное лицо мальчика.

Затем произошло то, чего Изуку не ожидал. Доктор поднял руки и медленно, с каким-то пугающим изяществом, потянул за ремешок своих очков.

Щелк.

Цубаса снял их.

Без очков его лицо выглядело иначе. Старым. Уставшим. И бесконечно жестоким в своей честности. Его глаза были маленькими, водянисто-серыми, лишенными ресниц. В них не было ни капли гнева, ни тени сочувствия. Только холодная, мертвая пустота, в которой отражалась голая истина.

— Нет, — произнес он. Слово упало, как гильотина.

Цубаса наклонился вперед, и запах его несвежего дыхания, смешанный с ароматом формалина, окутал Изуку удушливым облаком.

— Послушай меня, мальчик. Мир героев — это не мультики по телевизору. Это физика. Это биология. Это столкновение масс и энергий. Те, кого ты видишь в новостях — они не просто «смелые». Они — другое оружие. У них есть броня, которой нет у тебя. У них есть клыки, которых у тебя не вырастет.

Он ткнул коротким, толстым пальцем в грудь Изуку, прямо туда, где под тонкой кожей бешено колотилось сердце.

— Без причуды ты — просто мешок с костями. Хрупкий, медленный, уязвимый кусок мяса. Геройство — это не мечта. Это работа для тех, кто может выжить после удара грузовика. Ты? Ты сломаешься от первого же порыва ветра. Геройство убьет тебя в первый же день. И это будет некрасивая смерть. Грязная. Бессмысленная.

убаса снова надел очки. Оранжевый свет вернулся, скрывая его глаза, превращая его обратно в бездушную машину.

— Иди домой, мальчик. Найди себе другое хобби. Собирай марки. Учи математику. Но забудь о плащах и масках. Ты — ошибка в системе, которой не место на передовой.

Изуку смотрел на него, и ему казалось, что он падает. Глубоко, в бесконечный колодец, где нет дна. Слова доктора были как камни, привязанные к его ногам. «Мешок с костями». «Ошибка».

Он почувствовал, как в кармане его пальцы непроизвольно сжались вокруг фигурки Всемогущего. Пластик хрустнул. Острая грань отломанной головы героя впилась в ладонь Изуку, но он не почувствовал боли. Настоящая боль была глубже. Она выжигала всё внутри, оставляя только серую, холодную золу.

— Пойдем, Изуку... — голос Инко был едва слышен. Она взяла его за руку, и её ладонь была ледяной.

Изуку не ответил. Он позволил матери увести себя со стола. Его красные кеды коснулись пола с глухим, безжизненным звуком. Он шел к выходу, не видя ничего перед собой, а в ушах всё еще звучал хриплый голос доктора: «Геройство убьет тебя...»

За дверью кабинета их ждал зеленый коридор, который теперь казался бесконечным туннелем, ведущим в никуда. Мечта, которая еще утром сияла ярче солнца, теперь лежала в его кармане — раздробленная, немая и мертвая.

Дверь кабинета закрылась за ними с тяжелым, окончательным щелчком, отрезая синюшное сияние мониторов и ледяной взгляд доктора Цубасы. Но легче не стало. Коридор «Зеленой мили» теперь казался еще уже, еще длиннее, а его стены — выкрашенные в цвет гнилой листвы — словно дышали, медленно сжимаясь вокруг них.

Изуку шел, не чувствуя веса собственного тела. Его ноги в красных кедах двигались механически, как у заведенной куклы, у которой вот-вот кончится завод. В голове было пусто и звонко, как в разбитом колоколе. Слова доктора — «мешок с костями», «генетический тупик» — крутились в сознании рваными ошметками, впиваясь в мысли острыми краями.

Инко шла рядом, её рука тяжело лежала на его плече, но Изуку не чувствовал этого тепла.

Для него мир превратился в плоскую, серую декорацию.

Его правая рука, глубоко засунутая в карман куртки, всё еще сжимала фигурку Всемогущего. Но пальцы больше не слушались. Они стали чужими, ватными, лишенными силы и воли. Онемение, начавшееся в кабинете, теперь доползло до самых кончиков ногтей.

Он почувствовал, как пластик выскальзывает. Медленно, почти лениво, фигурка начала движение вверх, к краю кармана, когда Изуку споткнулся о неровный стык линолеума.

Мир на мгновение замер.

