Уэнздей Тени Невермора (джен)

Уэнсдей

Тени Невермора

Пролог: Тени Норт-Хилла

Ночь над Норт-Хиллом задыхалась. Звук полицейских сирен вяз в неестественно плотном, чернильном тумане, который тяжелым саваном осел на асфальт, пахнущий сырой землей и предсмертной тревогой. Офицеры, выходившие из складского терминала №9, шатались, как контуженные. Молодого стажера вывернуло прямо у входа — его разум отказался принимать геометрию той «мясной лавки», в которую превратился бетонный зал.

Детектив Миллер стоял у входа, нервно сминая в кармане пачку сигарет. К нему подошел его помощник, сержант Картер, чье лицо в свете мигалок казалось бледным пергаментом.

— Шериф, это не просто бойня, — голос Картера дрожал. — Мы пробили их по базе. Это не рядовые шестерки. Здесь лежат «Псы Войны» — наемники высшего эшелона. Торговля людьми, поставки тяжелого вооружения, наркотрафик от побережья до побережья... Это люди, которые сами привыкли быть кошмаром.

Миллер сплюнул на землю, глядя на зияющий зев склада.

— И какого черта эти «псы» забились в этот крысиный угол на окраине Норт-Хилла?

— В том-то и дело, шериф. Судя по расположению тел и укрепленным точкам, они не совершали сделку. Они... они баррикадировались. Они бежали от чего-то. Заперлись здесь, превратив склад в крепость, и ждали.

— Похоже, то, от чего они бежали, умеет просачиваться сквозь стены, — мрачно отозвался Миллер и шагнул внутрь.

Внутри склада царила противоестественная тишина. Помещением правил первобытный мрак. Миллер перешагнул через чью-то руку, всё еще сжимающую бесполезный автомат, и подошел к единственному выжившему. Тот сидел в углу, судорожно вцепившись в термоодеяло; фольга скрежетала в гробовой тишине.

— Как тебя зовут? — тихо спросил Миллер. — Что здесь произошло?

Мужчина поднял голову. Его лицо превратилось в серую маску.

— Сначала свет... — прохрипел он. — Он словно свернулся. А потом пришел туман. Черный туман, живой, как рой насекомых. Он забивал нам глотки, чтобы мы не могли даже вскрикнуть. Мы стреляли, но пули просто исчезали в нем. А потом... появились они. Два багровых глаза. Шерх... шерх... Наши ребята падали, как скошенная пшеница. Они умирали с криком, который застревал у них в гортани.

— Если он вырезал профессионалов за три минуты... почему ты еще дышишь? — Миллер пристально посмотрел на него.

Мужчина медленно отпустил края одеяла и повернулся спиной. Рывком сбросив рубашку, он обнажил лопатки. На бледной коже зияло Клеймо — угольно-черные, пульсирующие борозды, похожие на когтистые росчерки самой бездны. Оно не было выжжено — оно казалось частью его новой, отравленной сущности.

________________________________________

Последняя остановка перед бездной

Дорога к «Невермору» напоминала бесконечную черную ленту, вьющуюся сквозь густые, задыхающиеся от тумана леса Вермонта. Внутри семейного «Кадиллака» Аддамсов стояла атмосфера, которую любой нормальный человек назвал бы погребальной, но для этой семьи она была обычным вторником.

Уэнсдей сидела у окна, неподвижная и холодная, как надгробная плита. На её плече, вцепившись пальцами в ткань черного пальто, замер Вещь. Его швы на запястье слегка подергивались в такт неровностям дороги. Он был единственным, кто понимал её без слов, и сейчас его неподвижность выражала солидарность с её нежеланием находиться здесь.

— О, моя маленькая грозовая тучка! Посмотри на этот пейзаж! — Гомес Аддамс, чей энтузиазм был столь же безграничен, сколь и утомителен, прижал ладонь к груди. — Разве это не прелестно? Идеальное место, чтобы зачахнуть от тоски.

Он повернулся к жене и с неистовой страстью поцеловал её руку до самого локтя.

— Мортиша, дорогая, этот воздух пахнет надеждой на катастрофу. Ты помнишь, как мы здесь впервые встретились?

Мортиша Аддамс ответила ему томным, полузакрытым взглядом.

— Как я могла забыть, мон шер? Ты тогда был так прекрасен в своем обвинении в убийстве...

Вещь на плече Уэнсдей выразительно сложил пальцы в жесте, имитирующем рвотный позыв. Уэнсдей едва заметно дернула уголком губ.

— Если вы закончили обмениваться любезностями над моей могилой, я бы хотела напомнить, что это не «путешествие по местам боевой славы», а депортация, — её голос прозвучал как удар скальпеля о кафель. — Вы отсылаете меня в школу-интернат, потому что я «слишком остро» отреагировала на попытку убийства моего брата.

— Уэнсдей, дорогая, — Мортиша перевела взгляд на дочь. Между ними всегда висела незримая стена. — Мы лишь хотим, чтобы ты была среди себе подобных. В «Неверморе» ты научишься контролировать свои способности.

— Я не хочу быть среди «себе подобных», мама. Я предпочитаю быть одна.

Пагсли, сидевший между ними, тихо всхлипнул, пытаясь незаметно поджечь фитиль самодельной петарды. Уэнсдей, не глядя, отобрала у него зажигалку и передала её назад, где Вещь ловко поймал её и спрятал в карман сиденья.

За рулем Ларч издал низкий, вибрирующий стон. Машина плавно повернула, и сквозь пелену дождя проступили очертания академии. Огромные готические шпили «Невермора» пронзали низкие тучи, выглядя как когти гигантского чудовища.

— Мы на месте, — торжественно объявил Гомес. — Твой новый дом, Уэнсдей.

Уэнсдей посмотрела на кованые ворота. Вещь спрыгнул с её плеча ей на колени и быстро застучал пальцами по её ладони: «Я с тобой. Будет весело».

— Это не дом, — прошептала она, сжимая холодные «пальцы» Вещи. — Это поле боя.

________________________________________

«Кадиллак» тяжело затормозил перед массивными коваными воротами. Ларч нажал на сигнал, и звук, низкий и гулкий, словно стон пробудившегося левиафана, разнесся над лесом. С лязгом железа о железо створки медленно разошлись в стороны.

Перед ними предстала Академия «Невермор». Она была величественна в своем уродстве. Огромное здание из серого камня, изъеденного временем и вечной сыростью, возвышалось над долиной, как готический собор, затерянный в кошмаре. Десятки шпилей, острых, как иглы, пронзали низкое свинцовое небо. Горгульи с вытаращенными глазами и хищными оскалами свисали с карнизов, словно застывшие в камне грешники, готовые в любой момент сорваться вниз. По стенам, обвивая стрельчатые окна, карабкался мертвый плющ, похожий на вены на руке мертвеца. В каждом изгибе архитектуры сквозило что-то чуждое человеческому глазу — геометрия здесь была ломаной, неправильной, вызывающей легкое головокружение.

— Какое очаровательное захолустье, — Мортиша вышла из машины, раскрыв над собой черный зонт, хотя дождь почти прекратился. — Здесь всё так же пахнет сырой землей и несбывшимися надеждами.

Уэнсдей спрыгнула на гравий. Она чувствовала, как сотни глаз из окон-бойниц наблюдают за ними. Вещь, высунувшись из рукава её пальто, быстро перебирал пальцами, указывая на главную лестницу.

Там, в окружении статуй, их уже ждали. Директор Лариса Уимс стояла в центре, величественная и непоколебимая, как скала. Её белоснежная улыбка была единственным светлым пятном на фоне мрачного фасада, и от этого она казалась еще более искусственной.

— Гомес! Мортиша! — её голос колокольным звоном разнесся по двору. — Прошло столько лет, а вы всё так же... по-своему прекрасны.

Пока родители обменивались светскими ядами с директором, Уэнсдей начала методично сканировать толпу учеников, высыпавших на балкон. Она видела пестрые компании оборотней в ярких куртках, сирен с их холодными взглядами и вампиров, прячущихся в глубоких тенях арок.

Но один силуэт выбивался из общей массы, притягивая взгляды сильнее, чем готические своды самой академии.

Чуть в стороне от парадного входа, прислонившись к статуе плачущего ангела, стоял юноша. Он выглядел так, словно сошел с обложки журнала для аристократов или со старинного полотна. У него были правильные, точеные черты лица, волевой подбородок и копна темных волос, которые легкий ветер небрежно бросал ему на лоб. В его облике не было неряшливости, присущей подросткам; каждая деталь — от идеально сидящего пальто до легкой, едва заметной полуулыбки — излучала уверенность и холодное спокойствие.

Мимо него, нарочито замедляя шаг, проходила стайка девушек в школьной форме. Сирены и оборотни, обычно высокомерные или шумные, сейчас то и дело бросали на него быстрые, полные надежды взгляды. Одна из них что-то тихо прошептала, и они дружно рассмеялись, оборачиваясь и ожидая, что он ответит им хотя бы кивком. Даже самые дерзкие ученицы замирали неподалеку, поправляя прически и надеясь поймать его внимание.

Юноша не игнорировал их — он одаривал каждую вежливой, ослепительно-красивой улыбкой. Но эта улыбка была странной: она казалась безупречной, как у профессионального актера, и совершенно пустой внутри.

Его взгляд, мягко скользнув по толпе поклонниц, внезапно остановился на новоприбывшей гостье в черном. В то время как другие старались выглядеть лучше, эта девочка с косичками стояла неподвижно, как изваяние из темного мрамора. Юноша смотрел на неё не с обожанием или любопытством, а с глубоким, расчетливым интересом. Словно он увидел единственную деталь в этом цирке, которая действительно заслуживала его профессионального внимания.

Вещь на плече девочки внезапно напрягся. Его «указательный палец» медленно повернулся в сторону красавца, а затем быстро застучал по её ключице тревожную, рваную дробь: «Хищник. Слишком идеальный. Опасность».

Она не ответила на улыбку и не отвела взгляда. Внутри неё проснулась привычная тьма, отвечая на скрытый вызов этого «принца».

— Уэнсдей, дорогая, ты слушаешь? — Мортиша положила руку дочери на плечо, прерывая их безмолвную дуэль взглядов. — Директор Уимс говорит, что в этом году в школе действует программа обмена. Александр Блэк — лучший студент из своего заведения. Тебе стоит быть... дружелюбнее.

— Моё дружелюбие обычно заканчивается вскрытием, мама, — не оборачиваясь, ответила Уэнсдей. — А этот экземпляр выглядит так, будто его уже забальзамировали для выставки. Слишком уж он безупречен.

Она снова посмотрела на Блэка, но тот уже вежливо отвечал на какой-то вопрос директора, слегка склонив голову в изысканном жесте. В его красоте было что-то стерильное, пугающее своей правильностью.

________________________________________

Они двинулись к массивным дверям, вырезанным из цельных стволов столетнего дуба. Внутри «Невермор» не разочаровывал — он был воплощенным торжеством мрака и избыточности. Высокие сводчатые потолки терялись в густой тени, куда не дотягивался свет редких факелов, закрепленных в железных руках-держателях. Стены были увешаны гобеленами, которые за века выцвели до цвета запекшейся крови; на них были изображены сцены из истории изгоев, больше напоминавшие анатомические атласы или кошмары безумца. Под ногами скрипел холодный мрамор, и эхо от их шагов разлеталось по коридорам, словно за ними следовала невидимая свита.

— Здесь всё так же... уютно, — Гомес вдохнул пыльный воздух с таким видом, будто вдыхал аромат редчайших роз. — Мортиша, ты помнишь ту ночь в библиотеке?

— Каждую секунду, мон шер. Твои крики о помощи были столь мелодичны, — прошептала Мортиша, не сводя глаз с горгульи, охранявшей поворот.

Они поднялись по винтовой лестнице, ступени которой были стерты в центре поколениями учеников. Наконец, остановились перед дверью с тяжелым бронзовым кольцом в виде головы волка. Директор Уимс распахнула её, приглашая гостей в свой кабинет.

Кабинет Ларисы Уимс был сердцем этого каменного зверя. Огромное круглое пространство с высокими окнами-бойницами, через которые пробивался тусклый свет. В центре стоял массивный стол из мореного дуба, изъеденный временем. Стены занимали стеллажи с фолиантами в переплетах из кожи странных существ, а в углу тускло мерцал перламутром скелет сирены в полный рост.

— О, Лариса, — Мортиша провела кончиками пальцев по спинке бархатного кресла. — Здесь всё тот же запах... Старая бумага, сушеная белладонна и легкий привкус неминуемой гибели. Ничего не изменилось.

— Разве что пыли стало чуть меньше, какая жалость, — добавил Гомес, с обожанием озираясь по сторонам. Он подошел к каминной полке, где стоял старинный кубок. — Помнишь, Кара Миа, как мы прятались здесь во время комендантского часа? Твой смех тогда заглушал даже крики мандрагор.

Мортиша едва заметно улыбнулась, и этот жест был полон такой мрачной нежности, что Уэнсдей почувствовала, как в горле застрял комок сухого льда.

— Гомес, дорогая Мортиша, — Уимс грациозно опустилась в свое кресло, сложив руки в замок. — Мы все храним... теплые воспоминания о ваших годах здесь. Но сегодня мы здесь ради Уэнсдей.

Директор перевела взгляд на девочку, которая стояла у окна, демонстративно игнорируя семейную идиллию. Уэнсдей разглядывала внутренний двор, где тени от горгулий накрывали гравий черными пятнами.

— Уэнсдей — уникальный случай, — продолжала Уимс. — Её таланты... специфичны. Но «Невермор» всегда был домом для тех, кто не вписывается в рамки даже среди изгоев.

— Мы надеемся, что она научится здесь контролировать свою тьму, — Мортиша посмотрела на дочь. — И, возможно, перестанет использовать брата в качестве наживки для акул.

— Это было научное исследование выносливости Пагсли, — холодно вставила Уэнсдей, не оборачиваясь. — К сожалению, его метаболизм оказался слишком быстрым для челюстей хищника.

Вещь, устроившийся на краю стола директора, согласно застучал пальцами по дереву.

— В любом случае, — Уимс вытащила из папки лист бумаги, — расписание составлено, комната подготовлена. Уэнсдей, ты будешь жить в «Офелия Холл». Твоя соседка — Энид Синклер.

При упоминании названия общежития Мортиша вдруг замерла, и её глаза на мгновение вспыхнули теплым, почти призрачным светом. Она обернулась к директору, прижав тонкие бледные пальцы к груди.

— «Офелия Холл»? Лариса, неужели это та самая комната? Наша с тобой старая комната?

Директор Уимс мягко кивнула, и на её лице впервые проступила настоящая, не дежурная ностальгия.

— Именно так, Мортиша. Я подумала, что это будет символично. Те же своды, тот же вид на внутренний дворик.

— О, Кара Миа! — Гомес мгновенно оказался рядом с женой, обхватывая её за талию. — Я помню это окно! Помнишь, как я забирался по плющу с окровавленной розой в зубах, а ты читала мне стихи о разложении и вечной муке? Это было так... гигиенично!

— Я помню, как ты сорвался и сломал себе два ребра, любимый, — прошептала Мортиша, касаясь его щеки. — Твои стоны боли были самой прекрасной музыкой той осени.

Уэнсдей, наблюдавшая за этой сценой, почувствовала, как по коже пробежал неприятный холодок — и вовсе не тот, который она любила.

— Энергичная соседка в комнате с «семейной историей»? — её голос прозвучал как лязг засова в склепе. — Вы превращаете мою ссылку в сентиментальный кошмар. Надеюсь, эта Энид не склонна к спонтанному пению или коллекционированию мягких игрушек. В противном случае, боюсь, комната Офелии оправдает свое название гораздо быстрее, чем вы ожидаете. Офелия, как известно, плохо кончила в окружении цветов.

Вещь на краю стола выразительно сложил пальцы в знаке вопроса, словно спрашивая: «Мне уже начинать копать вторую яму?»

— Уэнсдей, дорогая, — Мортиша посмотрела на дочь с легкой, почти неуловимой грустью. — Иногда то, что мы ненавидим больше всего, становится нашей самой глубокой привязанностью.

— Сомневаюсь, — отрезала Уэнсдей, подхватывая свой рюкзак. — Я предпочитаю свои привязанности в забальзамированном виде.

Радужный террор Офелия Холл

Путь до Офелия Холл казался Уэнсдей дорогой на эшафот, только вместо палача её ждала неизвестность, пахнущая жевательной резинкой. Родители остались внизу, обсуждая с Уимс детали её «перевоспитания», и теперь только Ларч, тяжело ступая по лестницам, тащил её массивные чемоданы.

Когда они остановились перед дверью с номером комнаты, Уэнсдей на секунду замерла. Она приложила ладонь к темному дереву, надеясь почувствовать эхо материнских воспоминаний, но вместо этого услышала приглушенный ритмичный грохот — нечто, напоминающее музыку, если бы её исполнял обезумевший станок.

Ларч толкнул дверь.

Уэнсдей сделала шаг внутрь и инстинктивно прикрыла глаза рукой, словно попала под прямой удар прожектора.

Комната была разрезана ровно пополам, как мозг пациента после лоботомии. Левая сторона, предназначенная для Уэнсдей, оставалась верна готическому идеалу — темное дерево, пыльные углы и серое марево из окна. Но правая сторона... она была похожа на взрыв на фабрике по производству единорогов. Постеры с корейскими поп-группами, гирлянды, светящиеся всеми цветами спектра, и такое количество розового, что у Уэнсдей зачесались глазные яблоки.

В центре этого хаоса, на кровати, заваленной плюшевыми тварями, сидела девочка. Её волосы были окрашены в пастельные тона, а на пальцах блестели разноцветные когти.

— О. Мой. Бог! — взвизгнула девочка, вскакивая на ноги. — Ты Уэнсдей Аддамс, да? Привет-привет-привет! Я Энид Синклер. Мы теперь соседки, и это просто... Вау!

Она бросилась к Уэнсдей, явно намереваясь заключить её в объятия. Уэнсдей мгновенно выставила перед собой руку, и Вещь, выскочив из рукава, угрожающе растопырил пальцы, заставив Энид замереть на месте.

— Если ты коснешься меня, ты лишишься пальцев быстрее, чем успеешь сказать «радуга», — голос Уэнсдей был холоднее, чем лед на могиле.

Энид не испугалась. Напротив, её глаза расширились от восторга, когда она увидела Вещь.

— Офигеть! Живая рука! Это так... в стиле ретро-хоррора! Слушай, у меня тут есть лишний блеск для губ, если хочешь...

— Мои губы не видели ничего ярче черной помады с десяти лет, — Уэнсдей прошла к своей кровати и начала методично сбрасывать розовые подушки, которые Энид успела «любезно» подложить на её сторону. — Мы договоримся сразу. Между нашими половинами комнаты проходит невидимая граница. С твоей стороны — этот визуальный терроризм. С моей — тишина и покой. Любое нарушение границы будет караться... изобретательно.

Энид обиженно надула губы, но через секунду снова засияла.

— Окей, готичная принцесса, я поняла! Кстати, ты уже видела новенького? Ну, того, который по обмену? Он стоит во дворе, и, кажется, все девочки школы уже записались в очередь на «просто посмотреть». Его зовут Александр. Он такой... — Энид мечтательно закатила глаза, — ...как будто его нарисовали ангелы.

Уэнсдей замерла с чемоданом в руках. Она вспомнила тот взгляд у статуи ангела. Холодный, расчетливый взгляд, который никак не вязался с образом «нарисованного ангела».

— Ангелы обычно предвещают апокалипсис, Энид, — не оборачиваясь, бросила Уэнсдей. — И я сомневаюсь, что этот Александр прибыл сюда, чтобы позировать для твоих соцсетей.

Вещь, устроившись на тумбочке, быстро застучал пальцами: «Она слишком громкая. Можно я её укушу?»

— Нет, Вещь. Сначала нам нужно дезинфицировать нашу половину комнаты, — ответила Уэнсдей, открывая чемодан. — Лето обещает быть длинным.

________________________________________

Когда тяжелые шаги Ларча окончательно затихли в глубине коридоров, в «Офелия Холл» воцарилась противоестественная тишина. Гомес и Мортиша переступили порог следом за директором Уимс, и мир на мгновение замер, прежде чем Аддамсы столкнулись с реальностью нового пристанища своей дочери.

Первый удар был почти физическим: взгляд Гомеса наткнулся на «правый фланг» комнаты, принадлежащий Энид Синклер. Глава семейства пошатнулся, словно от внезапного приступа мигрени, взирая на неоновое буйство розового цвета и светящиеся гирлянды, которые напоминали результат взрыва на фабрике сладостей.

— Боже мой, Лариса, — прохрипел он, прикрывая глаза ладонью и указывая на сторону Энид, — это что, место преступления? Неужели здесь взорвался единорог?

В этот момент из-за баррикады плюшевых медведей на «яркой» стороне вынырнула Энид. Её глаза сияли так же вызывающе, как и её разноцветные ногти.

— О. Мой. Бог! — воскликнула она, сложив руки в молитвенном жесте и буквально излучая энтузиазм. — Вы, должно быть, родители Уэнсдей! Я Энид, её новая лучшая подруга... ну, то есть соседка! У вас просто потрясающие костюмы, это какой-то эксклюзивный винтаж?

Мортиша застыла, и на её лице отразилась та степень страдания, которую обычные люди испытывают лишь при самых изощренных пытках. Она медленно перевела взгляд с жизнерадостной девочки на постеры с корейскими айдолами, расклеенные по стенам.

— Это не костюм, милая, это состояние души, — тихим, бархатным голосом произнесла Мортиша. Затем она обернулась к дочери: — Уэнсдей, дорогая, я знала, что твоя ссылка будет суровой, но не подозревала, что тебя подвергнут воздействию всего спектра радуги одновременно. Это поистине жестокое испытание даже для тебя.

