Племянник короля (джен)

Эомер честно собирался «просто выйти на минуту».

На минуту, всего на одну крохотную минуту… На ту самую, которая у отроков и детей почему-то всегда растягивается в целую вечность, если рядом обнаруживается ледяная круча, горы свежего снега и ещё трое таких же одержимых, готовых лететь в бездну с победным воплем.

— Слабо, княже? — бросил кто-то из парней, кивая вниз.

Горка вгрызалась в крутой склон холма, где злой ветер вылизывал сугробы до звонкой, зеркальной корки. Но самое страшное ждало внизу. Снежная этой зимой не встала — течение было слишком яростным. Река лишь подернулась ледяной коркой у берегов, оставляя посередине черную, дымящуюся паром полосу открытой воды. Ошибка в торможении грозила не просто сугробом, а ледяной купелью, из которой в тяжелом тулупе можно и не выплыть.

Эомер, затянутый в плотный овчинный тулуп, чувствовал себя в этом снаряжении одновременно и нелепым, и абсолютно непобедимым. Кожаный ремень туго стягивал талию, колкий мех то и дело лез в рот, мешая дышать, а широкие рукава казались чужими и неповоротливыми, словно крылья большой птицы. Орла. Ему бы очень хотелось, чтобы это был бы орёл. Ну… или любая другая гордая птица, высокого полета.

— Сам ты «слабо», — огрызнулся он, чувствуя тот самый опасный азарт, от которого пересыхает во рту.

К слову сказать, падать в таком облачении было совсем не страшно — снег принимал его, как в мягкие объятия. Боль была ничем, её просто не существовало; по-настоящему жгучей и колючей была обида, когда кто-то другой, более удачливый и лёгкий, обгонял тебя на полкорпуса, вздымая снежную пыль прямо перед твоим носом. И был страх в котором никто не признавался. Страх, не остановиться вовремя… И он был острым, реальным и одновременно таким вкусным.

Он сел прямо на подол тулупа, поджал ноги, его конечно этому никто не учил, просто потому что никто этому не учит — это знание приходит само, вместе с первым синяком на копчике. И поехал.

Сначала — тихо, словно снег раздумывал, стоит ли отпускать. Потом… мир резко стал быстрым, холод ударил в щёки, в уши, в глаза. Снег шёл в лицо колючей крошкой, тулуп скользил как по маслу, и Эомер, забывшись, взвизгнул — не тонко, не по-девчачьи, а так, как визжат только те, кто потом уверяет, что это был боевой клич.

Берег с черной водой приближался с пугающей неотвратимостью. В последний момент, когда до кромки ломкого прибрежного льда оставалось всего ничего, Эомер резко завалился на бок, выставляя сапоги и врезаясь каблуками в наст. Снежная крошка веером взлетела в воздух, ослепляя.

Он остановился. Под ним, всего в локте от сапога, предательски хрустнул лед, и темная вода плеснула на кромку, лизнув подошву. Эомер лежал, раскинув руки, и смотрел в небо, жадно глотая ледяной воздух. Сердце колотилось где-то в горле. Живой. И сухой. Почти.

У него забился в мех снег — целыми горстями. Он вытряхнул его из рукавов, из-за воротника, из-под ремня — без толку: казалось, тулуп теперь принадлежал зиме больше, чем ему.

— Ещё! — потребовал он, и это «ещё» вылетело автоматически, как дыхание.

Они катались снова и снова, играя в эти безумные напёрстки с рекой. Тормозили всё позже, всё рискованнее, пока ноги не стали ватными, а смех не начал переходить в хрип, пока горло не стало обидно саднить от холодного воздуха. Иногда они сталкивались, падали кучей, ругались, тут же мирились, отпихивали друг друга локтями — и всё это было самым правильным на свете занятием, потому что в нём не было ни мыслей, ни обязанностей, ни этих вечных «ты должен».

Эомер как раз снова забрался наверх и повернулся, чтобы сесть и разогнаться, когда услышал — не крики, не смех — другой звук. Глухой, плотный — удар о землю копыта. Много копыт. И рядом — голоса, которые не спорили и не смеялись, а отдавали короткие указания, будто слова тоже были частью строя.

Он поднял голову.