Игрушка выскользнула из ослабевших пальцев. Она падала долго, целую вечность, переворачиваясь в воздухе. Золотистые волосы-рожки Всемогущего поймали мертвенный блик мигающей лампы, вспыхнув в последний раз.

Стук.

Звук был негромким, но в вакуумной тишине коридора он прозвучал как раскат грома.

Пластик ударился о жесткий, холодный пол.

Хруст.

Короткий, сухой звук ломающегося полимера. Фигурка подпрыгнула, и Изуку, затаив дыхание, увидел, как от литого туловища отделяется маленькая деталь.

Голова Всемогущего — та самая, со стертой на носу краской и вечной, незыблемой улыбкой — отлетела в сторону. Она покатилась по зеленому линолеуму, глухо постукивая, и остановилась в нескольких шагах, завалившись на бок. Теперь этот символ надежды смотрел на Изуку снизу вверх, и его знаменитый оскал в свете люминесцентных ламп казался не героическим, а безумным, искаженным гримасой боли.

Изуку замер. Он смотрел на обезглавленное тело своего кумира, лежащее у его ног. Из шеи фигурки торчал неровный, белый штифт — всё, что осталось от связи между телом и разумом, между мечтой и реальностью.

Это не была просто сломанная игрушка. В этот момент на грязный пол клиники Джаку рухнул весь его мир. Мечта, которую он бережно хранил, которую защищал от насмешек Каччана, которую подпитывал каждым просмотренным видео, теперь лежала здесь, в пыли и запахе хлорки. Физическое воплощение его будущего было обезглавлено одним случайным движением.

— Ох, Изуку... — выдохнула Инко. В её голосе было столько жалости, что она обожгла мальчика сильнее, чем слова доктора.

Она потянулась, чтобы поднять обломки, но Изуку не шевельнулся. Он смотрел на пустые глазницы пластиковой головы. Ему казалось, что вместе с этой головой отлетела и его собственная вера. Он больше не был «маленьким героем». Он был тем самым «мешком с костями», о котором говорил Цубаса. Хрупким. Сломанным. Лишним.

Воздух в коридоре стал совсем холодным. Изуку чувствовал, как внутри него, там, где раньше горел маленький огонек надежды, теперь осталась только черная, зияющая дыра.

Он не стал поднимать игрушку. Он просто стоял и смотрел, как мигающая лампа над головой отсчитывает последние секунды его детства, превращая яркие краски его жизни в серый, безжизненный пепел.

— Пойдем, мама, — прошептал он. Голос был чужим. Мертвым.

— Это просто пластик.

Он шагнул вперед, переступая через безголовое тело Всемогущего, и звук его шагов эхом разнесся по пустой «Зеленой миле», уводя его прочь от света, в наступающую тьму ливня.

БЛОК 4: ПОСЛЕДСТВИЯ

Автоматические двери клиники разъехались с тем же бездушным шипением, с каким они проглотили их час назад. Но теперь этот звук казался Изуку финальным аккордом, лязгом тюремной решетки, захлопнувшейся навсегда.

На улице мир перестал существовать. Его заменила стена.

Ливень обрушился на них не каплями, а сплошным, тяжелым массивом холодной воды.

Небо, еще утром казавшееся просто хмурым, теперь окончательно провалилось,

выплескивая на город накопленную ярость. Звук ударов воды об асфальт был таким плотным, что превращался в белый шум, забивающий уши, стирающий мысли.

Инко судорожно раскрыла зонт. Ткань натянулась с глухим хлопком, и над ними образовался крошечный купол безопасности, по которому тут же забарабанили тысячи невидимых пальцев.

— Изуку, иди ближе, ты же промокнешь! — её голос доносился словно из-под толщи воды, далекий и нереальный.

Но Изуку не слышал. Он шагнул за пределы сухого круга.

Холодная вода мгновенно пропитала его куртку, тяжелым грузом легла на плечи, затекла за шиворот. Его ярко-желтый рюкзак, который еще утром казался маяком надежды, теперь потемнел, налился свинцовой влагой и тянул мальчика назад, к земле. Но Изуку не чувствовал холода. Он вообще ничего не чувствовал. Его тело двигалось само, подчиняясь какой-то древней, механической инерции.

Он шел, глядя прямо перед собой остекленевшими глазами.