Энид, ничуть не смущенная холодным приемом, подскочила ближе, едва не коснувшись подола траурного платья Мортиши.

— Не переживайте, миссис Аддамс! Я уже присмотрела для Уэнсдей пару классных наклеек с блестками и неоновые ленты для её... эм... этой старой печатной машинки! Чтобы хоть немного освежить этот «склепный вайб», понимаете?

Гомес издал тихий, болезненный стон, похожий на предсмертный хрип, но, стоило ему повернуться к старой каменной кладке на «темной» половине комнаты, как боль в его глазах сменилась томным восторгом. Он проигнорировал предложение о блестках и прижал ладонь к сердцу.

— Кара Миа! В этой комнате до сих пор витает аромат твоих первых проклятий и пыли веков, — воскликнул он, и его голос задрожал от мрачного удовольствия. — Это место пропитано историей нашей боли!

Подойдя к Уэнсдей, которая неподвижно стояла у своей черной печатной машинки, Гомес положил тяжелую ладонь на её плечо и заглянул в её ледяные глаза.

— Моя маленькая скорпионша, — произнес он с нежностью, от которой по коже пробежал бы мороз. — Помни: если тебя попытаются сломить — сожги их надежды. Если попытаются приручить — покажи им, что такое настоящий кошмар.

Мортиша скользнула ближе, её бледная рука коснулась плеча дочери.

— Ты — Аддамс. В «Неверморе» ты встретишь либо верных союзников, либо достойных врагов. Я не знаю, что из этого принесет тебе большее наслаждение, — Мортиша протянула Уэнсдей маленькую коробочку, обитую поношенным черным бархатом. — Твой дедушка хранил здесь свои самые острые подозрения. Теперь они твои.

— Ого, — снова подала голос Энид, вытягивая шею, чтобы рассмотреть содержимое. — А там есть что-нибудь антикварное? Мы могли бы сделать крутой анбоксинг для моего блога! Прямо рядом с этой машинкой, это будет такой ретро-шик!

Уэнсдей медленно повернула голову к соседке, и её взгляд был холоднее, чем лезвие гильотины.

— Энид, если ты прикоснешься к моей печатной машинке или попытаешься «распаковать» мои подозрения, тебе понадобится блог о том, как научиться печатать пальцами ног.

Директор Лариса Уимс, чья безупречная улыбка уже едва скрывала нарастающее беспокойство, сделала приглашающий жест в сторону выхода.

— Какая... вдохновляющая семейная поддержка, — мягко заметила она, мечтая поскорее закрыть за гостями ворота академии.

Уэнсдей едва заметно кивнула родителям, сжимая в руках дар матери.

— Не беспокойтесь, — произнесла она, глядя им вслед. — Я постараюсь, чтобы это учебное заведение оставило на мне шрамы, которыми я смогу гордиться.

________________________________________

Процессия медленно покинула стены «Офелия Холл» и спустилась во внутренний двор академии, где у главных ворот, подобно огромному глянцевому жуку, замер черный «Кадиллак» Аддамсов. Туман здесь был гуще; он лениво обволакивал статуи горгулий, словно пытаясь скрыть их каменное уродство.

Ларч, стоящий у открытой дверцы машины, издал приветственный стон, который эхом отозвался в тишине двора. Гомес остановился и, обернувшись к замку, вдохнул полной грудью.

— Чувствуешь, Мортиша? Этот воздух пропитан амбициями и подавленными криками. Идеальный инкубатор для нашей дочери.

Он взял Уэнсдей за плечи и посмотрел на неё с такой гордостью, с какой другие отцы смотрят на диплом о высшем образовании.

— Помни, дорогая: если тебя попытаются заставить улыбаться — заставь их кричать. Это старый семейный девиз, который никогда нас не подводил.

— И не забудь подкармливать свои кошмары, — добавила Мортиша, поправляя воротник пальто дочери. — Они — твоя единственная верная компания в этом мире ярких красок.

В этот момент тишину двора нарушил размеренный хруст гравия. Недалеко от них, с кипой книг в руках, шел Александр Блэк. Его темные волосы казались почти нимбом в тусклом свете дня. Заметив его, Лариса Уимс заметно смягчилась в лице и жестом подозвала юношу.

— Александр! — звонко окликнула она. — Подойдите к нам на минуту.

Юноша послушно остановился и с безупречной грацией приблизился к группе. Уимс с гордостью посмотрела на Аддамсов.

— Позвольте представить вам Александра Блэка. Он прибыл к нам в начале семестра по программе обмена и уже успел стать одним из наших лучших учеников. Образец дисциплины и таланта. Александр, это семья Аддамс.

Александр вежливо склонил голову. Его голос был мягким, как дорогой бархат, но Уэнсдей заметила, как Вещь на её плече мгновенно сжался в кулак, готовый к защите.

— Рад знакомству, — произнес он, и его ясный взгляд на мгновение задержался на Уэнсдей. — Надеюсь, вам здесь понравится. «Невермор» — особенное место.

Гомес и Мортиша синхронно, словно по команде, повернули головы в сторону юноши. На мгновение воцарилось молчание. Гомес прищурился, его рука инстинктивно легла на рукоять трости.

— Какая... ослепительная безупречность, — проговорил он, и в его голосе прозвучало нечто среднее между подозрением и гадливостью. — Молодой человек, от вашей положительной репутации у меня заныли старые раны. Это впечатляющее оружие — быть таким... правильным.

Мортиша же, не сводя с Александра своего тяжелого, гипнотического взгляда, едва заметно втянула носом воздух.

— Странно, — почти пропела она. — От него пахнет альпийскими лугами и свежевыстиранным бельем. Гомес, мон шер, это самое пугающее, что я встречала за последние десять лет. У него абсолютно пустая аура. Ни одной тени, ни одного пятнышка греха.

Александр ни на секунду не потерял самообладания. Он встретил взгляд Мортиши с вежливым спокойствием, хотя в глубине его глаз на миг мелькнуло нечто острое, как лезвие бритвы. Он еще раз кивнул всем присутствующим и, получив короткое «благодарю» от директора, продолжил свой путь к библиотеке.

Гомес проводил его долгим, полным сомнений взглядом, после чего снова повернулся к дочери.

— Уэнсдей, — серьезно сказал он, — этот мальчик либо святой, либо самый опасный хищник в этом лесу. В любом случае, я жду подробного отчета о его вскрытии... метафорическом или буквальном. Тот, кто нравится учителям, всегда скрывает в подвале что-то очень интересное.

Мортиша грациозно скользнула в салон машины, оставив за собой шлейф аромата ночного жасмина и тлена. Гомес последовал за ней, и Ларч с тяжелым стуком захлопнул дверь. Когда «Кадиллак» медленно тронулся с места, Уэнсдей осталась стоять на дорожке, а Вещь, выбравшись из-под её воротника, показал вслед уезжающей машине несколько быстрых и нервных знаков.

— Согласна, Вещь, — тихо ответила Уэнсдей, глядя на удаляющуюся фигуру «лучшего ученика». — Он слишком чист, чтобы быть человеком. Нам придется выяснить, где он прячет свои трупы.

Школьный дух «Невермора» в исполнении Энид оказался еще более шумным и хаотичным, чем Уэнсдей могла себе представить.

Когда «Кадиллак» окончательно скрылся за пеленой тумана, Уэнсдей почувствовала, как на её плечо легла тяжелая рука. Но это был не Вещь.

— Ну всё, предки свалили, теперь начинается настоящая жизнь! — Энид буквально светилась от избытка энергии, игнорируя тот факт, что Уэнсдей смотрела на неё как на приговоренную к казни. — Ты приехала на три недели позже всех, так что пропустила самое сочное. Но не парься, у тебя есть я — твой личный GPS по миру школьных драм!

Уэнсдей попыталась ускорить шаг, но Энид, словно яркая прилипчивая тень, не отставала, на ходу указывая на группы студентов, заполнивших внутренний двор.

— Пойдем, я покажу тебе наш зверинец. Видишь тех парней, которые пытаются укусить друг друга за уши? Это «Меха» — наши оборотни. Шумные, пахнут мокрой псиной и постоянно воруют бекон из столовой. Я, кстати, из них, но я — «недобор», когти только по праздникам вылезают.

Они прошли мимо фонтана, где группа студентов в темных очках сидела в полном молчании.

— Это «Клыки», — понизила голос Энид. — Вампиры. Считают себя элитой, потому что могут не моргать по три часа. А вон там, у воды — «Чешуйки». Сирены. Если увидишь, что они снимают украшения, беги, иначе их пение превратит твои мозги в розовое смузи.

Вдруг Энид резко замерла и начала неистово махать рукой парню в шапке-бини, который неловко споткнулся о корень дерева, заметив её.

— О-о-о, а это Аякс! — прошептала она, и её щеки стали еще розовее куртки. — Он из «Каменных лиц», ну, горгонов. Один взгляд на его змей под шапкой — и ты буквально застынешь от восторга. У нас с ним... ну, понимаешь, всё сложно, но я очень надеюсь, что к Дикому балу мы перейдем от «привет-пока» к чему-то более монументальному. Главное, чтобы он меня случайно не петрифицировал на первом свидании.

Уэнсдей скользнула взглядом по группе подростков без лиц, которые стояли чуть поодаль, словно живые манекены.

— А эти? Потеряли индивидуальность в местной прачечной? — безжизненно спросила она.

— А, это Безликие, — отмахнулась Энид. — Они тихие. Идеальные слушатели, если тебе нужно выговориться, но играть с ними в «верю-не верю» — дохлый номер.

Уэнсдей остановилась, вновь заприметив Александра Блэка. Он всё так же сидел под старым дубом, погруженный в чтение. Вокруг него крутились сразу несколько сирен, но он, казалось, находился в ином измерении.

— А он? — безжизненно спросила Уэнсдей. — К какому виду изгоев относится наш «образец дисциплины»?

Энид мечтательно вздохнула, поправляя ярко-розовую прядь.

— Вот тут-то и загвоздка. Никто не знает! Он приехал в первый же день семестра и сразу стал местной иконой. Директор Уимс от него в восторге, учителя ставят его в пример, а девчонки... ну, ты видела. Он вежливый, умный и при этом ни с кем не сближается. Его называют «Принцем Невермора». Ходят слухи, что он из древнего угасающего рода, где-то из Европы, но он сам только улыбается в ответ.

Энид придвинулась ближе к Уэнсдей, перейдя на заговорщический шепот:

— Но есть одна сплетня. Бьянка — королева сирен — пыталась его «прощупать» своим голосом. И знаешь, что? На него это не подействовало. Вообще. Он просто перевернул страницу и спросил, не хочет ли она чаю. С тех пор Бьянка его ненавидит и обожает одновременно.

Уэнсдей проводила Александра взглядом. Вещь на её плече снова занервничал, быстро постукивая пальцами по её ключице.

— Ангелы, которые не поддаются голосу сирен, — прохладно заметила Уэнсдей. — В моих книгах такие существа обычно оказывались либо бездушными големами, либо профессиональными убийцами.

— Ой, да ладно тебе! — Энид пихнула её в бок. — Может, он просто... ну, знаешь, хороший человек? Хотя в «Неверморе» это, пожалуй, самый редкий вид изгоев. Идем, покажу столовую. Сегодня день «загадочного мяса», и если мы не поторопимся, оборотни съедят даже подносы!

________________________________________

Путь к столовой пролегал через длинную галерею, украшенную портретами самых выдающихся и пугающих выпускников «Невермора». Энид не умолкала ни на секунду, исполняя роль экскурсовода по школьному аду.

— И самое главное, — Энид наклонилась к Уэнсдей, понизив голос до театрального шепота, — остерегайся Бьянки Барклай. Она — королева сирен и местная пчеломатка. Если увидишь её в бассейне, не вздумай соревноваться — она чувствует твое поражение еще до того, как ты коснешься воды.

В этот момент из-за поворота, едва не столкнувшись с ними, вышел высокий парень с растрепанными волосами и пронзительным взглядом. В руках он держал блокнот, испачканный углем. Он замер, на мгновение задержав взгляд на Уэнсдей, словно пытался зарисовать её образ в памяти, а затем молча кивнул и прошел мимо, оставив после себя запах краски и терпкого одиночества.

— А вот это был Ксавье Торп, — Энид проводила его взглядом, полным сочувствия. — Главный меланхолик школы. Он потрясающе рисует, но его картины... скажем так, они иногда оживают. Раньше он встречался с Бьянкой, представляешь? Самая яркая и самая мрачная пара года. Но там всё закончилось сложно, громко и с кучей разбитой посуды. Теперь он сторонится всех, а Бьянка прожигает его взглядом на каждом обеде.

Уэнсдей посмотрела вслед Ксавье. Его аура была пропитана секретами, которые она была не прочь вскрыть, как старую консервную банку.

— Тайны всегда интереснее открытых лиц, — прохладно заметила она.

Заметив, что Вещь на плече Уэнсдей нервно барабанит по пуговице пальто, Энид вдруг засияла. Она порылась в своем бездонном розовом рюкзаке и извлекла оттуда изящный тюбик.

— Слушай, — обратилась она к руке, — я заметила, что у тебя кожа совсем загрубела от этой дороги. У меня есть корейский крем с экстрактом ночного кактуса и маслом ши. Полное восстановление кутикулы и никакой липкости! Попробуешь?

Уэнсдей скептически приподняла бровь, готовясь осадить соседку, но Вещь... Вещь вдруг замер. Он осторожно спрыгнул с плеча Уэнсдей на протянутую ладонь Энид. После того как она выдавила капельку ароматного крема, рука начала блаженно втирать его в фаланги, имитируя нечто вроде довольного потягивания.

Через секунду Вещь одобрительно постучал пальцами по ладони Энид и даже кокетливо помахал ей «мизинцем».

— Предатель, — констатировала Уэнсдей, хотя в глубине души была удивлена. — Стоило пообещать тебе мягкую кожу, и ты уже готов продать наши семейные секреты за порцию розовой жижи.

— Ой, да ладно тебе, Уэнсдей! — Энид хихикнула, убирая крем. — Каждому нужно немного заботы, даже если ты — оторванная конечность. Вещь, у меня в комнате еще есть пилочка с алмазным напылением, заходи вечерком!

Вещь ответил энергичным жестом «Окей», а Уэнсдей лишь тяжело вздохнула.

— Если мы закончили с косметическими процедурами, — отчеканила она, — я бы хотела увидеть место, где нас будут кормить тем, что здесь называют едой.

________________________________________

Школьная столовая встретила Уэнсдей гулом голосов и какофонией запахов, от которых у неё едва не возникло желание добровольно отправиться в склеп. Это было просторное помещение с высокими сводами, где за длинными дубовыми столами четко прослеживалась иерархия изгоев.

— Вот оно, сердце «Невермора»! — Энид бодро зашагала вперед, маневрируя между подносами. — Смотри, вон там, у окна, «Клыки». Они всегда едят что-то красное и обсуждают, чей род древнее. А посередине — оборотни, там всегда шумно и летят кости. Мы сядем вон там, поближе к...

Энид не договорила. Путь им преградила группа студентов, в центре которой, словно на невидимом троне, сидела Бьянка Барклай. Её серебристые глаза холодно блеснули, а на губах заиграла снисходительная улыбка, которую она обычно приберегала для тех, кого считала ниже своего достоинства.

— Энид, — протянула Бьянка, даже не глядя на неё, её внимание было приковано к Уэнсдей. — Я слышала, у тебя новая соседка. Но я не ожидала, что она будет выглядеть так, будто её только что эксгумировали.

Уэнсдей остановилась. Вещь, всё еще наслаждаясь мягкостью крема на пальцах, спрятался в кармане её пальто, готовый выскочить в любой момент.

— Бьянка, это Уэнсдей Аддамс! — попыталась сгладить ситуацию Энид, но в её голосе чувствовалась легкая дрожь. — Она... она очень талантливая, и она приехала всего через три недели после начала...

— Три недели — достаточный срок, чтобы понять, кто здесь правит, — перебила Бьянка, медленно вставая. Она сделала шаг к Уэнсдей, и по залу прошел шелест: «Чешуйки» притихли, предвкушая зрелище. — В «Неверморе» мы не любим тех, кто опаздывает. Особенно если они выглядят как персонажи черно-белого кино.

Уэнсдей ответила ей взглядом, в котором не было ни капли страха — лишь научный интерес патологоанатома.

— Твоя уверенность в себе впечатляет, — голос Уэнсдей прозвучал как хруст кости под тяжелым сапогом. — Обычно такая спесь встречается у людей, которым нечего предложить, кроме своего голоса. Я слышала, сирены поют, когда им нечего сказать. Надеюсь, ты не собираешься здесь музицировать? У меня очень чувствительный слух к фальшивым нотам.

Бьянка на мгновение замерла, её глаза сузились. В столовой повисла такая тишина, что было слышно, как на кухне упала вилка.

— Ого, — прошептала Энид, пятясь назад. — Это было... жестко.

Бьянка усмехнулась, но в её взгляде появилось нечто опасное.

— У тебя острый язык, Аддамс. Но здесь, в «Неверморе», одних слов мало. Посмотрим, как ты запоешь, когда столкнешься с реальностью.

Она круто развернулась, взмахнув волосами, и отошла к своей компании. Энид облегченно выдохнула, схватив Уэнсдей за локоть.

— Ты с ума сошла! Никто так не разговаривает с Бьянкой! Она же... она же тебя уничтожит!

— Она уже сделала это в своем воображении, — безразлично ответила Уэнсдей, направляясь к раздаче еды. — Но воображение сирен так же мелко, как и их среда обитания.

В этот момент Уэнсдей почувствовала на себе чей-то взгляд. Обернувшись, она увидела Ксавье Торпа. Он сидел в углу, один, и его рука быстро двигалась по бумаге блокнота. Когда их глаза встретились, он не отвел взгляда, лишь едва заметно приподнял бровь, словно ставя оценку её выступлению.

Вечер в «Офелия Холл» наступил быстро, окутав замок густыми синими тенями. В комнате установилось странное, почти симфоническое разделение звуков. С одной стороны — агрессивно-бодрый поп-рок, доносящийся из наушников Энид, а с другой — сухой, ритмичный лязг печатной машинки, напоминающий пулеметную очередь.

Уэнсдей сидела за своим столом, идеально выпрямив спину. Чистый лист бумаги стремительно заполнялся черными буквами.

«Мой первый день в "Неверморе" напоминает вскрытие без анестезии: шумно, грязно и полно неприятных открытий. Академия кишит изгоями, которые настолько отчаянно пытаются казаться нормальными, что это вызывает у меня рвотный рефлекс. Сирены с их фальшивыми голосами, оборотни, чьи амбиции не идут дальше куска сырого мяса... И Ксавье Торп. Художник, который смотрит на мир так, будто тот уже мертв. Возможно, в этом мы с ним сойдемся...»

Она на мгновение замерла, прислушиваясь к странному шороху за спиной. Обернувшись, Уэнсдей увидела картину, которая заставила бы её предков содрогнуться от ужаса.

Вещь, её верный сообщник и наследник семейных тайн, удобно расположился на пушистом розовом коврике Энид. Рядом стояла целая батарея баночек с блестками, масками и лосьонами. Энид, высунув кончик языка от усердия, аккуратно наносила на «запястье» Вещи густую зеленую субстанцию.

— Тебе понравится, Вещь! Это маска с морскими водорослями, она выводит токсины, — ворковала Энид. — После неё твои швы будут выглядеть просто божественно, такими эластичными!

Вещь в ответ блаженно растопырил пальцы и издал серию довольных щелчков по паркету.

— Вещь, я разочарована, — голос Уэнсдей разрезал воздух, как лезвие. — Твоя преданность семье оказалась дешевле, чем экстракт ламинарии. Если завтра ты не сможешь держать нож из-за «излишней мягкости», я использую тебя как подставку для карандашей.

Рука на мгновение замерла, виновато поджав указательный палец, но Энид лишь весело отмахнулась.

— Ой, да ладно тебе, Уэнсдей! Даже суровым наемникам нужен спа-день. Кстати, как тебе первый день? Кроме того, что ты едва не устроила дуэль на вилках с Бьянкой?

Уэнсдей повернулась обратно к машинке, и её пальцы снова застучали по клавишам.

— Это место — лабиринт из дешевых секретов и гормональных всплесков. Но Бьянка — это всего лишь шум. Меня больше беспокоит «чистота» некоторых местных обитателей.

________________________________________

Утро в «Неверморе» началось с пронзительного звона колокола, который Уэнсдей сочла бы приятным, если бы он не означал начало учебного дня. Коридоры академии мгновенно заполнились хаосом: оборотни на бегу дожевывали сэндвичи, сирены поправляли украшения, сверяясь с каждым зеркалом, а горгоны в низко надвинутых шапках старались ни с кем не сталкиваться взглядами.

Уэнсдей шла сквозь толпу, словно ледокол, заставляя студентов инстинктивно расступаться. Энид, как обычно, семенила рядом, пытаясь на ходу докрасить ногти и пересказать расписание.

— Первый урок — ботаника у мисс Торнхилл, это в теплицах, — тараторила Энид. — Она единственная «норми» в штате, но ведет себя так, будто родилась среди мандрагор. Главное, не давай плотоядным плющам пробовать твои пальцы на вкус, они очень привередливы.

Они свернули во внутренний дворик, где суета была особенно заметна. Уэнсдей невольно замедлила шаг. Возле фонтана стояла группа старшекурсниц, которые о чем-то оживленно шептались, то и дело бросая восторженные взгляды в сторону каменной арки. Там, в тени колонн, Александр Блэк о чем-то негромко разговаривал с Ксавье Торпом.

Картина была странная: безупречный, залитый утренним светом Александр и Ксавье, чей вид — испачканные краской пальцы и хмурый взгляд — резко контрастировал с «ангельским» образом собеседника. Ксавье что-то резко ответил, сложив руки на груди, на что Александр лишь понимающе улыбнулся и похлопал его по плечу. Этот жест выглядел настолько покровительственным, что Уэнсдей почувствовала, как Вещь в её рюкзаке недовольно шевельнулся.