Сперва его взгляд выхватил не людей, а стяги. Высокие, непривычно аккуратные полотнища трепетали над людским строем и снова на ум ему пришли птицы, ведь ткань колыхалась, словно крылья диковинных птиц. Они плыли сквозь толпу медленно и величаво, а резкий ветер Эдораса то и дело расправлял тяжелую ткань, заставляя вышитые знаки проступать четко и ясно даже издалека.

Эомер почти мгновенно понял: это не их знамена. Щурясь от слепящего зимнего солнца и пытаясь удержать взгляд на колышущемся пятне, он наконец сумел сопоставить увиденное с тем, о чем его учили. На густом темно-синем поле, подставляя бока ледяному воздуху, расправляло свои ветви Белое Древо — символ могучего соседнего королевства, чей приезд предвещал конец ярмарочному одиночеству.

И вместе с этим знанием пришло чувство, от которого внутри будто щёлкнул замок.

Как же долго он ребячился.

Ему пятнадцать. пятнадцать — это уже не «малый». Уже «юноша». Уже «полу-муж». Уже возраст, когда на тебя смотрят чуть внимательнее, когда от тебя ждут — не смеха, а прямой спины. Когда ты должен… должен быть где-то. Кем-то.

Только вот где это «где-то»? И кем это «кем-то»?

Особых указаний не было. Все праздновали. Двор жил Древозимой, люди — ярмаркой, стража — потоком, торговцы — выручкой. Следить за сестрой? Она там с няньками и… Эомер поморщился.

Он не то чтобы злился на новую родственницу. Он даже пытался — честно пытался. Внутри было что-то упрямое, мальчишеское: «я должен ненавидеть», потому что так проще. Потому что тогда не надо разбираться в себе. Но она почему-то не злила. Не была ни заносчивой, ни вредной, ни капризной — и от этого злила ещё сильнее, потому что ломала ему удобную злость, как ломают палку о колено.

Эомер стиснул зубы и, сам того не заметив, сорвался с места. На этот раз спуск вышел нескладным и болезненным: он летел вниз почти кубарем, вслепую, высекая тулупом искры из ледяной корки и загребая рукавами тяжёлый снег. Холод, впрочем, подействовал отрезвляюще, выбив из головы остатки хмельного детского азарта. Плюхнувшись в сугроб у подножия навзничь, он замер лишь на мгновение, чтобы тут же вскочить на ноги. Не тратя времени на то, чтобы отряхнуться от налипшей белой корки, мальчишка припустил вверх по склону — теперь уже не ради игры, а стремясь во что бы то ни стало успеть в город до того, как ворота встретят гостей.

Эомер ворвался в Эдорас так резко, словно за ним гналась свора варгов, но тут же наткнулся на новое препятствие. Перед ним стеной стояла толпа — плотная, гудящая и неповоротливая.

Однако, едва отдышавшись, он позволил себе мимолётную улыбку, вспомнив о своём главном преимуществе. К пятнадцати годам Эомер заметно вытянулся: рост пришёл к нему гораздо раньше, чем настоящая мужская сила. Плечи ещё не успели «догнать» стремительно растущие кости, а руки казались чересчур длинными и пока ещё лишёнными воинской тяжести.

Впрочем, именно эта угловатая худощавость сейчас играла ему на руку. Протискиваться сквозь ряды разинувших рты зевак и дородных торговцев оказалось делом довольно простым. Изгибаясь всем телом и ловко ныряя в малейшие зазоры между чужими спинами, он упорно прокладывал себе путь к центру ярмарки.

Здесь мир был другим: мокрая шерсть, пар от лошадей, дым костров, сладкий сбитень, хлеб, копчёное мясо — запахи стояли густые, тёплые, смешанные, и они сбивали голову почти так же, как разгон на горке. Он протиснулся боком, извиняясь сквозь зубы, цепляясь тулупом за чужие рукава, за ремни, за корзины. Где-то над ухом кто-то крикнул:

— Смотри куда прёшь! — и Эомер бы ответил, если бы не понимал, что сейчас отвечать — это опять по-мальчишески.