И в этих глазах мир начал стремительно терять краски. Это не было метафорой — это была физическая реакция мозга, выгоревшего от шока. Яркие неоновые вывески магазинов, которые раньше манили его своими огнями, теперь казались тусклыми, выцветшими пятнами. Зелень деревьев превратилась в грязное марево. Даже его собственные красные кеды — символ его великой мечты — в свете серых луж выглядели как два бесформенных куска мокрой глины.

Город десатурировался. Весь спектр жизни сузился до бесконечных оттенков серого, пепельного и угольно-черного.

Они проходили мимо огромного рекламного щита. С него, сияя белозубой улыбкой, смотрел какой-то второразрядный герой в обтягивающем трико. Раньше Изуку знал бы его имя, его причуду, количество спасенных им людей. Сейчас он видел только кусок мокрого пластика. Улыбка героя, призванная дарить уверенность, теперь выглядела как оскал черепа. Она была насмешкой. Плевком в лицо каждому, кто родился «не таким».

«Мешок с костями», — прошептал ветер голосом доктора Цубасы.

Изуку наступил в глубокую лужу. Ледяная вода хлынула внутрь кед, обжигая ступни, но он даже не вздрогнул. Его взгляд был прикован к асфальту, где в потоках грязной воды плыл какой-то мусор: обрывок газеты, пустая банка, размокший окурок. Он чувствовал странное родство с этим мусором. Они были одной природы — вещи, которые больше не нужны этому сияющему миру сверхлюдей.

Инко пыталась поспевать за ним, её зонт метался из стороны в сторону под порывами ветра, но она не решалась взять его за руку. Она видела его спину — ссутуленную, маленькую, беззащитную под этим безжалостным ливнем. Она видела, как вода стекает с его зеленых кудрей, превращая их в тяжелые, темные пряди.

— Изуку, пожалуйста... — её голос сорвался, превратившись в тихий всхлип, который тут же поглотил рокот шторма.

Они подошли к перекрестку. Светофор мигал болезненно-желтым, отражаясь в лужах грязными, маслянистыми пятнами. Мимо проносились машины, обдавая их веером брызг, но Изуку продолжал идти, не заметив, как зонт матери перестал прикрывать его голову.

Для него больше не было ни дождя, ни города, ни героев. Осталась только бесконечная серая миля, ведущая в пустую, холодную квартиру, где его ждал компьютер с видеозаписью, которую он больше никогда не сможет смотреть так, как прежде.

Цвета ушли. Осталась только правда. Холодная, мокрая и абсолютно безнадежная.

Комната превратилась в склеп.

За окном всё так же бессновался ливень, но здесь, внутри, звук воды превратился в глухой, утробный рокот, доносящийся словно из-под земли. Единственным источником жизни был монитор компьютера. Его синюшное, мертвенное сияние выхватывало из темноты лишь край стола, гору нераспакованных коробок с игрушками и маленькую, сгорбленную фигурку в центре этого холодного ореола.

Воздух в комнате застоялся. Он пах мокрой шерстью — куртка Изуку, брошенная на пол, всё еще была пропитана дождем Джаку — и озоном от перегретого системного блока.

На экране, в сотый, в тысячный раз, проигрывалось одно и то же видео. Зернистая запись с дрожащей камеры. Руины, огонь, крики людей, задыхающихся в дыму. И он.

Золотой гигант, выходящий из пламени с охапкой спасенных людей на плечах. Его смех, усиленный помехами записи, звучал как гром.

— Ха-ха-ха! Всё в порядке! Почему? — голос Всемогущего из динамиков казался неестественно громким в этой гробовой тишине.

— Потому что я здесь!

Изуку сидел в кресле, вцепившись пальцами в пластиковые подлокотники так сильно, что они жалобно скрипели. Его лицо, залитое призрачным светом экрана, было бледным, почти прозрачным. Веснушки казались каплями грязи на белом мраморе.

Внезапно пространство в груди схлопнулось.

Это не было просто горе. Это был физический коллапс. Изуку почувствовал, как невидимая рука сжала его горло, перекрывая доступ кислороду. Легкие, еще минуту назад работавшие исправно, теперь превратились в два сухих, бесполезных мешка.

Он судорожно открыл рот, пытаясь заглотить воздух, но комната была наполнена вакуумом.

Хх-х... кх-х...