— Видишь? — Энид проследила за её взглядом. — Даже наш угрюмый художник не может устоять перед обаянием Блэка. Хотя, судя по лицу Ксавье, он скорее предпочел бы сейчас рисовать его на эшафоте, чем обсуждать учебный план.

— Дружба между хищником и его жертвой всегда начинается с вежливости, — прокомментировала Уэнсдей, отворачиваясь. — Идем, я не хочу опоздать на встречу с растениями, которые хотя бы не скрывают своего желания меня съесть.

________________________________________

В теплицах пахло прелой землей и чем-то приторно-сладким. Студенты занимали места за длинными столами, уставленными горшками с подозрительно шевелящейся зеленью. Уэнсдей выбрала самое удаленное место, но, к её неудовольствию, Ксавье Торп, зашедший в класс последним, сел за соседний верстак.

— Твоя очередь удивлять, Аддамс, — негромко произнес он, не глядя на неё и раскладывая свои инструменты. — В школе только и разговоров, что о твоем «теплом» приеме Бьянки в столовой. Она обычно не прощает таких публичных пощечин.

— Я не даю пощечин, Ксавье, — Уэнсдей методично натягивала резиновые перчатки. — Я провожу трепанацию эго. Если Бьянка хочет мести, пусть встает в очередь. Мой список врагов длиннее, чем история этого замка.

Ксавье едва заметно усмехнулся и открыл блокнот. Уэнсдей боковым зрением заметила на свежей странице резкие, быстрые штрихи — очертания ворот школы и чей-то силуэт, подозрительно напоминающий её собственный.

Учебный день превратился в череду испытаний для нервной системы Уэнсдей. После теплиц, где она демонстративно игнорировала Ксавье, последовала история изгнаний. Кабинет напоминал пыточную, но только из-за обилия пыли и невыносимо скучных дат. Пока учитель монотонно бубнил о восстаниях средневековых монстров, Уэнсдей методично выстраивала на полях тетради схему идеального побега из школы.

— Ты пропустила контрольную по инквизиции, — прошептал Ксавье, сидевший за соседним столом. Он снова пытался поймать её взгляд. — Могу одолжить конспекты.

Уэнсдей даже не повернула головы, её перо продолжало чертить острые, как шипы, линии.

— Моя семья была по обе стороны инквизиции, Торп. Я знаю об этом периоде больше, чем написано в твоих засаленных бумажках. И я не принимаю подачек.

________________________________________

Затем наступило время урока музыки в готическом зале с высокими сводами. Пространство было заполнено студентами с самыми разными инструментами: от классических скрипок до странных арф, на которых играли сирены. В воздухе стоял хаос из звуков настройки, который Уэнсдей сочла бы приятным, если бы он не предвещал попытку сотворить «искусство».

Уэнсдей достала свою виолончель. Черное дерево инструмента поглощало тусклый свет ламп, а смычок в её руке выглядел как изящное холодное оружие.

— Опять виолончель? — раздался за спиной знакомый голос. Бьянка Барклай, державшая в руках флейту из темного дерева, остановилась рядом. — Это так... предсказуемо. Хочешь казаться особенной, выбирая самый мрачный инструмент?

Уэнсдей медленно провела канифолью по смычку.

— Виолончель не пытается казаться особенной, Бьянка. В отличие от флейты, она не нуждается в чужом дыхании, чтобы звучать. Она резонирует с пустотой. Тебе, как сирене, должно быть знакомо чувство, когда внутри ничего нет, кроме эха.

Бьянка прищурилась, но прежде чем она успела ответить, преподаватель постучал палочкой по пюпитру. Задание было простым: свободная импровизация на заданную тему «Одиночество».

Когда очередь дошла до Уэнсдей, зал погрузился в мертвую тишину. Она не играла мелодию в привычном понимании — она извлекала из виолончели звуки, которые могли бы сопровождать падение проклятой династии. Смычок терзал струны, рождая низкий, рокочущий гул, напоминающий стон самой земли под тяжестью кладбищенских плит. Это была симфония разложения и величественного одиночества; звуки рикошетили от каменных сводов, становясь осязаемыми, словно ледяной туман, пробирающийся под одежду. В каждом движении Уэнсдей сквозила холодная ярость, превращающая музыку в погребальный костер, который не согревал, а лишь освещал пустоту.

На балконе для зрителей Ксавье Торп замер, вцепившись пальцами в резные перила. Он не рисовал. Он слушал, и в его взгляде читалось странное, почти болезненное узнавание — словно эта музыка была написана чернилами из его собственных кошмаров. Внизу, в полумраке зала, безликие студенты застыли, как безжизненные манекены, а Бьянка Барклай невольно сжала свою флейту так сильно, что побелели костяшки пальцев.

Когда последний вибрирующий аккорд затих, оставив после себя лишь звон в ушах, Уэнсдей медленно опустила смычок.

— Твоя музыка... она не для живых, Аддамс, — тихо, почти с опаской произнесла Бьянка, когда общее оцепенение спало.

— Живым она и не нужна, — безжизненно ответила Уэнсдей, не глядя на неё. — Они слишком заняты тем, что тратят свое время впустую.

________________________________________

После урока, когда Уэнсдей аккуратно укладывала виолончель в чехол, к ней подлетела Энид, чьи разноцветные когти нервно постукивали по чехлу телефона.

— Уэнсдей, это было... ну, очень депрессивно! Даже для тебя! У меня мурашки до сих пор бегают марафон по спине, — Энид попыталась улыбнуться, хотя в глазах еще стоял холод от услышанного. — Слушай, сейчас будет свободный час. Пойдем в город? Аякс обещал показать мне новые трюки на скейте у фонтана в Джерико. Там открылась лавка с винтажными пластинками, тебе должно понравиться — там пахнет плесенью и старым пластиком! Пойдем, развеемся?

Уэнсдей застегнула тяжелый замок чехла. Звук металла прозвучал как окончательный приговор.

— Развеиваться — удел праха и плохо закрепленных улик, Энид. У меня другие планы.

— Ой, да ладно, — разочарованно протянула подруга. — Неужели ты весь вечер просидишь в нашей комнате?

— Свое свободное время я трачу на роман, — отчеканила Уэнсдей, закидывая рюкзак на плечо. — Мои герои не могут вечно томиться в застенках моего воображения только потому, что тебе захотелось посмотреть на горгон, падающего со скейта. Каждое пропущенное слово — это предательство сюжета. А я не прощаю предательств.

Вещь, высунувшись из рюкзака, разочарованно поник пальцами. Он явно рассчитывал на новую порцию увлажняющего крема из Джерико, но, встретив ледяной взгляд Уэнсдей, тут же послушно спрятался обратно.

— Ладно-ладно, пишущая машинка важнее личной жизни, я поняла, — вздохнула Энид, уже на ходу поправляя берет. — Тогда увидимся перед отбоем. Постарайся не убить никого в своем романе слишком жестоко... хотя кого я обманываю?

Уэнсдей проводила её взглядом и направилась в сторону «Офелия Холл». Одиночество было единственным обществом, которое она по-настоящему ценила.

В комнате царил привычный для Уэнсдей полумрак, нарушаемый только сухим, беспощадным стрекотом печатной машинки. Вещь, расположившись на краю стола, увлеченно перелистывал каталог винтажных ножей, иногда одобрительно постукивая по изображениям особенно острых лезвий.

Уэнсдей заканчивала страницу, когда дверь буквально влетела внутрь вместе с Энид. Подруга выглядела так, будто только что пробежала марафон через радугу — щеки горели, а в волосах застряло несколько конфетти.

— Уэнсдей! Ты не поверишь! — Энид рухнула на свою кровать, раскинув руки. — Аякс... он... он пригласил меня помочь ему с оформлением лавки на Дне Единения! Это практически свидание, только в окружении кучи людей и запаха попкорна!

Уэнсдей замерла, её пальцы зависли над клавишами.

— День Единения? — медленно переспросила она, и в её голосе прозвучало нескрываемое отвращение. — Звучит как название массового культа, который заканчивается коллективным отравлением пуншем.

— Ой, да ладно тебе! — Энид приподнялась на локтях. — Это главный праздник в Джерико. Весь город и «Невермор» празднуют мирное сосуществование. Директор Уимс просто одержима этим. Все студенты должны работать в парке Пилигримов — мы надеваем дурацкие чепчики и костюмы того времени, продаем сувениры и делаем вид, что последние несколько веков никто никого не пытался сжечь на кострах.

Уэнсдей медленно повернулась на стуле. Её взгляд стал тяжелым.

— Праздник в честь людей, которые вытеснили моих предков с их земель и называли это «цивилизацией»? — она прищурилась. — Ты хочешь сказать, что нас заставят прислуживать потомкам тех, кто мечтал видеть нас в кандалах?

— Ну, официально это называется «волонтерство во имя дружбы», — Энид неловко поправила прядь волос. — Но это отличный шанс выбраться из школы. В парке Пилигримов будет ярмарка, выступление мэра и куча еды. Плюс, это традиция. Мы показываем горожанам, что мы «безопасные» и «дружелюбные».

— Безопасность — это иллюзия, которую «нормисы» покупают ценой нашей гордости, — отчеканила Уэнсдей. — Идея нарядиться в костюм пилигрима вызывает у меня желание проверить остроту топора. Но если директор Уимс так настаивает на «единении», я с радостью внесу свой вклад. В конце концов, нет ничего более объединяющего, чем общее осознание того, насколько лжива их история.

Вещь предостерегающе пошевелил пальцами, но Уэнсдей лишь холодно усмехнулась.

— Энид, расскажи мне поподробнее об этом парке. Если я собираюсь провести день в окружении фальшивых улыбок и исторических подделок, мне нужно знать, где находятся самые темные углы этой «праздничной» декорации.

________________________________________

Глава: Фасад единства

Утро в «Неверморе» началось с организованного хаоса. По коридорам летали безликие с охапками искусственных цветов, а преподаватели, обычно суровые и отстраненные, сегодня напоминали суетливых организаторов провинциального цирка. Директор Уимс лично инспектировала каждый чепчик и каждую пряжку на костюмах студентов, сияя той самой улыбкой, за которой скрывалась стальная воля и страх перед плохим пиаром.

— Помните, дети, — её голос разносился по вестибюлю, — сегодня мы не просто изгои. Мы — послы доброй воли. Улыбайтесь так, будто вы не мечтаете превратить горожан в камень. На кону репутация академии!

Энид, уже облаченная в коричневое платье пилигрима с белым фартуком, крутилась перед зеркалом, пытаясь придать наряду стиль с помощью неоновых значков.

— Уэнсдей, ну надень ты его! — умоляла она, протягивая соседке накрахмаленный белый чепец. — Уимс тебя живьем закопает!

— Пусть копает, — отрезала Уэнсдей, надевая черное платье с острым белым воротником. — Чепцы вызывают у меня ассоциации с лоботомией. Я буду олицетворять ту часть истории, о которой Джерико предпочитает молчать. Смертную казнь и чуму.

________________________________________

Через час школьный автобус высадил их в Парке Пилигримов. Это место было воплощением пасторальной мечты: аккуратные бревенчатые хижины, свежевыбеленные заборы и дорожки, посыпанные чистым речным песком. В центре площади возвышался массивный бронзовый памятник Джозефу Крэкстоуну, который сурово взирал на толпу, сжимая в руке железную трость. Всё вокруг было залито солнцем, и студенты «Невермора» выглядели здесь как декоративные тени.

— Дамы и господа! — голос мэра Уокера разнесся над толпой. Он стоял на трибуне, сияя белозубой улыбкой. — Сегодня мы празднуем единство!

Рядом с ним стояла Лариса Уимс. Её светло-серый костюм идеально гармонировал с официальным настроением дня.

— Академия «Невермор» гордится тем, что является частью этого сообщества, — подхватила она, и её голос лился как патока.

Уэнсдей заняла свое место за прилавком «Мира сладостей Пилигримов». Рядом, у соседней лавки, Юджин в своем нелепом чепце, который постоянно сползал ему на очки, отчаянно пытался привлечь внимание прохожих.

— Мед от «Жужжащих братьев»! — выкрикивал он. — Собран лично нашими пчелами!

— Юджин, — не оборачиваясь, произнесла Уэнсдей. — Твой энтузиазм пугает покупателей. Они думают, что в банках заперты души твоих жертв.

— Но это же просто липовый мед, Уэнсдей... — пробормотал он.

В этот момент к прилавку Уэнсдей подошел местный подросток. Он окинул её насмешливым взглядом и хихикнул:

— Девушка, а это печенье точно не заколдовано?

Уэнсдей медленно подняла на него свой тяжелый, безжизненный взгляд. В её зрачках, казалось, отразились все тени парка сразу.

— В нем нет магии, — голос её прозвучал как шорох сухой земли над гробом. — Только мука, сахар и щепотка осознания того, что твои предки построили этот парк на костях тех, кого они называли дьяволопоклонниками. Приятного аппетита.

Парень поперхнулся смехом. Улыбка мгновенно сползла с его лица, и он неловко попятился, поспешив скрыться в толпе.

В это же время на главной аллее Бьянка Барклай превратила свою точку по продаже сувениров в настоящий светский салон. На ней костюм пилигрима сидел с вызывающим изяществом. Она смеялась, кокетничала с горожанами и покровительственно хлопала по плечам младшекурсников, всем своим видом показывая, кто здесь настоящая королева.

Толпа вдруг расступилась, и по парку прошел Александр Блэк. Он был единственным, на ком наряд пилигрима смотрелся органично, словно он сошел с парадного портрета семнадцатого века. Он нес корзину с белыми лилиями, раздавая их пожилым леди, и каждая его улыбка вызывала у местных жителей приступ необъяснимого доверия.

Александр остановился у лавки Юджина, купил банку меда и вежливо поблагодарил мальчика. Проходя мимо Уэнсдей, он на мгновение задержал на ней взгляд. Его улыбка была мягкой, но абсолютно непроницаемой.

— Это было жестко, даже по моим меркам, — тихо сказал Юджин, подходя к Уэнсдей, когда подростки скрылись. — Но ты права. История — это не только сахарная пудра.

Уэнсдей повернулась к нему, глядя, как он поправляет очки.

— Ты продал хоть одну банку, Юджин?

— Александр Блэк купил одну, — с гордостью сообщил он. — И сказал, что это лучший мед в округе. Он такой... понимающий.

________________________________________

День медленно клонился к закату. Когда официальные речи смолкли и парк начал пустеть, Уэнсдей начала методично складывать оставшееся печенье в коробку. Она смотрела на радостную Бьянку, на сияющего Александра и на счастливую Энид, которая наконец-то нашла Аякса у фонтана. Весь этот праздник был лишь яркой оберткой, скрывающей старые шрамы, и Уэнсдей знала: рано или поздно эта обертка порвется.

Глава: Танец стали и горький кофе

Школьная рутина «Невермора» затягивала, как болото. Уроки литературы сменялись нудными лекциями по праву изгоев, а перемены были наполнены бесконечным шепотом и хлопаньем шкафчиков. Уэнсдей шла по коридорам, игнорируя яркие плакаты, анонсирующие грядущие события, и методично вычеркивала из блокнота задачи на день. Для неё этот день был лишь очередным промежутком времени, который нужно было заполнить смыслом или хотя бы тишиной.

Единственным ярким пятном в этом сером графике был урок фехтования.

В спортзале пахло мелом и холодным металлом. Студенты в белых защитных костюмах напоминали безликих призраков. В центре зала, на дорожке, Бьянка Барклай заканчивала разминку. Когда Уэнсдей вышла вперед, зал притих. Она была единственной, кто выбрал костюм угольно-черного цвета.

— Решила примерить маску палача, Аддамс? — голос Бьянки из-за сетки шлема звучал насмешливо. — Предупреждаю, здесь нужна техника, а не просто пугающий взгляд.

— Техника — это лишь имитация инстинкта, — Уэнсдей медленно подняла рапиру.

Тренер подал сигнал. Бьянка атаковала стремительно, её выпады были гипнотически ритмичными. Звон стали заполнил зал. Уэнсдей не отвечала на провокации, она ждала. Когда Бьянка сделала глубокий выпад, Уэнсдей резко ушла с линии атаки. Контрудар был молниеносным. Теперь наступала Уэнсдей — её стиль был агрессивным и пугающе эффективным.

Возле стены за боем наблюдал Ксавье, забыв про свой блокнот. Чуть поодаль стоял Александр Блэк. Он наблюдал за поединком с легкой, едва заметной улыбкой, сохраняя полное спокойствие и неподвижность, словно оценивал мастерство двух равных хищников.

— Первая кровь! — выкрикнула Бьянка, когда её рапира всё же коснулась груди Уэнсдей, а следом — случайно задела её щеку.

Уэнсдей подняла маску. На бледной коже проступила тонкая красная линия.

— Ты нарушила правила, Барклай. Это был не спортивный укол, — холодно заметила она.

— В «Неверморе» выигрывает тот, кто готов идти до конца, — Бьянка победно вскинула голову. — Увидимся на воде. Посмотрим, как ты поплывешь, когда правила вообще перестанут существовать.

Уэнсдей лишь молча проводила её взглядом.

________________________________________

Чуть позже в столовой, когда Уэнсдей пыталась смыть привкус стали глотком горького кофе, к ней подсела взбудораженная Энид.

— О боже, я слышала про дуэль! Ты в порядке? — Энид едва не опрокинула поднос. — Но Бьянка права в одном: тебе нужно подготовиться.

— Подготовиться к чему? К её очередному приступу самолюбования? — Уэнсдей равнодушно смотрела в чашку.

— К Кубку По! — Энид округлила глаза. — Уэнсдей, это же главное событие семестра! Гонка на каноэ по озеру. Каждая команда пытается потопить другую всеми доступными способами. Это традиция в честь Эдгара Аллана По. Бьянка выигрывает его каждый год, и она уже пообещала, что «Черные кошки» — это моя команда — пойдут ко дну первыми.

Уэнсдей медленно подняла глаза на Энид. В голове начали складываться кусочки пазла: вызов Бьянки, её слова про воду и эта нелепая традиция.

— Значит, гонка без правил на выживание? — Уэнсдей на мгновение задумалась. — И Бьянка считает, что озеро — это её территория?

— Она в этом уверена, — вздохнула Энид. — Нам не хватает одного гребца, и никто не хочет связываться с сиренами.

Уэнсдей поставила чашку на стол. Звук был сухим и окончательным.

— Записывай меня, Энид. Я не умею петь, как сирены, но я отлично знаю, как заставить их замолчать. Если Бьянка хочет крови на воде — она её получит.

________________________________________

Глава: Когти «Черных кошек»

Ночной эллинг академии был погружен во тьму, нарушаемую лишь тусклым светом фонаря, который держал Вещь. В воздухе стоял резкий запах черной краски, эпоксидной смолы и холодного металла.

Пока Уэнсдей, чье лицо было испачкано в мазуте, методично затягивала болты на скрытых механизмах в носовой части каноэ, Энид с фанатичным блеском в глазах раскладывала на верстаке их экипировку.

— Та-дам! — Энид торжественно подняла вверх два черных шлема, к которым были намертво приклеены треугольные кошачьи уши. — Я потратила три часа, чтобы они сидели идеально и не отвалились при маневрах. Ну как?

Уэнсдей медленно выпрямилась, держа в руке тяжелый гаечный ключ. Она перевела взгляд с острого абордажного крюка на шлем с ушами.

— Энид, я надеялась, что наше унижение ограничится только обществом сирен, но ты решила довести его до абсолюта. Если я погибну в этом озере, я требую, чтобы в моем некрологе указали: «Скончалась от эстетического шока, вызванного избытком каваи».

— Ой, перестань! — фыркнула Энид, примеряя свой шлем. — Это командный бренд! Мы — «Черные кошки», а не «Мрачные надгробия». В этих ушках мы будем выглядеть как милые, но очень опасные хищницы.

— Мы будем выглядеть как результат неудачного эксперимента в японской анимации, — отрезала Уэнсдей. — Но если это заставит Бьянку Барклай хотя бы на секунду замереть от когнитивного диссонанса, пока я буду пробивать дно её лодки, я готова пойти на эту жертву.

Вещь в это время увлеченно помогал Энид, украшая борта каноэ розовыми полосками, которые на самом деле маскировали острые шипы.

— А это еще зачем? — Уэнсдей указала на розовый декор.

— Для маскировки! — Энид хитро подмигнула. — Никто не ждет, что лодка с розовыми полосочками может выпустить шипы и разрезать чужое весло пополам.

— Твое коварство начинает меня пугать, Энид. Продолжай в том же духе, — Уэнсдей вернулась к работе над секретным механизмом.

Внезапно дверь эллинга скрипнула. Из теней вышел Ксавье. Он остановился, переводя взгляд с суровой Уэнсдей в мазуте на радостную Энид в кошачьих ушах.

— Я даже не знаю, что меня пугает больше: эти крюки на носу или ваш внешний вид, — заметил он. — Бьянка уверена, что вы даже не доберетесь до первого буя. Она считает, что «Черные кошки» просто утонут под тяжестью собственного розового гламура.

— Передай Бьянке, что её самоуверенность станет её балластом, — Уэнсдей бросила ключ на пол с гулким звоном. — Завтра она узнает, что у кошек есть не только уши, но и когти, способные вскрывать металл.

Ксавье усмехнулся.

— Я поставил на вас. Постарайтесь не заставить меня пожалеть о моих карманных деньгах.

Когда он ушел, Уэнсдей посмотрела на готовую лодку. На черной корме Вещь уже вывел аккуратными буквами название команды.

— Завтра, Вещь, — тихо произнесла Уэнсдей, — вода станет колыбелью для чьих-то амбиций. И я сделаю всё, чтобы это была не наша могила.