Все же, с горем пополам он пробрался ближе к центру площади — туда, откуда, если бы не головы и плечи зевак, должна была виднеться лестница к Золотому Чертогу. Он остановился, втянул воздух — медленно, как учил брат, когда нужно перестать быть комком нервов и стать человеком.

Брат учил оценивать ситуацию. И сейчас, пожалуй, самое время это сделать.

Конница двигается быстрее пешего — даже если этот пеший уже «полу-муж» и умеет разгоняться, как волк на охоте за зайцем. Значит, гости уже могли быть в замке. Но они должны будут спешиться. И пройти сквозь толпу. И — если им приглянется ярмарка, если им захочется глотка горячего, если они задержатся у лавок с кожей, ножнами, ремнями, медовухой… тогда у него есть шанс.

Эомер прикинул, Теодред точно будет встречать делегацию. Теодред всегда встречает. Он умеет стоять правильно, говорить правильно, улыбаться так, будто улыбка тоже часть оружия. Значит, нужно найти его. И — главное — не выглядеть как мальчишка, который только что катался с горки в тулупе.

Он оглядел себя и сразу понял: задача почти невыполнима.

Снег был повсюду. Он белел на плечах, лежал плотной каймой на подоле, забился в мех и спрятался в глубоких складках рукавов. Ремень перекосило так, будто тулуп внезапно решил жить своей собственной, весьма вольной жизнью. Лицо полыхало от холода и недавнего смеха, а волосы, наверняка, стояли дыбом, как у взъерошенного жеребенка. И всё это — «племянник короля», конечно. Очень достойно. Очень внушительно.

Эомер сердито, точно борясь с врагом, стряхнул снег с плеч. Поправил ремень, резко дернул воротник и выпрямился, стараясь придать походке ту размеренность, какой его учили наставники. Он зашагал вперед, всматриваясь в людское море и пытаясь выхватить глазом знакомую фигуру брата.

И тут его кто-то остановил.

Рука легла на шкирку уверенно и крепко, как ловят щенка, который вот-вот сиганет под копыта. Эомер даже не успел возмутиться: его тут же начали отряхивать. Движения были быстрыми и привычными: чужая ладонь со знанием дела выбивала снежную пыль из мехового воротника и спины — тех самых мест, до которых он сам не дотянулся бы, даже если бы очень захотел.

На миг он и правда подумал, что это Теодред. Кто еще станет вот так — без лишних слов и церемоний — приводить его в божеский вид посреди шумной ярмарки?

— Ох, предки… — буркнул он.

Он совсем забыл, что после катания с горки тулуп всегда предательски приминается на самом мягком месте. Этот примятый мех и налипшая сзади ледяная корка выдавали его с головой, громче любого смеха и криков, сообщая всему Эдорасу, что племянник короля только что пахал носом сугробы.

— Простынешь, малец, — раздался над ухом незнакомый, низкий и чуть насмешливый голос. — Судя по сугробу на твоей пояснице, Рохан встретил меня не только ветром, но и весьма решительным молодым воином, который решил проверить крепость всех холмов в округе.

Эомер замер, понимая, что рука, по-хозяйски стряхивающая с него снег, принадлежит вовсе не брату.

— Вот теперь беги.

Стоило чужой ладони выпустить его шкирман, как Эомер, точно сторожевой пёс, с которого сорвали поводок, рванул вперёд. Ноги сами несли его прочь от позора, мимо ошарашенных торговцев, прямиком к широкой лестнице, ведущей к золотым дверям Медусельда.

Он так и не решился обернуться. Наверное, любопытство всё же пересилило бы страх, если бы в тот же миг за спиной не раскатился хохот — звонкий, знакомый и слишком искренний, чтобы не понять, над кем именно смеются. Краска плеснула в щёки так горячо, что даже кусачий мороз на мгновение отступил, признав поражение.

В одну секунду все его планы, вся напускная степенность и мысли о том, как «держаться достойно» перед гондорцами, рассыпались прахом, как тот самый снег, что только что летел с его меха. Эомер резко, со свистом втянул ледяной воздух и, окончательно позабыв о чести воина и манерах принца, припустил к Чертогу. Он бежал во весь дух, стараясь не думать о том, как по-мальчишески нелепо сейчас выглядит со стороны его мелькающая в толпе фигура.