Звук его собственного дыхания — свистящий, рваный — напугал его. В ушах зазвенело, высокий ультразвук перекрыл смех Всемогущего. Стены комнаты начали медленно крениться, заваливаясь внутрь. Изуку чувствовал, как холодный пот мгновенно прошиб всё тело, делая пижаму липкой и ледяной.

Он поднял дрожащую руку. Палец, тонкий и беззащитный, указал на экран, где Всемогущий продолжал улыбаться своей невозможной, сияющей улыбкой.

— М-ма... — вытолкнул он из себя вместе с остатками воздуха.

Его зрачки расширились, затапливая радужку чернотой. Он указывал на экран не с восторгом, а с немым, кричащим вопросом. «Он спасает всех, потому что он особенный. А я? Кто я, если у меня нет этой силы? Я — никто?»

Дверь в комнату тихо скрипнула. Полоска теплого желтого света из коридора разрезала синеву, как скальпель. Инко стояла в проеме, её тень вытянулась по полу, коснувшись ног сына. Она видела его спину, видела, как его плечи судорожно дергаются в попытке сделать вдох.

Она не включила свет. Она знала, что свет сейчас — это враг.

Инко бросилась к нему, её шаги были бесшумными на мягком ковре. Она упала на колени рядом с креслом, обхватывая Изуку руками, прижимая его голову к своему плечу.

От неё пахло домашним мылом и недавними слезами — запах, который должен был дарить покой, но сейчас он ощущался как саван.

— Мама... — Изуку наконец смог вытолкнуть слово. Он всё еще указывал на монитор, его палец дрожал в сантиметре от лица Всемогущего.

— Он... он такой крутой... Я... я тоже... смогу? Несмотря ни на что?

Он ждал. В этом маленьком, задыхающемся теле еще теплился крошечный уголек надежды. Ему нужно было всего одно слово. Одно «да». Ложь, правда, пророчество — неважно. Ему нужно было, чтобы самый близкий человек в мире подтвердил его право на существование. Его право на мечту.

Инко задрожала. Её рыдания, которые она сдерживала весь вечер, прорвались наружу. Она сжала его еще крепче, почти до боли, пряча лицо в его зеленых кудрях.

— Прости меня, Изуку! — запричитала она, и каждое слово было как удар молота по стеклу.

— Прости меня! Мне так жаль! Если бы я только могла... Прости!

Мир Изуку окончательно рассыпался в прах.

«Нет», — закричал его внутренний голос, хотя губы остались неподвижными. — «Не извиняйся! За что ты просишь прощения? Ты не виновата в моих генах! Не это... не это я хотел услышать!»

Он чувствовал, как её слезы намочили его плечо. Они были горячими, но для него они ощущались как расплавленный свинец.

«Скажи, что я смогу. Скажи, что я найду способ. Скажи, что мир ошибается, а доктор — старый дурак. Просто скажи, что ты веришь в меня!»

Но Инко продолжала повторять «прости», оплакивая его судьбу так, словно он уже был мертв. Своими извинениями она возводила стену вокруг его инвалидности, окончательно признавая его поражение. Она любила его, но её любовь сейчас была могильной плитой.

Изуку перестал бороться за воздух. Его рука медленно опустилась, безвольно упав на колени. Он перестал указывать на экран.

На мониторе Всемогущий в последний раз сверкнул глазами и видео закончилось, сменившись черным зеркалом экрана, в котором отражались двое: плачущая мать и мальчик, который в эту секунду перестал быть ребенком.

Гул в ушах сменился абсолютной, мертвой тишиной. Изуку смотрел в темноту перед собой, и в его глазах больше не было отражения звезд. Только пепел.

«Ты тоже сдалась, мама», — подумал он, и эта мысль была холоднее, чем ливень за окном.

Клинический центр Джаку погрузился в сон, но это не был покой. Огромное бетонное здание затаилось, словно спящий хищник, чье дыхание — мерный гул систем вентиляции — разносилось по пустым, стерильным коридорам. Ливень снаружи не утихал; он колотил в армированные стекла кабинета номер четыре, превращая ночной город в размытое месиво из серых теней и дрожащих огней.

Внутри кабинета было темно. Единственным источником света оставался один-единственный монитор, чье холодное, фосфоресцирующее сияние едва выхватывало из мрака массивную фигуру доктора Цубасы.