Глава: Кубок По — Кровь на черной воде

Озеро у подножия академии «Невермор» в это утро напоминало не школьный водоем, а декорацию к древнему языческому ритуалу. Вода, обычно зеркально-спокойная, сегодня была тяжелой и свинцово-серой, словно впитала в себя всё предгрозовое напряжение небес. Над поверхностью стелился рваный туман, пахнущий гниющими водорослями, сырой хвоей и чем-то металлическим — холодным, предсмертным запахом битвы.

Берег гудел. Трибуны, сколоченные из потемневшего от времени дуба, стонали под тяжестью сотен учеников. Это был не просто шум — это был рев многоголового зверя. Вампиры в темных очках шипели, предвкушая зрелище; оборотни выли, сотрясая густой воздух; горгоны свистели, а сирены издавали мелодичные, но пугающие трели, вибрирующие в самой глубине костей. Пестрые флаги факультетов хлопали на ветру, как крылья огромных стервятников, кружащих над будущим пепелищем.

Уэнсдей Аддамс стояла на пирсе, чувствуя, как ледяной ветер колючими пальцами кусает её щеки. Она поправила воротник своего черного гидрокостюма. На голове красовался шлем с кошачьими ушами — нелепый атрибут, который в её исполнении выглядел как часть ритуального облачения средневекового палача. Рядом Энид, подпрыгивая на месте от избытка адреналина, бешено растирала плечи. Её лицо было разлиновано черными полосками — боевой раскрас, который делал её похожей на милого, но смертоносного хищника, вышедшего на тропу войны.

На воде покачивались четыре каноэ. Первыми, ослепляя присутствующих, замерли «Золотые Жуки» сирен. Их лодка, обитая латунью, вызывающе блестела. Бьянка Барклай стояла на носу, скрестив руки на груди. Её взгляд был пустым и холодным, как у белой акулы. Два года подряд она поднимала кубок, и этот триумф стал для неё второй кожей.

Чуть поодаль готовились «Колодец и Маятник» вампиров. Их каноэ, выкрашенное в цвет застоявшейся венозной крови, имело устрашающий нос-топор. Третьими были «Бочонок Амонтильядо» — команда оборотней в ядовито-фиолетовых костюмах с бубенчиками, чей вид вызывал лишь обманчивое чувство несерьезности.

И, наконец, «Черные Кошки». Лодка Уэнсдей и Энид казалась черной дырой, поглощающей пространство. Матовое покрытие не отражало свет, делая каноэ почти невидимым на фоне свинцовой воды. Никакого блеска. Только функциональная тьма.

Бьянка прошла мимо, намеренно задев плечом Уэнсдей. Запах её духов — морская соль и дорогие цветы — ударил в нос приторной волной.

— Вода — это моя территория, Аддамс, — бросила она, не оборачиваясь. — Мое имя уже начали гравировать на кубке.

— Самоуверенность — это первый шаг к утоплению, Бьянка, — ровно отозвалась Уэнсдей. — Я же предпочитаю, чтобы мои победы гравировали на надгробиях моих врагов.

— На старт! — проревел голос судьи.

Грохот выстрела разорвал туман. Вода взорвалась фонтанами брызг.

Первые метры были самыми тяжелыми. Уэнсдей чувствовала, как весло сопротивляется воде, словно та превратилась в густую смолу. Мышцы спины мгновенно отозвались острой болью, но она лишь крепче сжала рукоять. «Раз! Два! Раз! Два!» — Энид задавала ритм, её дыхание стало тяжелым и хриплым, а движения — зверино-четкими.

Гонка едва началась, как «Шуты»-оборотни пошли на абордаж. Один из них оскалился, занося тяжелое весло для удара по борту «Кошек».

— Упс! — вскрикнула Энид с фальшивым испугом, якобы теряя равновесие.

Её рука метнулась под воду, и с громким щелчком из подушечек пальцев вылетели когти. Одним мощным, вспарывающим движением она распорола днище их пестрой лодки. Радостный гогот сменился паническим воем, и «Шуты» начали стремительно погружаться в холодную бездну.

— Минус один, — выдохнула Уэнсдей, не сбавляя темпа.

Но Бьянка уже пустила в ход Кента. Сирена незаметно соскользнул в воду, став невидимым охотником. Через мгновение мощный подводный водоворот, вызванный его силой, подбросил лодку вампиров, в мгновение ока превратив её в груду плавающих щепок.

Остались только двое.

Остров Ворона встретил их вязким песком и колючим кустарником, который цеплялся за одежду, словно живой. Уэнсдей выпрыгнула из лодки, чувствуя, как ледяная вода заливается в ботинки. Она бежала к склепу, игнорируя жжение в легких. Впереди, на холме, возвышалось древнее строение Крэкстоуна, окутанное мертвенно-бледным плющом.

Она взлетела по каменным ступеням, её рука сомкнулась на древке черного флага... и в этот миг реальность дала трещину.

Звуки исчезли. Мир выцвел до серых пятен. Прямо перед ней, у замшелой стены, стояла девочка — её призрачная копия из пуританских времен. Призрак поднял костлявый палец, указывая прямо в сердце Уэнсдей.

— Ты — Ключ, — прозвучало не в ушах, а гулким резонансом внутри черепной коробки. — Кровь прольется, и дверь откроется. Не дай огню погаснуть.

Видение схлопнулось так же внезапно, как и возникло. Уэнсдей пошатнулась, в глазах на мгновение потемнело, но она усилием воли заставила себя рвануться обратно к озеру.

Обратный путь превратился в пытку. Мышцы кричали от перенапряжения. Бьянка опережала их на полкорпуса, её весла работали с точностью часового механизма.

— Кент! Кончай с ними! — донесся торжествующий крик сирены.

Вода у борта «Черной Кошки» забурлила. Кент вынырнул, его глаза были налиты яростью. Он занес когтистую руку, чтобы перевернуть их лодку, и Уэнсдей поняла — уклониться они не успеют.

И тут воздух пронзила невидимая вибрация — едва слышный ультразвуковой свист, похожий на крик тысячи летучих мышей. Кент внезапно схватился за голову, его лицо исказила гримаса невыносимой боли. Его тело обмякло, и он беспомощно всплыл на поверхность, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба.

Уэнсдей резко вскинула голову, глядя на высокий скалистый утес. Там было пусто. Только серый мох колыхался на ветру. Но чувство, что на неё смотрят через прицел, стало почти физическим. Кто-то незримый, обладающий технологиями, о которых не знали в «Неверморе», грубо вмешался в игру.

— Сейчас, Вещь! — прохрипела Уэнсдей.

Вещь дернул за потайной рычаг. С металлическим лязгом из бортов выдвинулись зазубренные стальные лезвия. «Черная Кошка» резко вильнула и со скрежетом врезалась в латунный борт «Золотого Жука». Латунь лопнула, дерево заныло. На последнем усилии «Кошка» вырвалась вперед и первой коснулась финиша.

Рев трибун был таким мощным, что, казалось, разогнал туман над озером. Энид визжала от восторга, она набросилась на Уэнсдей с объятиями, едва не повалив её в воду. У оборотня выступили слезы радости, она прыгала, демонстрируя когти всему миру.

Уэнсдей стояла, тяжело дыша, глядя на свои дрожащие руки. Она победила, но вкус этой победы был металлическим и тревожным. Она обернулась на воду, где Бьянка, мокрая и побежденная, смотрела ей вслед с нескрываемой, кипящей ненавистью.

Победа была лишь прелюдией к чему-то гораздо более темному.

Глава: Эхо победы и шепот крови

Церемония награждения проходила на главной площади под тяжелыми, редкими каплями начинающегося дождя, который смывал с лиц грим, но не мог охладить пыл трибун. Директор Лариса Уимс стояла на подиуме, возвышаясь над толпой, словно ледяная статуя. В её руках тускло мерцал серебряный Кубок По — трофей, который веками впитывал в себя амбиции и разочарования изгоев.

Её безупречное лицо на мгновение осветилось чем-то, похожим на искреннюю гордость, хотя в глубине глаз всё еще читался строгий расчет.

— В последний раз этот трофей украшал каминную полку «Офелия-Холл» тридцать лет назад, — голос Уимс, усиленный магией или микрофонами, разносился над площадью. — Тогда капитаном команды была другая Аддамс. Поздравляю команду «Черные Кошки»!

Уэнсдей приняла кубок. Металл обжег ладони своим холодом, но она почти не чувствовала его тяжести. Её мысли всё еще были там, на озере, прикованы к безмолвной скале. Там, где не было ни души, но откуда исходила волна такой концентрированной воли, что воздух вокруг лодки едва не превратился в стекло.

В густой тени лодочного сарая, где пахло мазутом и застоявшейся водой, Бьянка Барклай металась, словно раненая львица в тесной клетке. Её идеальный образ, который она выстраивала годами, был растоптан: золотой костюм покрывали пятна озерного ила, тушь размазалась по лицу черными дорожками, похожими на траурные ленты.

Кент сидел на перевернутом ящике, обхватив голову руками. Его плечи мелко дрожали.

— Как ты мог так позорно провалиться, ничтожество?! — шипела Бьянка, нависая над ним. — Ты — сирена! Вода должна подчиняться тебе, а не выплевывать тебя на берег, как дохлую рыбу!

— Это был звук, Бьянка! — Кент поднял на неё глаза, полные первобытного ужаса. — Он не был магическим. Он прошел сквозь толщу воды и ударил прямо в центр мозга. Будто кто-то вскрыл мне череп и засунул туда работающий отбойный молоток. Мои мысли просто... отключились.

Бьянка медленно выпрямилась и посмотрела на пустую скалу, возвышающуюся над озером. Ярость в её глазах начала кристаллизоваться в ледяной расчет.

— Кто-то помог ей, — прошептала она. — И это не было колдовством. Это были технологии, Кент. Холодные, точные технологии. Мы найдем того, кто решил сыграть против нас.

________________________________________

Позже, когда шум праздника стих, Директор Уимс преградила путь Уэнсдей в пустом, гулком коридоре. Свет ламп отражался в её светлых волосах, создавая подобие нимба.

— Впечатляющая гонка, мисс Аддамс. Тридцать лет назад я была вторым пилотом в той лодке, а твоя мать — капитаном. Мы выиграли тогда при весьма схожих... драматических обстоятельствах.

Директор сделала шаг ближе. Её голос стал тише, превратившись в доверительный шепот, от которого по спине обычно пробегает холодок.

— Ты отчаянно бежишь от её тени, Уэнсдей. Но сегодня в твоих глазах я видела ту же дочь, что унаследовала инстинкт убийцы. Вы похожи гораздо больше, чем ты готова признать даже самой себе.

Уэнсдей не отвела взгляда. Её лицо оставалось непроницаемой маской.

— Моя мать использует убийство как искусство — с излишним драматизмом и пафосом. Для меня же это — лишь сухая необходимость, — отрезала она. — И если тень моей матери станет слишком тесной, я просто расширю границы своей тьмы.

________________________________________

Вечер в «Офелии» был пропитан чужим ликованием. Энид лежала на своей кровати, утопая в горе розовых подушек и плюшевых зверей. Её телефон непрерывно вибрировал от уведомлений, освещая комнату неоновыми вспышками.

— О боже, Уэнсдей! Ты только посмотри! Аякс прислал мне уже сотню сообщений! Весь «Невермор» в шоке! Ксавье выложил нереальный арт с нами в инстаграм! Мы — богини этой школы!

Уэнсдей сидела за своим столом. Единственным звуком, который она признавала, был резкий, пулеметный ритм её пишущей машинки. Клавиши впивались в бумагу, оставляя черные следы мыслей:

«Победа — это опасная иллюзия контроля. Кент был нейтрализован профессионально, с хирургической точностью. На скалах не было визуальных следов присутствия, но я кожей чувствовала взгляд того, кто не хотел моей гибели. Пока что».

Она замерла, глядя на свое отражение в темном оконном стекле. Слова призрака — «Ты — Ключ» — пульсировали в сознании, как незаживающая рана. Если она действительно ключ, значит, незримый кукловод просто оберегает свой инструмент для какой-то финальной, страшной цели.

Уэнсдей знала: Кубок По был лишь увертюрой. Главная битва, где призом будет не серебряная чаша, а само существование Невермора, еще впереди.

Глава: Цветы и тени

Ночь опустилась на «Невермор» густым бархатным пологом. После шумного триумфа на озере академия погрузилась в зыбкую тишину, прерываемую лишь далеким уханьем совы и шелестом ветра в кронах старых дубов. Но в Офелия-Холл жизнь не затирала свои следы.

Энид Синклер, окутанная ароматом победы и сладковатых духов, пробиралась по пустым коридорам. Её ярко-розовые пушистые тапочки бесшумно касались холодного камня. Она чувствовала себя героиней шпионского романа — если бы шпионки носили пижамы с принтом радужных единорогов. Её сердце всё еще бешено колотилось: отголоски адреналина после Кубка По смешивались с волнением перед тайным свиданием.

Стеклянная оранжерея мисс Торнхилл в лунном свете выглядела как огромный упавший кристалл. Внутри царил свой мир — мир влажного тепла, тяжелого запаха земли и пряных ароматов экзотических растений. Под потолком тускло мерцали синие лампы, предназначенные для ночного цветения, отбрасывая на листья причудливые, почти пугающие тени.

Аякс ждал её у фонтана, окруженного вьющимися лозами «Кровавой лилии». Он сидел на скамье, низко опустив голову, его вечная шапка была натянута почти на самые глаза.

— Эй, — прошептала Энид, выходя из тени огромного папоротника. — Ты чего здесь в такой темноте? Я думала, мы будем праздновать!

Аякс вздрогнул и поднял взгляд. В синеватом свете ламп его лицо казалось бледнее обычного. Он не улыбнулся в ответ, хотя обычно при виде Энид его лицо расплывалось в добродушной, слегка глуповатой гримасе.

— Привет, Эн, — он запнулся. — Я... я ждал тебя. Поздравляю. Вы были круты сегодня.

— «Круты»? Аякс, мы были легендарны! — Энид присела рядом, её глаза горели. — Бьянка чуть не лопнула от злости. Ты видел её лицо, когда мы коснулись берега? Это был лучший момент в моей жизни! Уэнсдей, конечно, сделала вид, что ей всё равно, но я-то знаю, она в восторге.

Она начала увлеченно пересказывать детали гонки, активно жестикулируя, но вдруг осеклась. Аякс не слушал. Он нервно теребил край своей куртки, оглядываясь на стеклянные стены теплицы.

— Аякс, что с тобой? Ты какой-то... замороженный. Даже для горгоны.

Парень вздохнул, его плечи поникли.

— Слушай, Энид... Там, на озере. Когда Кент... ну, когда он вдруг выключился. Все думали, это просто случайность или Бьянка что-то напутала с командой. Но я сидел на трибуне, чуть выше остальных. И у меня были с собой бинокли — хотел рассмотреть ваши шлемы получше.

Энид прищурилась, её оптимизм начал медленно сменяться беспокойством.

— И что? Кент просто перегрелся. Бывает.

— Нет, — Аякс покачал головой. — Я смотрел на воду прямо перед вашей лодкой. И в тот момент, когда Кент всплыл, я увидел... отблеск. На самой вершине скалы, где старая ель. Это не был солнечный зайчик, солнце тогда вообще за тучи зашло. Это была короткая, четкая вспышка. Словно объектив или... или какая-то техника.

Энид почувствовала, как по спине пробежал холодок, не имеющий отношения к ночной прохладе.

— Техника? В Неверморе? Аякс, ты же знаешь, у нас тут даже вай-фай ловит через раз. Кто бы стал сидеть на скале с оборудованием?

— Вот именно, — Аякс понизил голос до шепота. — Я решил проверить. После финиша, пока все орали и обнимались, я поднялся на ту тропу. Там никого не было. Но на земле, на самом краю обрыва, я нашел это.

Он протянул руку и раскрыл ладонь. На ней лежал крошечный предмет — тонкий металлический цилиндр, не больше сантиметра в длину, с идеально ровным срезом. Он не был похож на школьный мусор или деталь лодки. Он выглядел как нечто из секретной лаборатории.

— Что это? — Энид брезгливо коснулась холодного металла.

— Не знаю. Но от него пахнет озоном. Словно после удара молнии, — Аякс быстро спрятал предмет в карман. — Энид, я думаю, ваша победа... кто-то очень хотел, чтобы вы победили. Кто-то, кто не гребет веслами и не поет песен сирен.

Теплица вдруг показалась Энид слишком тесной, а тени растений — слишком похожими на чьи-то длинные пальцы. Она вспомнила странный свист, который слышала на воде, но который списала на шум ветра.

— Ты думаешь, Уэнсдей знает? — тихо спросила она.

— Уэнсдей видит всё, — ответил Аякс. — Но иногда даже она может быть лишь частью чьего-то плана.

Они замолчали. Где-то в глубине оранжереи хлопнула створка окна, заставив обоих вздрогнуть. Победа, которая еще час назад казалась такой сладкой, внезапно приобрела привкус горькой тревоги. Энид посмотрела на свои когти. Она была уверена, что это её сила помогла им выиграть. Но что, если они были просто марионетками в чужом спектакле?

Глава: Анатомия тени

Западное крыло академии «Невермор» всегда считалось самым мрачным. Здесь коридоры были уже, а тени — гуще. Именно здесь, за безымянной дверью, находилась комната, которая была территорией стерильного, почти хирургического порядка. Воздух в ней казался суше и холоднее, чем во всей остальной школе; он был пропитан запахом озона, машинного масла и едва уловимым, сухим ароматом старого пергамента.

Человек, сидевший за массивным столом из темного дуба, был неподвижен. Его фигура терялась в полумраке, и лишь настольная лампа с зеленым абажуром выхватывала из темноты его руки. Тонкие, длинные пальцы были обтянуты безупречно черной кожей перчаток.

Перед ним на куске темной замши лежало разобранное устройство — тот самый серебристый цилиндр, о котором шептались в теплице. Маленький, изящный излучатель ультразвуковых волн. В свете лампы его полированный корпус поблескивал, как чешуя мертвой рыбы. Это было не магическое оружие, а триумф человеческой инженерии, созданный для того, чтобы превращать силу изгоев в их главную слабость.

Человек аккуратно, почти нежно, протер микросхему антистатической салфеткой. Его движения были выверенными, лишенными лишней суеты — так хирург готовит инструменты перед фатальным разрезом.

На экране ноутбука, свет от которого падал лишь на край стола, в бесконечном цикле прокручивалась запись гонки. Кадр за кадром. Миллисекунда за миллисекундой.

Вот лодка «Черных Кошек» приближается к финишу. Вот Кент заносит руку для удара... и вдруг замирает.

Незнакомец нажал на паузу. На экране застыло лицо Уэнсдей Аддамс. Она не смотрела на Кента. В тот момент её взгляд был направлен куда-то сквозь пространство, сквозь само озеро. Он видел, как она пошатнулась. Видел, как побелели её губы.

— Значит, видения начались... — негромкий голос прозвучал в тишине комнаты как щелчок взводимого затвора. В нем не было ни радости, ни сочувствия — только холодное, исследовательское удовлетворение.

Человек встал и подошел к окну. В стекле отразился лишь смутный силуэт в темном пальто. Он смотрел на далекие, едва мерцающие огни Офелия-Холл. В его левой руке появилась старинная серебряная монета. Он начал медленно перекатывать её по суставам пальцев — туда и обратно, туда и обратно. Металл тихонько позвякивал, отсчитывая секунды чьей-то предрешенной судьбы.

Помощь на озере не была жестом милосердия. Это был калибровочный тест. Ему нужно было, чтобы «Ключ» остался цел. Чтобы Уэнсдей поверила в свои силы, чтобы она начала копать глубже, поднимая на поверхность ту грязь, которую он пришел здесь вычистить.

Он вернулся к столу и открыл черную папку без надписей. Внутри лежала фотография Уэнсдей, сделанная с большого расстояния, и рядом — копия старинной гравюры с изображением девочки, стоящей на коленях перед пылающим костром. Незнакомец взял карандаш и поставил жирный знак вопроса между ними.

— Играй, Уэнсдей, — прошептал он в пустоту комнаты. — Пока тебе позволяют верить, что ты — гроссмейстер.

Он выключил лампу. Комната мгновенно погрузилась в абсолютную, непроницаемую тьму, в которой слышалось лишь ровное, пугающе спокойное дыхание охотника, уже выбравшего свою цель.

________________________________________

Глава: Горький вкус триумфа

Утро в «Неверморе» выдалось холодным и туманным, словно озеро Джерико решило доползти до самых окон академии. В комнате Офелия-Холл пахло свежезаваренным черным кофе и лаком для волос Энид.

Уэнсдей сидела за своим столом, идеально прямая, как надгробная плита. Она перечитывала последнюю страницу своего романа, когда дверь распахнулась с таким грохотом, будто в комнату влетел небольшой ураган.

Энид выглядела так, словно не спала вовсе, но при этом была заряжена энергией на неделю вперед. Её волосы были слегка взлохмачены, а на щеках горел румянец, который явно не был результатом использования косметики.

— Уэнсдей! Ты не представляешь, что произошло! — Энид буквально рухнула на свою кровать, а затем тут же вскочила и подбежала к границе «черной зоны» комнаты. — Я полночи провела в теплице с Аяксом. Мы... ну, мы много чего обсуждали, но самое главное — вот это!

Она с драматическим жестом вытянула руку и разжала кулак. На её ладони лежал маленький, тускло поблескивающий серебристый цилиндр. В утреннем свете он выглядел инородным телом — слишком гладким, слишком технологичным для древних стен Невермора.

Уэнсдей медленно отложила лист бумаги. Её взгляд, острый как скальпель, впился в предмет. Она не спешила его брать.

— И что это за мусор, Энид? Очередной аксессуар для твоего телефона, который светится всеми цветами радуги?

— Это не мусор! — Энид понизила голос до заговорщицкого шепота. — Аякс нашел это на скале. Прямо над тем местом, где Кент «сломался» во время гонки. Он говорит, что видел там вспышку. Уэнсдей, эта штука пахнет электричеством. Аякс думает, что Кента вырубили специально.

Уэнсдей медленно поднялась. Она достала из ящика стола черный шелковый платок и, не касаясь предмета кожей, аккуратно взяла цилиндр из рук Энид. Она поднесла его к свету. На корпусе не было ни маркировок, ни серийных номеров — только идеальная, холодная поверхность.

— Ультразвуковой излучатель направленного действия, — почти прошептала Уэнсдей. Её голос стал ледяным. — Миниатюрный. Высокочастотный. Такой может вызвать у сирены мгновенный паралич вестибулярного аппарата, не оставляя внешних следов.

Она обернулась к окну, глядя на далекий утес, окутанный туманом. В её душе закипала холодная, черная ярость.

— Значит, наша победа была не более чем дешевым фокусом, — произнесла она, и Энид вздрогнула от тона её голоса. — Кто-то решил, что Аддамс нуждается в подачках. Кто-то сидел на той скале и режиссировал мой триумф, как в дешевой постановке кукольного театра.

— Уэнсдей, ну какая разница? — Энид робко попыталась разрядить обстановку. — Мы всё равно бы их сделали! А так просто... ну, судьба подмигнула?

Уэнсдей резко повернулась к ней. Её глаза потемнели, став похожими на два бездонных колодца.

— Судьба не пользуется гаджетами из секретных лабораторий, Энид. У этого «подмигивания» есть имя и фамилия. И когда я найду того, кто решил сделать меня своей должницей, он пожалеет, что не свалился с той скалы до того, как нажал на кнопку.

Она сжала цилиндр в платке так крепко, что её костяшки побелели.

— Я не принимаю подарков от призраков, — добавила она, глядя на предмет с отвращением. — Особенно от тех, кто прячется в кустах с электроникой. Расследование начинается прямо сейчас. И начни вспоминать, Энид, — не видела ли ты в школе кого-то, кто слишком хорошо разбирается в том, как устроена техника, и слишком мало — в том, как устроена честная битва.

Энид сглотнула, глядя на подругу. Она поняла, что праздник окончательно завершен. Уэнсдей Аддамс вышла на тропу войны, и теперь под подозрением был каждый, кто носил форму Невермора.

— Просто... будь осторожнее, ладно? — Энид неуютно поежилась под холодным взглядом подруги. — Я пойду, мне нужно встретиться с Йоко, обсудить... ну, победный завтрак.

Как только дверь за Энид захлопнулась, комната погрузилась в тяжелую, звенящую тишину. Уэнсдей осталась стоять у окна. В её руке, обернутой черным шелком, лежал серебристый прибор.

Она знала, что должна делать. Её видения были непредсказуемыми, как удар молнии, но иногда сильный эмоциональный триггер или предмет, пропитанный чужой энергией, могли вызвать вспышку. Уэнсдей ненавидела неопределенность. Она хотела увидеть лицо того, кто стоял на скале. Она хотела почувствовать его намерения.

Уэнсдей глубоко вдохнула, закрыла глаза и, отбросив платок, решительно сжала холодный металл голой ладонью.

Она замерла, ожидая привычного спазма. Обычно в такие моменты мир под её ногами разверзался, кости начинали вибрировать, а перед глазами проносились обрывки чужих жизней и смертей. Она приготовилась к резкому рывку назад, к ощущению ледяной воды или запаху озона...

Ничего.

Уэнсдей сжала прибор еще крепче, до боли, так, что острые края цилиндра впились в ладонь. Она сосредоточилась на холоде металла, на его идеальной, бездушной поверхности. Она буквально требовала от своей крови отозваться.

«Покажи мне его», — приказала она мысленно. — «Покажи мне кукловода».

Но тьма под её веками оставалась пустой. Не было ни крика ворона, ни шепота предков, ни зернистой картинки прошлого. Прибор был мертв. Или, что еще хуже, он был очищен настолько тщательно, что на нем не осталось ни капли чужой ауры. Это была вещь, созданная наукой, а не магией, и она не желала открывать свои секреты медиуму.

Уэнсдей открыла глаза. Её дыхание было ровным, но в груди клокотало разочарование, смешанное с унижением. Её дар, её «проклятие», на которое она так часто жаловалась, подвело её в самый важный момент.

— Бесполезно, — прошипела она, глядя на прибор в своей ладони.

Она швырнула цилиндр на стол. Он сухо звякнул, прокатившись по дубовой поверхности, и замер рядом с её пишущей машинкой.

Тот, кто стоял на скале, был не просто технически подкован. Он был... стерилен. Он не оставлял следов ни в реальном мире, ни в астральном. И это пугало Уэнсдей гораздо больше, чем любое из её самых кровавых видений. Она поняла, что столкнулась с противником, который играет не по правилам «Невермора». Он играл в свою собственную игру, где магия Аддамс была лишь переменной, которую он уже просчитал.

Уэнсдей села за стол и открыла чистый лист. Её пальцы занеслись над клавишами, но впервые за долгое время она не знала, с какого слова начать новую главу своего расследов

Подземные шепоты «Белладонны»

Школьные будни в «Неверморе» после Кубка По напоминали затишье перед невидимым штормом. В коридорах, несмотря на официальный триумф, всё еще висел острый дух победы «Офелия-Холл», но взгляды сирен, вампиров и горгон стали острее бритвы.

Тем же вечером, когда официальные огни академии начали гаснуть, в глубоких подземельях под библиотекой, за потайным проходом в секции Ночного Когтя, собрались те, кто считал себя истинной элитой школы.

Помещение было наполнено едким запахом старой бумаги, тяжелого воска и вязкой сырости. Факелы на грубых каменных стенах бросали неровные тени на массивный круглый стол, за которым сидели члены тайного общества «Белладонна». Атмосфера была наэлектризована.

Бьянка Барклай сидела во главе стола. Рядом с ней, по правую руку, сидел Кент. Он выглядел скверно: обычно уверенный в себе парень теперь то и дело вздрагивал от треска факелов, а его лицо сохраняло нездоровую бледность. Слева от Бьянки расположилась Дивина, вторая сирена отряда. Она то и дело подливала Кенту воду из графина, бросая на окружающих подозрительные, колючие взгляды.

Напротив них, в тени, сидел Александр Блэк. Его белый костюм казался неестественно чистым в этом склепе. Он сидел неподвижно, сложив руки в замок, и его холодное спокойствие пугало даже больше, чем ярость Бьянки.

— Мы собрались здесь не для того, чтобы оплакивать утонувший каноэ, — резко начала Бьянка. Её голос эхом отразился от сводов. — Мы должны обсудить брешь в нашей обороне. И эта брешь — Уэнсдей Аддамс.

— Брешь? — Ксавье Торп поднял бровь, вертя в руках угольный карандаш. — Бьянка, она не брешь. Она — таран. Она выиграла гонку, которую ты считала своей.

— Она выиграла не своими силами! — подала голос Дивина, её глаза опасно блеснули. — Кент до сих пор не может прийти в себя. Покажите им, Кент.

Кент медленно поднял голову. Его зрачки до сих пор были слегка расширены.

— Это не была магия, — прохрипел он, и его голос сорвался. — В воде я почувствовал... нечто другое. Как будто кто-то выстрелил мне в мозг ультразвуком. У меня зубы до сих пор ноют. Аддамс привела с собой кого-то или что-то, чего мы не понимаем.

— Именно поэтому она должна быть здесь, — спокойно отрезал Ксавье. — Её родители были сердцем «Белладонны». Уэнсдей — наследница по крови.

По залу пронесся шепот. Александр Блэк слегка наклонил голову, наблюдая за реакцией Кента, словно изучал симптомы редкой болезни.

— Ты серьезно? — Бьянка встала, её тень выросла на стене. — Она разрушит всё. Она — хаос в черном платье. Она презирает наши правила.

— Или она — единственный шанс понять, кто на самом деле нажал на курок на том озере, — парировал Ксавье. — Если мы не позовем её, она всё равно найдет вход. Но тогда она придет как враг. Я предлагаю голосовать.

Бьянка стиснула зубы. Она посмотрела на Блэка, ожидая, что он поддержит её позицию «чистоты» общества, но Александр молчал.

— Кто за то, чтобы пригласить Уэнсдей Аддамс в «Белладонну»? — спросил Ксавье.

Руки начали подниматься. Йоко Танака подняла руку первой. Аякс, стараясь не смотреть на Бьянку, последовал её примеру. И тут, к удивлению многих, руку поднял Александр Блэк. Его жест был медленным, почти величественным. Последним, дрожащей рукой, проголосовал Кент — он хотел посмотреть в глаза той, кто его сокрушил.

— Решено, — холодно бросила Бьянка, глядя на Дивину, которая единственная осталась верна её протесту. — Приглашай её, Ксавье. Но если она сожжет это место дотла, пепел будешь выгребать ты сам.

________________________________________

Предложение, от которого нельзя отказаться

На следующее утро Уэнсдей нашла на своем столе конверт из тяжелой, кремовой бумаги. Он не был пафосным, на нем была лишь сургучная печать с изображением цветка белладонны.

Она вскрыла его длинным черным ножом для писем. Внутри была одна фраза: «Призраки прошлого ждут тебя в подземелье Ночного Когтя. Полночь».

Уэнсдей поднесла бумагу к лицу. Она пахла старой библиотекой и... чем-то еще. Тем самым озоном, который она чувствовала от прибора, найденного Аяксом. Совпадение? Аддамсы не верили в совпадения.

— Ну что там? — Энид вынырнула из-за её плеча, сияя любопытством. — Любовное письмо от тайного поклонника? Или вызов на дуэль?

— И то, и другое одновременно, — ответила Уэнсдей, сжигая записку над пламенем свечи. — Похоже, «Белладонна» решила, что я достаточно созрела, чтобы выслушать их скучные секреты.

Она наблюдала, как бумага превращается в серый пепел. Уэнсдей знала, что за этим приглашением стоит не только память о её родителях. Это был шанс подобраться ближе к тем, кто мог знать о таинственном наблюдателе на скале. Или к самому наблюдателю.

— Ты пойдешь? — спросила Энид, затаив дыхание.

— Разумеется, — Уэнсдей надела свой школьный пиджак. — Нет ничего более забавного, чем наблюдать за тем, как тайное общество пытается казаться важным. И к тому же... мне нужно вернуть долг за гонку. Если кто-то из них причастен к тому прибору, я хочу увидеть, как их уверенность превращается в прах.

________________________________________

Чаша с ядом и взгляды из тени

Ночной Невермор жил своей скрытой жизнью. Когда стрелки старинных часов в холле замерли на двенадцати, Уэнсдей Аддамс уже стояла перед статуей Эдгара По. Одно нажатие на потайной механизм, щелчок — и проход в подземелье открылся, выдохнув в лицо запах вековой пыли и плесени.

Внутри подземелья было душно от приторного аромата горящих восковых свечей и запаха пыли, веками копившейся в тяжелых гобеленах. Десять фигур в длинных полночно-черных плащах сидели за круглым каменным столом, который, казалось, вырос прямо из скалы. В центре, в массивной серебряной чаше, рос куст живой белладонны — её ягоды матово поблескивали, словно глаза мертвого, наблюдающего зверя.

Уэнсдей прошла в центр зала, не вынимая рук из карманов. Её взгляд медленно, почти брезгливо скользил по присутствующим, срывая маски напускного пафоса с каждого встречного.

— Какое утомительное театральное представление, — произнесла она вместо приветствия. Её голос прозвучал как сухой хруст надломленной кости. — Я ожидала как минимум ритуального жертвоприношения, а вижу лишь тайное собрание анонимных любителей садоводства.

— Твое высокомерие — твое главное украшение, Аддамс, — донесся резкий голос Бьянки Барклай. Она откинула капюшон, обнажив холодный, властный взгляд сирены. Сегодня она выглядела не как поверженный капитан, а как королева в изгнании, готовая к реваншу. — Но в этом зале мы равны перед традицией.

Справа от неё сидел Ксавье Торп. Его плащ был небрежно накинут на плечи, а под ногтями всё еще виднелась краска — след его вечной одержимости. Он смотрел на Уэнсдей с тем раздражающим восхищением, которое злило её сильнее, чем открытая ненависть.

Рядом с ним, почти утонув в массивном кресле, полулежал Аякс. Его неизменная шапка-бини нелепо торчала из-под капюшона. Он нервно барабанил пальцами по столешнице, избегая встречаться с Уэнсдей взглядом.

Далее сидела Йоко Танака. В полумраке её солнцезащитные очки казались провалами в бездну. Она потягивала густую алую жидкость из термоса, и Уэнсдей прекрасно понимала: это не клюквенный морс.

Но главными «трофеями» вчерашней битвы были Кент и Дивина. Кент сидел по правую руку от Бьянки, бледный, с темными кругами под глазами. Он едва держал голову, а его руки мелко дрожали. Дивина приобнимала его за плечи, словно охраняя, и её взгляд, направленный на Уэнсдей, был пропит ядом чистейшей пробы.

— Посмотри на него, Аддамс! — процедила Дивина. — Он сирена, он чувствует вибрации каждой капли воды. То, что ты сделала... это не было честной игрой.

— Как ты это сделала? — голос Кента был слабым, надтреснутым. — Это был не звук. Это было насилие над разумом. Какой механизм ты спрятала в лодке?

Уэнсдей проигнорировала их, переведя взгляд на человека, сидевшего по левую руку от Ксавье.

Александр Блэк.

Он был единственным, на ком плащ «Белладонны» сидел как влитой — безупречно, подчеркивая его пугающую стать. Его лицо, освещенное снизу трепещущим пламенем свечи, казалось выточенным из слоновой кости. Он не проявлял ни скуки, ни страха. Он просто наблюдал, и в его неподвижности чувствовалась мощь затаившегося хищника.

— Мистер Блэк? — Уэнсдей слегка наклонила голову. — Я не знала, что в «Белладонну» принимают студентов по обмену в первую же неделю. Разве устав не требует года испытательного срока... или хотя бы наличия пульса?

— У Александра древние семейные связи с нашей академией, — быстро вставил Ксавье, словно пытаясь заполнить возникшую тишину. — Его рекомендации были... неоспоримы. Даже для директора Уимс.

— Традиции — это единственный клей, который удерживает этот мир от окончательного распада, мисс Аддамс, — негромко произнес Александр. Его голос был ровным, бархатистым и абсолютно лишенным эмоций. — Я здесь, чтобы изучать историю, а «Белладонна» — это и есть живая, кровоточащая история Невермора.

Уэнсдей прищурилась. Его присутствие здесь ощущалось как ошибка в коде. Тот, кто стоял на скале, был одиночкой, тенью. А Блэк сейчас идеально мимикрировал под группу элитных изгоев. Он выглядел слишком... правильно. Слишком безупречно.

— Итак, — Бьянка с силой хлопнула ладонью по камню стола. — Мы пригласили тебя, потому что твое имя вписано в стены этого зала кровью твоих родителей. Но Кубок По показал, что ты опасна для репутации клуба. Мы требуем ответа: кто помогал тебе на озере?

Уэнсдей медленно перевела взгляд с Бьянки на Александра. Его руки в тонких кожаных перчатках неподвижно лежали на столе, словно две мертвые птицы.

— Если бы я хотела использовать технические игрушки, я бы купила их у профессиональных наемников, а не прятала в каноэ, — холодно ответила Уэнсдей. — Но тот факт, что вы подозреваете меня в использовании ультразвука, говорит лишь об одном: в этом зале сидит кто-то гораздо умнее вас всех. Или гораздо хитрее.

Она сделала паузу, наслаждаясь тем, как по залу прошел ропот. Аякс вздрогнул, невольно коснувшись кармана, где лежала улика со скалы, и его взгляд на долю секунды метнулся к Блэку. Александр даже не моргнул.

— Я вступлю в ваш клуб, — продолжила Уэнсдей. — Но не ради ваших секретов — они скучны и пахнут нафталином. Я здесь, чтобы найти того, кто посмел вмешаться в мою игру. И когда я его найду, «Белладонне» понадобится новое помещение. Потому что это я превращу в крематорий.

Бьянка усмехнулась, но в её глазах мелькнула тень подлинной тревоги.

— Добро пожаловать в «Белладонну», Уэнсдей Аддамс. Твоя чаша с ядом уже ждет. Пей осторожно.

Когда Уэнсдей покидала подземелье, она кожей почувствовала, как между лопатками упирается чей-то взгляд. Она обернулась у самого выхода. В дверном проеме, наполовину поглощенный тенью, стоял Александр Блэк. Он не преследовал её, не пытался заговорить. Он просто смотрел вслед.

«Слишком идеальный член клуба, — подумала она, шагая по темному коридору. — Слишком вовремя оказавшийся рядом. Если это ты, Блэк, то твоя игра в прятки заслуживает аплодисментов. Но я не хлопаю. Я наношу удары».

Секреты под подушкой

Когда Уэнсдей вернулась в комнату, Офелия-Холл уже спала, но в их окне всё еще горел приглушенный розовый свет. Как только щелкнул замок, Энид подскочила на кровати так, будто под ней сработала пружина. Она была в своей самой пушистой пижаме, но взгляд её был острым, как у охотничьего пса.

— Ну?! — выпалила она, не давая Уэнсдей даже снять пиджак. — Ты была там? Это реально подвал? Там были мантии? А черепа? Боже, Уэнсдей, не молчи, я сейчас лопну от любопытства!

Уэнсдей медленно прошла к своему столу и начала аккуратно расставлять принадлежности.

— Это было собрание самовлюбленных дилетантов в плохо проветриваемом помещении. Ничего примечательного, Энид. Если не считать того, что твоя вера в искренность окружающих только что получила очередную смертельную рану.

Энид замерла, её улыбка медленно начала сползать.

— О чем ты?

— О твоем друге с камнями в голове, — Уэнсдей обернулась, сложив руки на груди. — Аякс — полноправный член «Белладонны». Он сидел там в капюшоне и делал вид, что это его естественная среда обитания. Похоже, пока ты делилась с ним своими мечтами о розовых единорогах в теплице, он прикидывал, не нарушает ли это устав их драгоценного клуба.

Тишина в комнате стала почти осязаемой. Лицо Энид прошло все стадии: от шока до глубокой, праведной ярости. Её ногти непроизвольно удлинились, вонзившись в несчастную розовую подушку.

— Он... он ЧТО? — прошипела она. — Мы вчера два часа обсуждали, как важно доверять друг другу! Он клялся, что у него нет от меня тайн! Он сказал, что ушел вчера пораньше, потому что у него «разболелась голова от хлорки в бассейне»!

— Вероятно, под «хлоркой» он подразумевал запах плесени в склепе, — бесстрастно добавила Уэнсдей. — И он там был не один. Наш новый знакомый, Александр Блэк, тоже занял свое место за круглым столом. Похоже, западное крыло и подземелья связаны теснее, чем кажется.

Энид уже не слушала про Блэка. Она схватила свой телефон, и комната озарилась агрессивным свечением экрана. Её пальцы застучали по стеклу с такой силой, что Уэнсдей удивилась, как оно не треснуло.

— «Разболелась голова», значит?! — бормотала Энид, печатая сообщение. — «Надеюсь, твои змеи под шапкой не слишком сильно сдавили тебе мозг, пока ты сидел в своем дурацком подвале!» Отправить. «И не вздумай присылать мне эмодзи с грустным щенком, Аякс! Ты официально в черном списке!» Отправить.

Телефон Энид тут же пискнул.

— О! Смотри-ка, проснулся! Пишет: «Энид, я всё объясню, это традиция...» Традиция?! Я ему сейчас устрою традицию!

Она вскочила и начала мерить комнату шагами, продолжая яростную переписку. Гневные уведомления летели одно за другим, заполняя комнату звуками «дзынь», которые в тишине ночи звучали как выстрелы.

— Если ты планируешь продолжать эту цифровую казнь всю ночь, я предпочту переночевать в морге, там спокойнее, — заметила Уэнсдей, садясь за пишущую машинку.

— Он лгал мне в лицо, Уэнсдей! — Энид остановилась, её глаза подозрительно блестели. — А Блэк? Ты сказала, он тоже там был? Но он же только приехал! Как он попал в самый закрытый клуб школы за три дня?

— Хороший вопрос, — Уэнсдей вставила лист бумаги в каретку. — Александр Блэк вписывается в декорации «Невермора» слишком идеально. Как деталь пазла, которую подпилили, чтобы она подошла к любой картинке. Он в «Белладонне», он на озере, он повсюду... и при этом его нигде нет.

Уэнсдей нажала на клавишу.

«Тайные общества созданы для того, чтобы скрывать правду от масс, — начала она печатать. — Но в Неверморе они служат лишь одной цели: прятать хищников среди жертв. Мой новый коллега по клубу, мистер Блэк, мастерски владеет искусством мимикрии. Но даже самый лучший грим трескается, если на него надавить».

На фоне её размеренного стука клавиш продолжались яростные всхлипы Энид и непрекращающаяся вибрация её телефона. Аякс явно пытался оправдаться, но сегодня ночью прощения не существовало.

Уэнсдей посмотрела в окно. Где-то там, в западном крыле, Александр Блэк, возможно, тоже не спал. Она задавалась вопросом: слышит ли он этот шум? Или его мир защищен от таких земных страстей, как гневные смс и разбитые сердца?

— Энид, — позвала Уэнсдей, не оборачиваясь. — Передай своему горгоне, что если он еще раз попытается солгать моей соседке, я лично проверю, насколько быстро его змеи превращаются в мумифицированные шнурки.

Энид шмыгнула носом и решительно кивнула.