Он сидел неподвижно, откинувшись в кожаном кресле. Его очки-гугглы были сдвинуты на лоб, обнажая маленькие, слезящиеся глаза, в которых сейчас не было и следа усталости. Только жадность. Чистая, дистиллированная жадность исследователя, наткнувшегося на золотую жилу в куче навоза.

В его толстых, желтоватых пальцах была зажата пробирка.

Кровь Изуку Мидории. В слабом свете экрана она казалась не красной, а почти черной, густой и маслянистой. Цубаса медленно вращал пробирку, наблюдая, как жидкость лениво стекает по стеклянным стенкам.

— Чистый... — прохрипел он, и этот звук был похож на шелест сухой чешуи.

— Невероятно чистый.

Он поставил образец в штатив и потянулся к нижнему ящику стола. Раздался тяжелый металлический щелчок. Доктор извлек устройство, которое никак не могло принадлежать рядовому врачу: массивный, угловатый телефон в корпусе из матового титана, лишенный каких-либо опознавательных знаков.

Пальцы Цубасы быстро набрали номер. Он не смотрел на кнопки — он знал этот код наизусть, как молитву.

В трубке воцарилась тишина. Ни гудков, ни шума помех. Только абсолютный, вакуумный холод, от которого у доктора мгновенно пересохло во рту. А затем на том конце линии кто-то... вздохнул. Это был звук, от которого кровь в жилах Цубасы на секунду превратилась в лед. Глубокий, вибрирующий звук существа, чье присутствие ощущалось даже сквозь километры зашифрованных кабелей.

— Сенсей... — голос Цубасы сорвался на подобострастный шепот. Он инстинктивно склонил голову, хотя собеседник не мог его видеть.

— Простите за поздний звонок. Но у меня... новости.

Он облизнул пересохшие губы, глядя на пробирку, которая в темноте казалась единственным ярким пятном.

— Да. Я нашел его. Мальчик Мидория. Тот самый образец, о котором я докладывал ранее.

Цубаса сделал паузу, ловя каждое мимолетное колебание тишины в трубке.

— Нет, причуды нет. Полное отсутствие фактора. Генетический тупик, как я и сказал матери. Но... — доктор подался вперед, и его лицо, освещенное снизу монитором, стало похоже на маску из кошмара.

— Его генетический код... он странный, Сенсей. Он не просто пуст. Он стабилен. Никаких следов спонтанных мутаций, никакой предрасположенности к распаду. Возможно... возможно, он — тот самый идеальный пустой сосуд, который мы искали десятилетиями. Чистый лист, способный выдержать любой почерк.

В трубке снова воцарилось молчание. Цубаса чувствовал, как по его виску катится капля холодного пота. Он ждал приговора.

— Да... — наконец донеслось из динамика. Голос был тихим, но в нем слышалась мощь океанской бездны.

— Это... любопытно.

— Я буду наблюдать, Сенсей, — быстро добавил Цубаса, чувствуя прилив лихорадочного возбуждения.

— Я ввел его данные в систему мониторинга. Мы не упустим его из виду. Если он действительно тот, кто нам нужен...

— Наблюдай, — отрезал голос.

— Но не вмешивайся. Пока что. Пусть растет в своей пустоте. Отчаяние — лучшая почва для того, что мы собираемся посеять.

Связь оборвалась с коротким, сухим щелчком.

Цубаса медленно опустил телефон на стол. Его дыхание стало тяжелым, свистящим. Он снова посмотрел на пробирку с кровью Изуку. В его голове уже выстраивались схемы, графики и протоколы будущих экспериментов.

Он улыбнулся.

Это была не человеческая улыбка. Его губы разошлись слишком широко, обнажая десны, а глаза заблестели безумным, фанатичным огнем.

В этот момент лампа над его столом на секунду мигнула, и свет монитора под определенным углом отбросил тень доктора на стену. Из-за громоздкого кресла, странных очков на лбу и сгорбленной спины тень Цубасы потеряла человеческие очертания. На сером бетоне вытянулось нечто многорукое, горбатое, с неестественно длинными конечностями — настоящий монстр, затаившийся в самом сердце цивилизации.

И этот монстр теперь смотрел вслед маленькому мальчику, который в эту самую минуту плакал в своей темной комнате, не зная, что его «пустота» только что стала самой ценной вещью в мире теней.

Эпизод 1 закончилась. Но настоящая игра только начиналась.