— Уже пишу. Капсом. С восклицательными знаками.

________________________________________

Анатомия лицемерия

Утро в «Неверморе» пахло сырым камнем, застоявшимся туманом и горьким школьным кофе, который едва ли мог взбодрить местных изгоев. Коридоры бурлили: вампиры сонно щурились от бледных лучей света, пробивающихся сквозь высокие стрельчатые окна, а оборотни громко обсуждали предстоящие тренировки, сотрясая воздух своим низким рычанием. Но в центре этого предсказуемого хаоса разыгрывалась сцена, достойная душной мыльной оперы.

Уэнсдей Аддамс стояла у своей секции шкафчиков. Она перекладывала учебники с деликатностью сапера, работающего с нестабильной взрывчаткой, но её внимание было приковано к противоположному концу галереи.

Там Аякс, выглядящий так, будто его только что пропустили через промышленную бетономешалку, преграждал путь Энид. Его вечная шапка-бини была сдвинута на затылок, обнажая полоску бледного, покрытого испариной лба, а глаза за линзами очков выражали ту степень отчаяния, которая обычно предшествует публичному покаянию на плахе.

— Энид, ну послушай! Это же устав! — его голос, обычно ленивый и тягучий, теперь вибрировал от напряжения. — Я подписал клятву на крови, когда мы еще в средних классах были! Я не мог нарушить молчание, меня бы стерли из списков академии!

Энид, чьи волосы сегодня казались особенно колючими из-за статического электричества ярости, даже не замедлила шаг. Она пронеслась мимо него, обдав облаком агрессивно-сладких духов, пахнущих розовой сахарной ватой и надвигающейся бурей. В руках она сжимала стопку тетрадей, прижимая их к груди, словно керамический щит.

— Клятва на крови важнее, чем элементарное доверие? Серьезно, Аякс? — бросила она через плечо, и в её голосе звенели стальные нотки, несвойственные её натуре. — Надеюсь, твоя драгоценная «Белладонна» согреет тебя холодными ночами, потому что я теперь для тебя в режиме «полного затмения»!

— Эн, подожди! Я принес тебе твои любимые лакричные палочки! — Аякс беспомощно протянул вперед помятый кулек, похожий на флаг капитуляции, но Энид лишь с оглушительным грохотом захлопнула дверцу своего шкафчика. Звук хлестнул по ушам, как выстрел.

Уэнсдей наблюдала за этим с едва уловимым оттенком презрения. Люди тратили колоссальное количество энергии на создание связей, которые рассыпались в прах от первого же секрета.

И тут толпа расступилась, словно повинуясь немому приказу.

Александр Блэк шел по коридору так, будто под его подошвами был не старый щербатый кафель, а невидимая ковровая дорожка. На нем была стандартная форма «Невермора», но на нем она не выглядела «формой». Идеально отглаженный пиджак, ни единой ворсинки, шаг размеренный, почти гипнотический.

Проходя мимо Аякса, который в этот момент напоминал побитого щенка, Блэк даже не повернул головы. Он не выказал ни тени сочувствия «брату» по тайному обществу, ни капли узнавания. Для него этой драмы просто не существовало в системе координат. Он был выше этого, или, что вероятнее, он просто мастерски умел стирать любые следы своей сопричастности к человеческим слабостям.

Уэнсдей замерла, когда их траектории пересеклись. Это длилось не более секунды. Александр слегка наклонил голову — едва заметный, аристократичный жест, который мог означать что угодно: от светской вежливости до безмолвного послания «я знаю, о чем ты думаешь». Его серо-стальные глаза были абсолютно прозрачными и при этом пугающе пустыми, как зеркала в доме, где давно никто не живет.

Он прошел мимо, оставив после себя едва уловимый, почти физически ощутимый шлейф озона и дорогого дегтярного мыла.

— Смотри-ка на него, — раздался рядом вкрадчивый голос.

Уэнсдей не вздрогнула; этот вкрадчивый тон был ей слишком знаком. Бьянка Барклай стояла в паре шагов, прислонившись к массивной колонне. Сирена выглядела безупречно, но в её взгляде, направленном в спину удаляющемуся Блэку, читалась та же ледяная настороженность, что и у Уэнсдей.

— Мистер Совершенство идет на занятия, — продолжала Бьянка, кривя губы в горькой усмешке. — Ты заметила, Аддамс? Он в «Белладонне» всего несколько дней, а Ксавье уже смотрит ему в рот, ловя каждое слово. Он слишком быстро, слишком профессионально стал «своим».

— В биологии это называется мимикрией, Бьянка, — ответила Уэнсдей, захлопывая свой шкафчик с сухим щелчком. — Хищники часто принимают окраску среды, чтобы подобраться к жертве на расстояние удара.

— Вопрос только в том, кто здесь назначен на роль жертвы, — Бьянка перевела тяжелый взгляд на Уэнсдей. — Ты вчера была в подземелье. Ты видела его руки? На них нет мозолей от весел. Он не греб на озере, он не тренировался с нами. Но он был там, на воде. Я чувствовала это каждой чешуйкой.

— Твоя интуиция обладает досадной задержкой, — холодно заметила Уэнсдей. — Но я согласна в одном: Александр Блэк играет роль, которую он выучил до последней запятой. И мне не терпится увидеть, что произойдет с его сценарием, когда он забудет свои слова.

Она развернулась и пошла к классу ботаники, чувствуя, как взгляд Бьянки сверлит ей затылок. Школьная жизнь в «Неверморе» окончательно превратилась в минное поле, где за каждым углом скрывался либо предатель с разбитым сердцем, либо охотник с ледяным взглядом. И Уэнсдей была намерена пройти по этому полю, даже если ей придется наступить на каждую мину лично.

Перекрестный опылитель

Теплица мисс Торнхилл сегодня напоминала поле боя, искусно замаскированное под ботанический сад. Из-за густого пара, поднимавшегося от увлажнителей, воздух казался липким и тяжелым, а приторный запах цветущей манджурской венериной мухоловки вызывал легкое головокружение, похожее на действие слабого яда.

Уэнсдей стояла у длинного лабораторного стола, залитого холодным синим светом фитоламп. Справа от неё Александр Блэк методично раскладывал инструменты. Его движения были лишены суеты; его спокойствие действовало на неё как белый шум — оно раздражало своей абсолютной, математической безупречностью.

— Александр, — представился он, не отрываясь от работы. Его голос был негромким, бархатистым, в нем слышался рокот далекого шторма. — Александр Блэк. Кажется, вчера в подземелье мы пропустили этап вежливых рукопожатий.

Уэнсдей сделала надрез на стебле хищной лианы. Сталь скальпеля вошла в плоть растения с хирургической легкостью.

— Рукопожатия — это неоправданный обмен бактериями и ненужными социальными обязательствами. Я предпочитаю сохранять дистанцию, достаточную для нанесения удара.

— Ты кажешься... разочарованной, — Александр медленно повернулся к ней. В синем свете его глаза казались прозрачными, как арктический лед, в котором замерзли древние тайны. — Ожидала увидеть кого-то более монструозного? Кого-то, кто пускает слюни и рычит по ночам? Или, может, ты искала у меня за ухом передатчик?

Уэнсдей замерла, кончик скальпеля завис над листом. Он не просто дразнил её — он цитировал её собственные подозрения. Это была психологическая атака, завернутая в хрустящую обертку светской беседы.

— Ты слишком усердно стараешься казаться обычным, Александр, — почти прошептала она, не глядя на него. — Но обычные люди не становятся членами «Белладонны» через три дня после приезда. Ты напоминаешь мне чистый лист бумаги. А я по опыту знаю, что за ослепительной белизной часто скрываются самые грязные, кровавые черновики.

Блэк слегка улыбнулся — одними уголками губ.

— Чистый лист — это роскошь. Это возможность написать новую историю, лишенную ошибок прошлого. Разве ты не этим занимаешься в своем романе, Уэнсдей? Или твоя героиня обречена вечно бежать по кругу?

Их ядовитый диалог был прерван грохотом. На другом конце стола Энид с силой опустила керамический горшок на гранитную столешницу. Она работала в паре с Аяксом, и атмосфера между ними была холоднее, чем в морге посреди зимы.

— Аякс, если ты еще раз прикоснешься к моим секаторам своими «честными» руками, я превращу твою любимую шапку в гнездо для плотоядных ос! — прошипела Энид. Её когти непроизвольно высунулись, царапая поверхность стола.

— Эн, ну я же объяснял, это древняя клятва... — оправдывался Аякс, выглядя так, будто он вот-вот превратится в камень от собственного горя.

— Клятва! — Энид яростно обрезала лист, едва не задев пальцы парня. — Надеюсь, твоя «Белладонна» научит тебя врать профессионально, потому что пока твои оправдания звучат жалко и дешево!

За соседним столом Ксавье Торп пытался сосредоточиться на наброске корня «Дьявольского силка», но его карандаш то и дело замирал. Он видел, как близко Александр наклонился к Уэнсдей, видел их пугающую, почти зеркальную синхронность в движениях. В его груди шевельнулось жгучее чувство — смесь подозрения и горечи.

Бьянка Барклай, работавшая с ним в паре, не упустила этого момента. Она грациозно поправила высокие садовые перчатки, наблюдая за Ксавье с плохо скрываемой насмешкой.

— Перестань сверлить их взглядом, Ксавье. Твоя ревность пахнет острее, чем эти мухоловки, — вкрадчиво произнесла она. — Посмотри на Блэка. Он слишком идеален для этого сброда изгоев. Не кажется ли тебе странным, как быстро он занял место по левую руку от «черной королевы»?

— Он просто новичок, Бьянка, — буркнул Ксавье, сжимая карандаш так, что дерево затрещало. — И он просто помогает ей с заданием.

— Помогает? — Бьянка коротко рассмеялась. — Он её препарирует. Изучает её реакции, как мы — эти растения. Только его методы куда... эффективнее твоих кисточек. Подумай об этом, когда он решит, что ты — лишняя деталь в его идеальной коллекции.

Тем временем Александр Блэк, словно не замечая скрещенных на нем взглядов, снова обратился к Уэнсдей:

— Твои друзья слишком... эмоциональны. Это избыточный шум, он отвлекает от сути. Ты не находишь, что в абсолютной тишине гораздо лучше слышно, как лопаются чужие секреты?

— Я нахожу, что тишина — лучший аккомпанемент для похорон, — отрезала Уэнсдей, возвращаясь к работе. — И, если ты продолжишь пытаться залезть мне под кожу, Александр, я устрою их прямо здесь, среди этих орхидей. И поверь, удобрения из тебя получатся отличные.

— До встречи, Уэнсдей, — когда прозвенел звонок, он собрал инструменты с быстротой фокусника и на мгновение задержал на ней взгляд. — Надеюсь, твой кофе сегодня будет таким же черным, как твои подозрения.

Он ушел, оставив после себя лишь легкий запах озона. Уэнсдей не спешила. Она методично очистила свой скальпель спиртом, глядя на пустующее место рядом с собой. Его слова о кофе не были вежливостью. Это был сигнал: он следит за каждой её привычкой.

— Уэнсдей, — окликнул её Ксавье. Он стоял у выхода, выглядя помятым и встревоженным. — Будь осторожна с этим Блэком. Я видел его личное дело в кабинете Уимс... там слишком много белых пятен. Его прошлая школа в Англии сгорела до основания всего за неделю до его перевода сюда.

— Пожары — это банальное клише для тех, кому не хватает фантазии, Ксавье, — отозвалась она, застегивая сумку. — Меня больше беспокоит другое.

Ксавье нахмурился:

— О чем ты?

— Он не оставляет отпечатков на стеклянных колбах. Я проверяла. У него либо стерты папиллярные линии, либо он использует тончайшее напыление полимера на пальцах. В любом случае, Александр Блэк существует в этом мире только как очень качественная тактильная галлюцинация. И я намерена выяснить, кто на самом деле держит проектор.

________________________________________

Искусство имитации

Уэнсдей вышла из теплицы, оставив Ксавье наедине с его подозрениями и запахом удобрений. Слова о «белых пятнах» в деле Блэка и сгоревшей школе в Англии осели в её голове, как сажа. Если Александр Блэк был призраком, она собиралась найти его кладбище.

Пока на поле для стрельбы из лука раздавался мерный, хищный свист стрел, Уэнсдей, подобно тени, скользила по коридорам мужского общежития. Вещь, притаившийся в рукаве её пальто, едва заметно постукивал пальцем по запястью — своего рода пульс их общего дела, ритм, отсчитывающий секунды до возможного провала.

Дверь комнаты Александра Блэка поддалась пугающе легко. Уэнсдей ожидала сложного механизма, ловушек с паралитическим газом или, на худой конец, изящного магического барьера, но замок был самым обыкновенным, даже слегка разболтанным. Она вошла внутрь, готовая встретить штаб-квартиру международного заговорщика или стерильное логово монстра, но увиденное заставило её замереть на пороге.

Комната была... нормальной. Настолько нормальной, что это граничило с личным оскорблением для эстетики Аддамс.

На кровати лежало аккуратно заправленное темно-синее покрывало, купленное в ближайшем масс-маркете. На рабочем столе теснились учебники по ботанике и истории, пара исписанных шариковых ручек и полупустой стакан с водой, на дне которого осела пылинка. На спинке стула висела форменная толстовка «Невермора», от которой исходил слабый, почти призрачный аромат хвои и свежей типографской краски.

Уэнсдей медленно прошла в центр комнаты. Она чувствовала себя Алисой, которая прыгнула в кроличью нору, но вместо безумного чаепития оказалась в выставочном зале Икеи.

— Это слишком просто, — прошептала она, и её голос в звенящей тишине прозвучал как удар хлыста по мрамору. — Вещь, ищи. Здесь должно быть то, что он скрывает за этой оглушительной декорацией обыденности.

Вещь спрыгнул на пол и принялся исследовать пространство с дотошностью судебного эксперта. Он заглянул под кровать — там обнаружилась лишь пара чистых кроссовок. Он обследовал шкаф, но нашел лишь ровные, почти пугающие ряды одинаковых свитеров и брюк. Никаких тайных отделений. Никакой криптографии на стенах.

Уэнсдей подошла к тумбочке. Единственной вещью, которая выбивалась из этой стерильной картины, была небольшая рамка с фотографией. На ней был запечатлен Александр — чуть моложе, на фоне старого кирпичного здания, напоминающего библиотеку или закрытый пансион. Он улыбался. Но эта улыбка была открытой и при этом совершенно пустой, словно её нарисовали поверх лица, у которого не было мышц.

Она взяла рамку, надеясь найти за ней тайник, но пальцы нащупали лишь холодный картон. И в этот момент её внимание привлек звук. Тихий, ритмичный стук.

Он доносился из-под подоконника. Уэнсдей опустилась на колени и обнаружила едва заметную щель в деревянной панели. Она поддела панель кончиком ножа. Внутри лежала старая, потрепанная тетрадь в кожаном переплете. Уэнсдей открыла её, ожидая увидеть шифры или карты целей, но страницы были заполнены... стихами. Это были наивные, местами неловкие строки о весне, одиночестве и поиске своего места.

— Либо он гениальный актер, — Уэнсдей нахмурилась, — либо я действительно становлюсь параноиком, что было бы самым унизительным диагнозом в моей биографии.

Внезапно Вещь яростно застучал по полу. Шаги в коридоре. Тяжелые, неритмичные — это был Ксавье.

— Аддамс? Ты здесь? — его голос прозвучал приглушенно. — Блэк сказал, что забыл блокнот... Уэнсдей, я знаю, что ты внутри!

Она замерла. От страниц тетради внезапно пахнуло не старой бумагой. От них исходил тот самый резкий запах озона, который она почувствовала в теплице. Этот «дневник» был такой же подделкой, как и вся эта комната.

Уэнсдей не стала прятаться. Спрятав тетрадь во внутренний карман, она сделала знак Вещи, и тот мгновенно скрылся в рукаве. Она распахнула дверь именно в тот момент, когда Ксавье собирался постучать снова.

— Твои дедуктивные способности прогрессируют, Ксавье, — холодно произнесла она. — Хотя стоять под дверью с поднятой рукой — поза скорее для просителя, чем для детектива.

Ксавье отшатнулся, его лицо вытянулось от изумления, которое быстро сменилось вспышкой ревнивого гнева.

— Уэнсдей? Ты действительно была там? — Он заглянул ей через плечо в безупречно прибранную комнату. — Бьянка права... Ты одержима им. Зачем ты туда залезла?

— Одержимость — это твой профиль, судя по количеству моих портретов в твоей мастерской, — парировала она, чеканя каждый шаг. — Я лишь проводила санитарную инспекцию. Александр Блэк слишком стерилен, чтобы быть настоящим. Он — искусственная модель человека.

Ксавье догнал её на лестнице, преграждая путь. Его глаза лихорадочно блестели.

— И что ты найшла? Золото Рейха? Планы по подрыву академии?

— Я нашла пустоту, — отрезала Уэнсдей, глядя сквозь него. — И это гораздо опаснее любого оружия. Пустоту нельзя схватить за руку. А теперь извини, у меня есть дела поважнее, чем выслушивать твои подозрения.

Она обошла его, оставив парня в растерянности. Она знала одно: тетрадь со стихами была приманкой. Аромат озона выдал Александра — он знал, что она придет. Он ждал её.

Комната Уэнсдей и Энид. Час спустя

— ТЫ СДЕЛАЛА... ЧТО?! — Визг Энид, казалось, заставил завибрировать не только оконные стекла, но и массивную печатную машинку на столе Уэнсдей.

Энид сидела на своей половине комнаты, утопая в горе неоновых подушек и мягких игрушек, которые в этот момент выглядели испуганными свидетелями несанкционированного обыска. Её глаза стали размером с блюдца, а когти на правой руке непроизвольно высунулись, пропоров несчастного плюшевого единорога.

— Ты пробралась в комнату к самому загадочному новичку «Невермора»?! Уэнсдей, это... это либо запредельно круто, либо тебе пора на внеплановый сеанс к доктору Кинботт. Скорее второе! Ты хоть понимаешь, что если бы тебя поймал комендант, тебя бы вышвырнули из школы быстрее, чем я успею обновить статус в соцсетях?

Уэнсдей даже не удостоила её взглядом. Она методично заправляла лист плотной бумаги в каретку своей «Ундервуд».

— Риск исключения — ничто по сравнению с перспективой быть обманутой дешевой имитацией нормальности, Энид. И не называй его «загадочным». От него пахнет озоном, фальшью и тщательно выглаженным обманом.

— Озоном? Это же запах свежести после дождя! — простонала Энид, плашмя падая на кровать и закрывая лицо руками. — Ты безнадежна. Ты ищешь монстров под каждой кроватью, но не замечаешь, что Ксавье скоро превратится в соляной столп от ревности. Ты буквально ходишь по его чувствам в своих тяжелых ботинках.

Уэнсдей проигнорировала реплику. Её пальцы замерли над клавишами на долю секунды, а затем начали выбивать жесткую, ритмичную дробь, заполняя комнату звуками, похожими на выстрелы из мелкокалиберной винтовки.

«...Моя героиня, детектив Лоуласс, знала: самая страшная ловушка — это не та, что уставлена ржавыми шипами. Самая страшная ловушка пахнет свежевыстиранным бельем, тишиной и спокойствием. Когда враг надевает маску заурядного человека, он становится невидимым. Но он забыл одну деталь: даже у самого чистого листа есть оборотная сторона. И если долго вглядываться в эту стерильную белизну, начинаешь видеть бурые пятна крови, которые кто-то очень старательно пытался вытравить кислотой...»

Стук клавиш стал яростнее. В голове Уэнсдей, словно заезженная пластинка, крутились строчки из тетради Блэка. Стихи о весне, написанные человеком, чей взгляд был холоднее могильной плиты. Она знала — эта тетрадь была не дневником, а манифестом его актерского мастерства.

________________________________________

Следующая неделя в «Неверморе» тянулась с грацией раненого левиафана. Уроки фехтования, где звон стали отдавал головной болью, сменялись лекциями по истории изгоев. Профессор скучным, монотонным голосом зачитывал бесконечные списки предков, сожженных на кострах инквизиции, а Уэнсдей в это время старательно записывала рецепты парализующих ядов на полях тетради, используя латынь.

Александр Блэк стал неотъемлемой, пугающе органичной частью этого серого пейзажа. Он был везде: в библиотеке, где он с непостижимой скоростью листал фолианты на языках, считавшихся мертвыми еще до того, как заложили первый камень академии; в столовой, где он вежливо и пусто улыбался поварам; и на стрельбище, где его стрелы неизменно расщепляли предыдущие, попадая в яблочко с математической точностью, лишенной всякого азарта.

— Он не моргает, — прошептала Энид, наклонившись к самому уху Уэнсдей на уроке литературы, пока они разбирали «Ворона» По. — Я следила за ним десять минут. Он. Ни разу. Не моргнул.

Уэнсдей не отрывала взгляда от текста, подчеркивая слово «Nevermore».

— Возможно, его веки — это просто высококачественная проекция для поддержания иллюзии жизни, — отозвалась она. — Или же он просто слишком занят созерцанием никчемности этого мира, чтобы отвлекаться на такие мелочи, как увлажнение слизистой.

Однако рутина была взорвана в четверг вечером. Воздух в школе внезапно стал тяжелым, как перед катастрофой. Из глубины Запретного леса донесся крик, который не смог бы издать ни один ученик, ни один известный науке изгой. Это был звук, в котором слились воедино скрежет рвущегося металла, треск ломающихся костей и нечеловеческая, хриплая ярость.

Крик оборвался так же внезапно, как и начался, оставив после себя оглушительную, звенящую тишину, в которой отчетливо послышался запах озона.

________________________________________

Смерть в академическом отпуске

Утро в «Неверморе» не наступило — оно просто просочилось сквозь тяжелые тучи серым, липким маревом. Плотный, почти осязаемый туман обволакивал шпили академии, скрадывая острые углы готической кладки, а со стороны главных ворот, разрывая ватную тишину, доносилось утробное завывание полицейских сирен.

Уэнсдей сидела в столовой, методично препарируя свой завтрак. Она не ела — она изучала структуру застывшей овсянки с тем же бесстрастным интересом, с каким патологоанатом изучает следы разложения. Для неё это была не еда, а ландшафт заброшенного кладбища в миниатюре.

— Говорят, это снова турист, — Энид обрушилась на скамью напротив, и её ярко-розовая куртка полыхнула в полумраке зала, как неуместный взрыв конфетти. — Какой-то парень из Иерихона. Говорят, он забрел в чащу, и... Элвис из клуба радиолюбителей перехватил частоту шерифа. Там всё очень плохо, Уэнсдей. Галпин просто в ярости.

Уэнсдей медленно подняла взгляд. В её глазах, напоминавших два обсидиановых среза, не отражалось ни тени сочувствия — лишь холодный, дистиллированный расчет.

— Туристы — это лишь расходный материал для истории этого захолустья, — чеканя каждое слово, произнесла она. — Но, если Галпин соизволил явиться лично, значит, местный медведь на этот раз проявил излишний артистизм.

Разговор оборвался. Тишина в столовой стала густой, как патока, когда тяжелые дубовые двери распахнулись, ударившись о каменные стены. В зал вошел шериф Галпин. Он выглядел человеком, который забыл, что такое сон: лицо осунулось, став похожим на плохо выделанную кожу, а полы его плаща были густо перепачканы лесной грязью и запекшейся хвоей. Директор Уимс следовала за ним тенью. Её лицо застыло непроницаемой фарфоровой маской, и лишь пальцы, судорожно сцепленные в замок, выдавали едва сдерживаемую дрожь.

Шериф пересекал зал, не глядя по сторонам. Но, поравнявшись со столом Аддамс, он замедлил шаг. Секунда растянулась в вечность. Галпин не произнес ни слова, но его взгляд — тяжелый, налитый свинцовой усталостью и нескрываемым омерзением — задержался на Уэнсдей. В этом взгляде не было вопроса. Там было немое обвинение и обещание грядущей расправы.

— Ты видела? — прошептала Энид, едва за ними закрылась дверь кабинета директора. — Если бы взглядом можно было выписать ордер, ты бы уже давала показания в кандалах.

________________________________________

Школьная рутина превратилась в бессмысленную постановку в театре абсурда. На уроке фехтования Уэнсдей двигалась с яростной, почти механической точностью. Клинки звенели, противники отступали, не выдерживая её напора, но мысли её были бесконечно далеки от блеска стали.

Позже, в пустынном переходе между корпусами, она наткнулась на Ксавье. Он стоял у окна, его фигура казалась ломкой в холодном свете дня. Пальцы, испачканные угольной пылью, нервно терзали края блокнота.

— Ты видела Галпина? — спросил он. Голос его надломился, став похожим на шорох сухой листвы.

— Его трудно не заметить. От него за милю пахнет дешевым кофе и вопиющей некомпетентностью, — отозвалась Уэнсдей, проходя мимо.

— Он нашел не просто туриста.

Ксавье перехватил её взгляд и рывком раскрыл блокнот. На белом листе оживал кошмар. Уэнсдей остановилась. Среди сплетения ветвей проглядывала массивная, искаженная фигура. Неестественно длинные конечности, хищная грация первобытного существа, в которой, однако, сквозило нечто осознанное, почти человеческое. Рядом с монстром Ксавье набросал силуэт человека, стоявшего спиной к зрителю — безупречно прямая осанка, руки в карманах, пугающее спокойствие.

— Александр Блэк был в библиотеке в момент убийства, — заметила Уэнсдей, изучая линии рисунка с хирургической дотошностью. — Его алиби так же стерильно, как и его прическа. И это раздражает меня больше всего.

— Алиби не мешает ему быть дирижером этого хаоса, — буркнул Ксавье, захлопывая блокнот. — Будь осторожна, Уэнсдей. Галпин ищет козла отпущения, чтобы закрыть школу, а Блэк... Блэк ищет способ подойти к тебе слишком близко.

________________________________________

Вечером комната была наполнена шорохом дождя и нервным напряжением Энид, которая металась от стены к стене, терзая когтями несчастную плюшевую ламу.

— Весь «Невермор» стоит на ушах! — воскликнула она. — Дорога к озеру перекрыта. Говорят, жертву буквально пропустили через промышленный шредер. Никаких улик, Уэнсдей. Совсем.

Уэнсдей села за печатную машинку. В её груди разливалось знакомое холодное предвкушение. Сталь клавиш отозвалась приятным сопротивлением.

«...Моя героиня понимала: молчание шерифа Галпина было красноречивее любых протоколов. Когда закон расписывается в собственном бессилии, на сцену выходят те, кто привык дышать темнотой. Монстр вернулся в леса Иерихона, и на этот раз его ведет не голод, а чья-то выверенная воля. И если Галпин предпочитает зажмуриться, мне придется смотреть в самую бездну, пока она не узнает во мне свою».

Дробный стук машинки заглушил раскат грома. В голове Уэнсдей, словно фрагмент сломанного витража, застыл образ Александра Блэка и его безупречно пустой комнаты. Затишье закончилось.

Когти в темноте

Зал «Ночного Когтя» сегодня казался особенно тесным, словно каменные стены сходились, пытаясь раздавить собравшихся. Густой, приторный запах воска, старого камня и дорогих благовоний, которые так обожала Бьянка, вызывал у Уэнсдей стойкое желание проветрить помещение — предпочтительно, выбив пару бесценных витражей. Члены «Белладонны» сидели кругом; в неровном, пляшущем свете факелов их лица походили на застывшие восковые маски из лавки сомнительных курьезов.

Бьянка Барклай, выпрямившись с осанкой королевы в изгнании, вещала о «необходимости сохранения векового имиджа академии» и «дипломатических реверансах в сторону шерифа». Ксавье Торп безучастно вертел в пальцах угольный карандаш, его взгляд был устремлен в пустоту. Александр Блэк, сидевший по правую руку от него, казался воплощением аристократического хладнокровия. Его черный плащ с золотой вышивкой общества сидел на нем так безупречно, будто был второй кожей, не знающей морщин.

— Мы не можем позволить Галпину превратить «Невермор» в тюрьму строгого режима, — чеканила Бьянка. — Комендантский час уничтожит авторитет «Белладонны». Мы обязаны продемонстрировать, что ситуация под нашим полным контролем.

— Единственное, что вы здесь контролируете — это запасы травяного чая в этой пыльной каморке, — холодный, лишенный эмоций голос Уэнсдей разрезал пространство, как скальпель. Она стояла у самой стены, сливаясь с тенями, скрестив руки на груди. — Пока вы усердно полируете свои маски, в лесу гибнут люди. И их убивает не «плохой имидж», а нечто, имеющее вполне реальные клыки и полное отсутствие моральных дилемм.

Александр Блэк медленно, почти лениво повернул голову. Его губы тронула вежливая, едва уловимая улыбка, в которой сквозило не то снисхождение, не то скрытая угроза.

— Уэнсдей, дорогая, истинная сила — это умение замереть и ждать, пока враг сам подставит горло под удар, — его голос звучал мягко, как шелест шелка. — Зачем опрометчиво бежать в темноту, когда можно заставить темноту явиться на твой зов?

— Потому что я предпочитаю быть охотником, а не приманкой в чужой игре, — отрезала она.

Не дожидаясь ответа и не удостоив общество прощальным кивком, Уэнсдей исчезла в зеве потайного хода, оставив «Белладонну» тонуть в их собственных светских интригах и аромате сандала.

________________________________________

Запретный лес

Лес ночью не просто безмолвствовал — он затаился, как хищник, припавший к земле перед решающим прыжком. Деревья-исполины, окутанные саваном седого мха, напоминали скрюченные пальцы мертвецов, безнадежно тянущиеся к низкому, беззвездному небу. Туман здесь обретал иную природу: густой, липкий, он не рассеивался под лучами фонаря, а словно жадно поглощал свет, превращая его в немощное желтое пятно.

Уэнсдей двигалась бесшумно, едва касаясь земли, но лес чутко реагировал на её вторжение. Под подошвами хлюпала черная жижа, источающая тяжелый запах торфа и застарелой гнили. Вещь, обычно не знающий страха, сейчас нервно перебирал пальцами по её плечу, то и дело судорожно сжимая ткань пальто.

— Не ворчи, — едва слышно шепнула она. — Тьма — это всего лишь отсутствие воображения у тех, кто боится собственной тени.

Она уже миновала старую просеку, когда за спиной раздался резкий, сухой хруст. Уэнсдей развернулась в едином текучем движении, выхватывая нож; вороненая сталь замерла в считанных дюймах от груди Ксавье. Он вынырнул из тумана, тяжело дыша, с волосами, перепутанными колючими ветками.

— Ты с ума сошла? — выдохнул он, переходя на яростный шепот. — Южный сектор кишит патрулями Галпина. Если они засекут отблеск фонаря, нас не просто исключат — нас запрут в подвалах Иерихона до конца наших дней.

— Галпин ищет зверя, — Уэнсдей опустила нож, но пальцы по-прежнему сжимали рукоять. — А зверь не пользуется протоптанными тропами. Зачем ты здесь, Ксавье? Твои видения стали слишком громкими, чтобы их игнорировать?

— Я видел это место, — он обвел рукой мрачную прогалину, где изуродованные деревья образовали подобие естественного амфитеатра. — В моем блокноте здесь зияла пустота. Черная дыра, высасывающая жизнь. Посмотри на землю...

Уэнсдей направила луч фонаря вниз. Почва была не просто вытоптана — она была вспорота глубокими, рваными бороздами, уходящими к корням древнего дуба. В воздухе завис едкий, кислый запах, от которого горло сдавило спазмом. Игнорируя грязь, пачкающую подол, Уэнсдей опустилась на колени.

— Смотри, — она указала на изувеченную кору.

Там, глубоко вонзившись в древесину, торчал изогнутый предмет длиной с ладонь. Уэнсдей аккуратно подцепила его. Это был коготь — тяжелый, полупрозрачный, пронизанный багровыми прожилками, которые, казалось, всё еще пульсировали остаточным гневом. Зазубренные края были покрыты черной, маслянистой субстанцией.

— Это не медведь, — прошептал Ксавье, склонившись над её плечом. — И даже не оборотень. Ни у одного известного изгоя нет такой... чужеродной органики. Будто это порождение чьей-то извращенной лаборатории.

— Это принадлежит существу, которое возвело убийство в ранг искусства, — Уэнсдей бережно завернула трофей в черный платок. — Судя по следу, оно весит втрое больше взрослого мужчины, но обладает грацией призрака.

Внезапно лес содрогнулся. Где-то в непроглядной чаще зародился низкий, вибрирующий гул, перешедший в утробный хрип. В этом звуке не было ничего животного — лишь скрежет металла по кости и бесконечный голод. Ксавье мертвой хваткой вцепился в её руку.

— Уходим. Сейчас же. Оно знает, что мы здесь.

Они бежали сквозь плотную завесу тумана, чувствуя, как за их спинами захлопывается ловушка тишины. Лес словно выталкивал их, хлестая ветвями по лицам, пока впереди, подобно спасительному маяку, не забрезжили тусклые огни академии.

________________________________________

Тени в кабинете директора

В комнате общежития время замерло на отметке 00:30. Уэнсдей ворвалась внутрь, едва не сбив Энид, которая в приступе паники металась между кроватями, напоминая загнанную в клетку канарейку.

— О мой бог, ты жива! — взвизгнула та, но звук оборвался на полуслове, столкнувшись с ледяным присутствием третьей фигуры.

Мисс Торнхилл стояла у окна, застыв скрестив руки на груди. Её привычная мягкость испарилась, уступив место выражению холодного, кристаллизованного разочарования. Блик лампы на очках скрывал глаза, превращая лицо учительницы в непроницаемую маску.

— Уэнсдей Аддамс. И Ксавье Торп, — её голос был тихим, но в нем слышался отчетливый свист плети. — Я заходила, чтобы оставить новые образцы лиан, но обнаружила лишь пустую постель и... крайне неубедительную ложь вашей соседки.

Торнхилл сделала шаг вперед. Её взгляд, острый и быстрый, замер на грязных ботинках Уэнсдей и черном платке, который та сжимала в кулаке, словно бесценный трофей.

— Школьные правила существуют не для того, чтобы их нарушали ради юношеского авантюризма, — отчеканила она. — Ночные прогулки в лесу, где пирует убийца — это не просто безрассудство. Это вызов всему «Невермору».

Она направилась к двери, но у самого порога обернулась, и в её голосе промелькнуло нечто, похожее на сталь:

— Директор Уимс ждет вас обоих завтра в восемь утра. И я советую подготовить объяснения, которые будут звучать весомее, чем простое любопытство. Если, конечно, вы еще дорожите местом в этих стенах.

Дверь закрылась с сухим, окончательным щелчком. Энид рухнула на кровать, спрятав лицо в ладонях.

— Нам конец. Она нас сдала... Уэнсдей, что в этом платке?

Уэнсдей молча подошла к столу и развернула ткань. В тусклом свете настольной лампы коготь казался еще более инородным — застывший осколок первобытной ярости.

— Завтра будет отличный день для допроса, — прошептала она, не сводя глаз с находки. — Но сначала я узнаю, чью плоть это создание пробовало на вкус последней.

________________________________________

Аудиенция у Уимс

Утро в кабинете директора не принесло облегчения. Огромное круглое окно-витраж, разделенное на сектора паутины и солнца, сегодня пропускало лишь блеклый, процеженный сквозь тучи свет. За массивным столом, прямая, как струна, сидела Лариса Уимс. Её безупречная укладка и застегнутый на все пуговицы светлый костюм болезненно контрастировали с помятым видом Ксавье и заляпанными лесной грязью ботинками Уэнсдей.

Мисс Торнхилл стояла поодаль, у книжного шкафа. В утренних лучах её рыжие волосы казались неестественно яркими, а улыбка — натянутой, как тетива перед выстрелом.

— Я жду объяснений, которые оправдали бы ваше вопиющее нарушение комендантского часа и прямой приказ шерифа, — голос Уимс напоминал хруст тонкого льда под сапогом. — Вы не просто рисковали собой. Вы подставили под удар репутацию академии, которую я выстраивала годами.

— Репутация — это лишь фасад, скрывающий гниль в фундаменте, — спокойно отозвалась Уэнсдей. — Пока вы беспокоитесь о том, как «Невермор» выглядит в отчетах Галпина, в лесу обосновалось нечто, для чего ваши правила — не более чем пустой звук.

Уимс прищурилась, и в её глазах вспыхнул опасный огонек.

— И вы, конечно же, решили проверить это лично? Без оружия и здравого смысла?

— Оружие у меня было, — Уэнсдей сделала шаг к столу. — А здравый смысл в этом лесу бесполезен.

Она медленно извлекла из кармана пиджака черный платок. Ксавье затаил дыхание. Торнхилл подалась вперед, её очки на мгновение блеснули, скрыв выражение глаз. Уэнсдей развернула ткань, и коготь — багрово-черный, пугающе массивный — глухо стукнул о полированную поверхность стола. В стерильной чистоте кабинета он выглядел как вырванное сердце чудовища.

В комнате воцарилась тишина настолько глубокая, что стало слышно мерное, тяжелое тиканье старинных часов. Лариса Уимс заметно побледнела. Она не решилась прикоснуться к предмету, но её взгляд буквально прикипел к нему.

— Мы нашли это на месте последнего убийства, — добавила Уэнсдей. — Он был вонзен в дерево с такой силой, что пришлось использовать нож. Это не медведь, директор. И не кто-то из наших учеников в полнолуние. Это нечто... трансформированное.

Мисс Торнхилл подошла ближе, её голос дрогнул, оставаясь при этом вкрадчиво-мягким:

— Боже мой... Какая жуткая находка. Уэнсдей, это выглядит почти... органически неправильно. Вы уверены, что это не старая кость, поднятая на поверхность дождем?

— Старые кости не пахнут свежими реагентами и не имеют такой остроты, — Уэнсдей перевела прямой взгляд на Торнхилл. — Края зазубрены так, чтобы не просто рвать плоть, а превращать её в лохмотья.

Уимс наконец подняла глаза. В них смешались ярость и тщательно подавляемый страх.

— Ты понимаешь, что если Галпин узнает об этой улике, он перевернет школу вверх дном?

— Он и так это сделает, — парировала Уэнсдей. — Вопрос лишь в том, кто найдет владельца этого когтя первым: закон, который слеп, или мы. И, судя по тому, как Александр Блэк вчера улыбался в библиотеке, он уже знает ответ.

Уимс резко встала, обрывая разговор.

— Достаточно. Ксавье, идите на занятия. Мисс Аддамс, оставьте это здесь. Я... я должна изучить это сама. И не вздумайте возвращаться в лес. Если вы еще раз переступите порог школы ночью, исключение будет немедленным и окончательным.

Когда они вышли в пустой коридор, Ксавье схватил Уэнсдей за плечо.

— Ты видела лицо Торнхилл? Она едва не потянулась к нему. Она знала, что это такое.

— Она знала, — Уэнсдей посмотрела на свои пустые ладони, всё еще ощущая их тяжесть. — Но важнее то, что Уимс боится этого предмета больше, чем шерифа. Мы только что бросили камень в болото, Ксавье. Пора смотреть, кто первым всплывет на поверхность.

Тени и алиби

Но для Уэнсдей Аддамс полночь была не концом дня, а лишь началом истинного бодрствования.

Когда тяжелые напольные часы в холле пробили двенадцать, она снова спустилась в подземелье «Белладонны». Тени от чадящих факелов исступленно плясали на каменных ликах горгулий, а члены общества, на этот раз отбросившие маски за ненадобностью, сгрудились у круглого стола. Воздух в зале был наэлектризован — утренняя сцена в кабинете директора оставила на всех незримый осадок тревоги.

— Уимс напугана, — ледяной голос Уэнсдей ударился о своды потолка. Она перевела взгляд с Ксавье на Бьянку. — Она узнала этот коготь. Но её страх питает не само существо, а неизбежность того, что правда вырвется наружу. Что касается Торнхилл... её реакция была слишком выверенной, слишком профессиональной для простого учителя ботаники. Она изучала артефакт с жадностью коллекционера, который наконец обнаружил недостающий фрагмент в своей коллекции ужасов.

Бьянка скрестила руки на груди, её радужки-льдинки холодно блеснули.

— Ты хочешь сказать, что наш директор и единственный «нормис» в школе спелись? Это звучит как завязка твоего очередного романа, Аддамс. Причем не самого удачного.

— В моих романах логики больше, чем в попытках Уимс замять дело, — парировала Уэнсдей. — Она пытается латать фасад, пока Галпин ищет таран, чтобы снести эти стены. А Торнхилл... она либо дирижирует этим хаосом, либо завороженно ждет финала.

В этот момент из темного угла, куда не дотягивался дрожащий свет огня, донесся негромкий, бархатистый смешок. Александр Блэк, до этого момента казавшийся лишь частью каменного декора, медленно вышел на свет. Его улыбка была безупречной и острой, как бритва.

— Прекрасный анализ, Уэнсдей, — протянул он, бесшумно возникая за её спиной. — Твоя подозрительность — это отдельный вид искусства. Ты уже вынесла приговор администрации, учителям и, кажется, всему штату академии.

Он наклонился к её уху. Уэнсдей ощутила странный, могильный холод, исходящий от его фигуры, будто он принес с собой частицу зимнего тумана.

— Но давай будем честными. Твой список подозреваемых не полон. В твоей голове пульсирует еще одно имя.

Александр выпрямился и медленно обвел взглядом присутствующих, задержав его на Уэнсдей с пугающей интенсивностью.

— Скажи это вслух, Аддамс. Ведь ты подозреваешь, что тот коготь, что сейчас лежит в сейфе директора... на самом деле мой?

В зале воцарилась мертвая, вакуумная тишина. Ксавье напрягся, подавшись вперед, а Уэнсдей медленно развернулась к Блэку. Её лицо казалось высеченным из мрамора, а глаза — двумя бездонными колодцами, в которых тонуло пламя факелов.

— Твоя прозорливость граничит с саморазоблачением, Александр, — её голос был тихим, но он прорезал пространство, как скальпель. — Ты слишком часто становишься частью пейзажа именно там, где проливается кровь. Твоя улыбка в библиотеке была слишком... осведомленной.

Ксавье сделал шаг вперед, его кулаки сжались. Напряжение в кругу стало почти физически осязаемым, как перед грозой.

— Если ты так уверен в своей непричастности, — продолжала Уэнсдей, сокращая дистанцию, пока между ними не осталось ничего, кроме взаимного недоверия, — избавь нас от метафор. Покажи свои руки. Сейчас.

Блэк издал короткий, сухой смешок.

— Как драматично. И что именно ты надеешься там увидеть? Следы трансформации или ошметки чужой плоти под ногтями?

Он медленно, с нарочитой, почти издевательской небрежностью, поднял руки ладонями вверх. Затем плавным, текучим движением закатал рукава своего темного джемпера до самых локтей. Его жесты были гипнотическими, пугающе спокойными.

Все подались вперед, затаив дыхание. В неверном свете кожа Александра выглядела алебастрово-бледной, почти прозрачной. Его руки были безупречны: длинные, аристократичные пальцы, чистые ногти, ни единой царапины, ни малейшего следа той яростной силы, с которой коготь был вонзен в дерево. Никакой химии, никакой крови. На предплечьях не было ни следов шерсти, ни шрамов от перерождения. Он был стерилен. Почти пугающе чист.

— Разочарована? — Александр чуть склонил голову, и прядь темных волос упала ему на лоб, придав лицу обманчиво мягкий вид. — Мои руки не пахнут лесом, Уэнсдей. Только старой бумагой и, возможно, дорогим чаем.

Уэнсдей не отвела взгляда. Она изучала его кожу с дотошностью эксперта-криминалиста, фиксируя ритм пульса на запястье, который оставался ровным и невозмутимым.

— Чистота может быть такой же подозрительной, как и грязь, — наконец произнесла она. — Особенно в месте, где каждый второй прячет под кожей зверя.

— Справедливо, — Александр опустил рукава, и его взгляд на мгновение стал серьезным и глубоким. — Но пока ты тратишь время на осмотр моих ладоней, ты упускаешь из виду то, что делает Уимс. Если она забрала коготь, она не станет его изучать. Она его уничтожит. И если ты действительно жаждешь правды, тебе стоит беспокоиться не о моих когтях, а о том, что бесследно исчезнет из её сейфа к рассвету.

Он развернулся и, не оборачиваясь, направился к выходу, исчезая в темноте потайного хода. Зал погрузился в тяжелое молчание.

— Он играет с тобой, — негромко произнес Ксавье, подходя к Уэнсдей. — Ты ведь это понимаешь?

— Все играют, Ксавье, — Уэнсдей посмотрела на закрывшуюся дверь. — Разница лишь в том, что он знает правила, которые нам еще только предстоит выучить. Но если он думает, что отсутствие улик на коже — это его алиби, значит, он плохо меня знает. Монстры умеют смывать кровь. Но они не умеют смывать свой запах.

________________________________________

Протокол и пустота

Вернувшись в комнату, Уэнсдей застала Энид в объятиях глубокого, безмятежного сна — та мирно посапывала, погребенная под лавиной розовых подушек и плюшевого хаоса. Вещь преданно ждал на краю стола, его пальцы нервно выбивали дробь по полированному дереву.

— У меня есть для тебя задание, требующее хирургической скрытности, — прошептала Уэнсдей, не зажигая света. — Александр Блэк. Он слишком чист, чтобы быть невиновным. Проследи за ним. Меня не интересует его завтрак или выбор галстука. Мне нужно то, что он прячет в те мгновения, когда уверен, что за ним наблюдают только тени.

Вещь утвердительно стукнул «кулаком» по столешнице и изящно соскользнул на пол, мгновенно растворившись в густом мраке под дверью.

Утро встретило «Невермор» промозглым, серым туманом, который, казалось, пробирался под кожу. Игнорируя завтрак, Уэнсдей направилась прямиком в цитадель директора. Она ожидала застать Уимс в одиночестве — за попыткой уничтожить улику или в мучительных раздумьях, — но реальность оказалась куда более... официальной.

Дверь кабинета была приоткрыта. Изнутри вырывался тяжелый, застоявшийся запах дешевого табака и дорожной пыли — безошибочный маркер присутствия шерифа Галпина. Уэнсдей вошла без стука, её шаги утонули в тяжелом ворсе ковра.

Лариса Уимс стояла у высокого окна, застыв в позе безупречного изваяния. Её лицо было непроницаемым, как рыцарский щит. А на массивном столе, прямо перед Галпином, вальяжно раскинувшимся в кресле, лежал тот самый черный платок с багровым когтем.

— ...Я настаиваю на полной экспертизе, шериф, — голос Уимс был твердым, как гранит; от вчерашней тени страха не осталось и следа. — Если это существо посягнуло на мои леса, я хочу знать его биологический вид прежде, чем оно решит заглянуть в общежитие к студентам.

Галпин осторожно, кончиком ручки, перевернул коготь. Его глаза сузились, в них блеснуло профессиональное недоверие.

— Вы ведь понимаете, Лариса, что если это то, о чем я думаю, «Невермор» закроют на карантин быстрее, чем вы успеете произнести слова оправдания?

— Именно поэтому я передаю его вам официально, — отчеканила Уимс, заметив Уэнсдей. — О, мисс Аддамс. Как вовремя. Я как раз вручаю вашу «находку» в руки закона. Надеюсь, это утолит вашу жажду справедливости?

Уэнсдей замерла, чувствуя, как внутри разливается холодный гнев. Она смотрела, как Галпин упаковывает коготь в прозрачный пакет, и понимала: её план по разоблачению директора рассыпался в прах. Уимс не прятала улику. Она выставила её на свет, лишив Уэнсдей главного козыря.

— Вы совершаете ошибку, — спокойно произнесла Уэнсдей, переводя взгляд с шерифа на директора. — Отдать это ему — всё равно что предать забвению. У него нет лабораторий, способных опознать нечто подобное.

— Зато они есть у моих коллег в штате, — огрызнулся Галпин, с трудом поднимаясь с кресла. — Спасибо за содействие, директор. Аддамс... постарайся не пополнять мою коллекцию запчастей хотя бы до обеда.

Когда за шерифом закрылась дверь, в кабинете воцарилась тишина, давящая на барабанные перепонки.

— Вы ведь знаете, что он его потеряет, — сказала Уэнсдей, глядя прямо в глаза Уимс. — Или «случайно» уничтожит в ходе экспертизы.

— Мисс Аддамс, — Уимс медленно подошла к столу, её голос обрел мягкость, которая пугала больше крика, — в этом мире существует порядок. И иногда, чтобы сохранить школу, нужно следовать протоколу, даже если он кажется вам бесполезным ритуалом. Идите на уроки. И молитесь, чтобы отчет шерифа не разошелся с вашими теориями.

Уэнсдей вышла, понимая: её обставили. Уимс выглядела слишком уверенной. Либо она действительно была не при чем, либо — что вероятнее — она знала, что Галпин ничего не найдет, потому что подменила коготь еще до рассвета.

________________________________________

Весь день прошел в вязкой, изматывающей норме. Монотонные лекции и шепот в коридорах сливались в единый шум, на фоне которого Уэнсдей выстраивала и тут же обрушивала свои теории. К вечеру, когда она вернулась в комнату, Вещь уже ждал её на краю стола. Он был пуст — ни клочка бумаги, ни украденного шифра, лишь виноватое, приглушенное постукивание по дереву.

Он ничего не нашел.

Александр Блэк оказался призраком даже для самого искушенного шпиона. Ни тайных вылазок, ни подозрительных встреч. Он спал, учился и читал в библиотеке — как по учебнику для идеальных студентов. Даже Вещь, способный просочиться сквозь замочную скважину, не увидел в его броне ни единой трещины.

Уэнсдей села за пишущую машинку, но пальцы на мгновение замерли. Впервые она чувствовала не ярость, а сомнение. Что, если её инстинкты, её «дар» на этот раз дали осечку? Она взглянула в темное окно, где в стекле отражалось её бледное, напряженное лицо.

Нет. Безупречность Блэка была слишком искусственной. Слишком стерильной. И отсутствие улик лишь подтверждало её догадку: перед ней был профессионал. А профессионалы всегда совершают ошибку в тот момент, когда начинают верить в собственную неуязвимость.

Уэнсдей заправила чистый лист в каретку. Комната наполнилась резким, отрывистым стуком, напоминавшим удары молотка по крышке гроба.

«Моя героиня стояла на краю пропасти, но не той, что была вырыта в земле. Эта бездна разверзлась в зеркале её собственных убеждений. Враги обернулись тенями, а улики рассыпались прахом. Но в этом прахе она разглядела новый узор. Чем чище кажется картина, тем глубже под слоем белизны скрывается истинная грязь. Чтобы найти её, нужно перестать искать глазами. Нужно начать слушать тишину. Потому что в истинной тишине всегда слышен скрежет чьих-то зубов».

Она откинулась на спинку стула. Игра только начиналась. И на этот раз Уэнсдей Аддамс была готова играть не по правилам — ни по своим, ни тем более по чужим.

Тени на парадном крыльце

Утро Родительского дня в «Неверморе» выдалось на редкость душным. Воздух, пропитанный густыми ароматами дорогих духов, запахом свежевыглаженной шерсти и приторным привкусом фальшивых улыбок, казался Уэнсдей куда более токсичным, чем испарения в алхимической лаборатории. Школа, обычно напоминавшая величественный мрачный склеп, внезапно обернулась балаганом, где каждый экспонат из кожи вон лез, чтобы продемонстрировать свою безупречность.

На широкой парадной лестнице, под безжалостными лучами осеннего солнца, застыли трое. Они стояли неподвижно, словно готические статуи, обделенные вниманием реставраторов. Бьянка Барклай, чьи серебристые глаза сегодня напоминали застывшую ртуть, неотрывно смотрела на пустынную дорогу за воротами. Её мать, сирена высшего ранга, снова предпочла зов своего культа нуждам дочери. Рядом Ксавье Торп с ожесточением втирал угольную пыль в ладони, словно пытался стереть само присутствие этого места. Его отец, великий медиум Винсент Торп, прислал лишь сухую телеграмму с извинениями, продиктованную скучающим ассистентом.

Между ними, как связующее звено этой цепи разочарований, стоял Александр Блэк. В его безупречной осанке и спокойном, отрешенном взгляде не было ни капли той горечи, что сквозила в позах его спутников. Это было одиночество иного рода — профессиональное, выверенное, возведенное в ранг абсолюта. Не говоря ни слова, ведомые общим чувством ненужности этому празднику жизни, они синхронно развернулись и ушли вглубь замка. Их тени слились в одну длинную черную полосу, прежде чем окончательно раствориться в темноте коридоров, ведущих к подземельям «Белладонны». Аристократы заброшенности покинули сцену, уступив место главной драме.

— Уэнсдей, душа моя!

Этот голос, сочный и низкий, словно звук виолончели в склепе, заставил учеников вокруг невольно вздрогнуть. Чёрный, как грех, и отполированный до зеркального блеска «Паккард» семьи Аддамс замер у крыльца, бесцеремонно потеснив внушительным капотом пару новеньких лимузинов. Гомес Аддамс вышел из машины, сияя улыбкой человека, который только что победил смерть в честном поединке. Следом, словно видение из прекрасного кошмара, выплыла Мортиша. Её смертельная бледность на фоне пестрых нарядов других матерей выглядела как изящный вызов всему живому.

— Посмотри, Тиш, — Гомес вдохнул полной грудью, обводя взглядом мрачные своды академии. — Здесь всё так же пахнет академическим отчаянием и восхитительными грязными секретами. Какое прелестное место!

Радость Гомеса была прервана коротким сухим щелчком. Шериф Галпин, застывший у фонтана, сжал рацию в кулаке с такой силой, что пластиковый корпус жалобно хрустнул. Его форма, обычно мешковатая, сегодня казалась тесной от переполнявшей его неприязни. Гомес направился к нему, ритмично постукивая тростью по камням.

— Шериф Галпин! — воскликнул он, останавливаясь в шаге от представителя закона. — Годы беспощадны к вам, мой старый друг. В ваших глазах я вижу всё ту же тоскливую жажду справедливости, которая так забавляла меня тридцать лет назад. Вы всё ещё пытаетесь поймать ветер в лесу?

Лицо Галпина приобрело оттенок перезрелой сливы. Он перевёл взгляд на Мортишу, затем на Уэнсдей и, наконец, впился глазами в Гомеса.

— Аддамс, — процедил он, и в этом звуке послышался скрежет металла по кости. — В этом городе теперь правила диктую я. И если ты думаешь, что твоя фамилия защитит тебя или твою дочь от того, что я найду в этом семестре... ты глубоко заблуждаешься.

Уэнсдей заметила, как рука шерифа непроизвольно коснулась нагрудного кармана. Там, под плотной тканью, угадывался контур чего-то острого и загнутого. Когтя. Он не сдал его на экспертизу. Он носил его как трофей или как личное оружие, ждущее своего часа.

— Вы выглядите напряжённым, шериф, — тихо сказала Уэнсдей, подходя ближе. — Возможно, запах дешевого табака в вашем кабинете мешает вам ясно мыслить? Мой отец говорит о прошлом, но я вижу будущее. И в нём ваш пакет с уликами пуст.

Галпин дёрнулся, словно от удара током.

— Иди к своей мамочке, Аддамс, — выплюнул он, разворачиваясь на каблуках. — Пока я не нашёл повод закрыть это заведение вместе со всеми его обитателями.

Пока Гомес провожал его раскатистым смехом, Уэнсдей обернулась на резкий окрик. На другом конце двора разыгрывалась иная трагедия. Энид Синклер стояла перед своей матерью Эстер, чья фигура в меховой накидке казалась массивной и угрожающей. Эстер не обнимала дочь. Она методично, с ледяным спокойствием опытного хищника, проверяла длину ногтей Энид, брезгливо отводя её руку в сторону.

— Всё ещё лаванда и блёстки, Энид? — голос Эстер хлестал, как нагайка. — В твои годы я уже выла на луну над телами своих врагов. А ты всё ещё... декорация.

Энид съёжилась, её плечи задрожали. Радужная раскраска на её лице внезапно показалась Уэнсдей не нелепой, а отчаянным, кричащим щитом, скрывающим внутреннюю пустоту.

В этот момент Уэнсдей поняла: День родителей — это не праздник встреч. Это день инспекции. Каждый родитель ищет в своём ребёнке либо подтверждение собственного величия, либо удобное оправдание своим неудачам. И пока эта драма поглощала внимание толпы, Александр Блэк и его новые союзники в тишине подземелий готовили нечто, перед чем меркнут любые семейные обиды.

________________________________________

Тени девяностого года

Игра стала масштабнее, а её правила — беспощаднее. Улики были подменены, прошлое тяжело дышало в затылок, а единственный человек, способный помочь, — её отец — был слишком занят тем, что дразнил зверя в форме шерифа.

— Идёмте, дорогие, — Мортиша положила ледяную ладонь на плечо Уэнсдей. — Нам нужно обсудить твоё поведение. И то, почему твой брат до сих пор не научился вскрывать замки зубами.

Уэнсдей в последний раз обернулась на зев подземелья. Тишина, сочившаяся оттуда, была осязаемой. Аддамс начала прислушиваться. И в этом вакууме она действительно различила звук — но не скрежет зубов, а ритмичный рокот механизма, запущенного прямо у них под ногами.

________________________________________

Торжественный обед в главном зале напоминал пир во время чумы. Лариса Уимс, облаченная в безупречный серый костюм, поднялась с места. Резкий звон серебряной ложечки о хрусталь заставил зал мгновенно онеметь. Даже Гомес, увлеченно демонстрировавший жене остроту карманного ножа, замер, вежливо склонив голову.

— Дамы и господа, почетные гости, — голос Уимс разливался под сводами, как густая патока. — Академия «Невермор» всегда была бастионом для тех, кого мир считает иными. Наши секреты — это наша сила, а наше единство...

Она не успела закончить. Тяжелые дубовые двери распахнулись с грохотом, способным пробудить обитателей фамильного склепа Аддамсов. На пороге возник молодой помощник шерифа. Лицо парня было бледнее, чем у самого истощенного вампира. Он бросился к столу Галпина и, задыхаясь, зашептал ему на ухо.

Уэнсдей почувствовала, как воздух в зале наэлектризовался. Лицо шерифа медленно наливалось багровой яростью, а взгляд, полный торжествующей ненависти, зафиксировался на Гомесе. Галпин рывком отодвинул стул — тот с противным скрежетом повалился на пол.

— Всем оставаться на местах! — рявкнул шериф. — Уимс, у нас чрезвычайное происшествие. Родительский день окончен. Помощник, оцепите зал! Никто из семьи Аддамс не должен покинуть здание.

Когда шериф выбежал, Уэнсдей порывалась встать, но тонкие пальцы Мортиши властно легли на её запястье.

— Сиди, дорогая, — прошептала мать. Её лицо оставалось непроницаемым, но в глубине зрачков шевельнулась тень древней тревоги. — Кажется, оркестр заиграл музыку, которую мы не заказывали.

________________________________________

В паре миль от академии, в тесном помещении, пахнущем формалином и сталью, время замерло. Доктор Андерсон, коронер штата, неподвижно застыл в своем кресле. Из его виска медленно вытекала струйка темной, почти черной крови, пачкая белоснежный воротник халата. Но всё внимание вошедших полицейских было приковано к листку бумаги на его столе.

«Я больше не могу молчать. Совесть и страх перед семьей Аддамс заставляли меня лгать тридцать лет. Дело Гаррета Гейтса... Тогда, в девяностом, я подменил улики по просьбе Гомеса Аддамса. Кровь на его одежде была человеческой. Я скрыл отчет, подтверждающий, что удар был нанесен намеренно и с особой жестокостью. Гомес Аддамс — убийца. Настоящее орудие преступления всё это время находилось в...»

Последнее слово было залито свежей кровью коронера, но написанного было достаточно. Галпин, ворвавшийся в морг через десять минут, жадно впился глазами в текст. По его лицу расплылась зловещая, почти безумная улыбка. У него наконец-то было всё: признание свидетеля, скрепленное его же смертью.

— Ну что, Гомес, — прошептал Галпин, сминая край записки. — Теперь тебе не поможет ни твоё влияние, ни твоя ведьма-жена.

________________________________________

Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая шпили академии в цвет запекшейся крови, идиллия «Невермора» окончательно рассыпалась. Грохот тяжелых ботинок по мрамору главного холла заглушил последние светские беседы. Шериф Галпин шел во главе отряда, и его лицо светилось фанатичным торжеством.

— Гомес Аддамс! — голос шерифа ударил под своды, заставив хрустальные люстры задрожать. — Именем закона округа Иерихон, вы арестованы за убийство Гаррета Гейтса и сокрытие улик тридцатилетней давности.

Толпа ахнула и мгновенно расступилась, образовав вокруг Аддамсов вакуум отчуждения. Мортиша, только что изящно державшая бокал с темным вином, замерла. Её бледные пальцы дрогнули — тонкое стекло со звоном разбилось у её ног. Темно-красная жидкость брызнула на подол её безупречного платья, напоминая рваную рану.

— Шериф, это какое-то нелепое недоразумение, — голос Мортиши был тихим, но в нем впервые за десятилетия прорезалась трещина.

Она сделала шаг вперед, пытаясь заслонить собой мужа, но Галпин грубо оттолкнул её.

— Никаких недоразумений, миссис Аддамс. У нас есть чистосердечное признание коронера. Поворачивайся, Гомес!

Отец Уэнсдей, чьи глаза всегда горели обожанием и энергией, сейчас выглядел постаревшим на десятилетие. Он покорно завел руки за спину. Резкий металлический щелчок наручников прозвучал в абсолютной тишине зала как выстрел милосердия.

— Тиш, дорогая... — начал Гомес, но Галпин рывком дернул его на себя.

Мортиша протянула руку, её пальцы на мгновение коснулись щеки мужа — мимолетное, отчаянное прикосновение. Уэнсдей видела, как расширились зрачки матери. В этот миг Мортиша не была властной хозяйкой поместья или загадочной ведьмой. Она была женщиной, у которой на глазах вырывали сердце. Её дыхание стало рваным, а грудь под корсетом вздымалась так тяжело, будто в зале внезапно закончился кислород. Она не кричала, но тишина, исходившая от неё, была оглушительной.

— Уберите руки от моего отца! — Пагсли бросился вперед, но Лариса Уимс перехватила его, крепко прижав к себе. Директор смотрела на Мортишу с нескрываемым ужасом и странной, глубокой жалостью.

Когда Гомеса повели к выходу, он обернулся лишь раз. Мортиша осталась стоять посреди холла в окружении осколков стекла. Её обычно непроницаемое лицо исказилось в беззвучной маске страдания. Она смотрела не на толпу шепчущихся родителей, а в ту пустоту, которую оставил после себя муж.

Осколки фарфора

В кабинете директора Уимс пахло старым деревом, воском и лавандой, но сегодня эти запахи не приносили успокоения — они казались погребальными благовониями. Пагсли, лишенный своей привычной детской неуклюжести, сжался в комок в углу дивана, спрятав лицо в ладонях. Уэнсдей замерла у камина. Языки пламени отражались в её неподвижных глазах, но она не чувствовала тепла; весь мир вокруг неё внезапно покрылся тонким слоем льда.

Мортиша сидела в глубоком кресле напротив директора. Её осанка по-прежнему была безупречной, словно выточенной из кости, но руки, сложенные на коленях, непрестанно и мелко дрожали. Она смотрела на свои ладони, испачканные высохшим вином и пылью, с таким отчуждением, будто это были руки незнакомки, найденной на месте крушения.

— Мортиша, выпей это. Пожалуйста, — Уимс протянула ей стакан с чем-то крепким, и хрусталь звякнул о край стола, нарушая вязкое молчание.

— Он не виновен, Лариса, — голос Мортиши был едва слышным шелестом, лишенным своей привычной бархатистой глубины. — Ты ведь тоже была там. Ты помнишь ту ночь, помнишь запах дождя и безумия. Это была самооборона... или несчастный случай. Но не хладнокровное убийство.

Она подняла глаза на подругу юности, и Уэнсдей невольно вздрогнула, ощутив, как внутри что-то оборвалось. В этих глазах, обычно глубоких и спокойных, как ночное озеро под покровом тумана, теперь плескалась черная, беспросветная боль. Мортиша выглядела так, будто её заживо лишили кожи, оставив обнаженными все нервы. Каждое слово давалось ей с трудом, словно она выталкивала из горла острые осколки стекла.

— Галпин найдет способ его уничтожить, — прошептала Мортиша. Её пальцы сжались в кулаки с такой силой, что костяшки побелели, а ногти впились в ладони, оставляя багровые полумесяцы. — Он ненавидит нас. Он ненавидит Гомеса за то, что тот... выжил. За то, что он был счастлив все эти годы. А теперь он заберет его у меня навсегда.

Уэнсдей никогда не видела мать такой — полностью развоплощенной, лишенной своей брони из иронии, холода и эстетики смерти. Это зрелище жгло её изнутри сильнее, чем любое из кровавых видений. Перед ней сидела не великая ведьма и не матриарх древнего рода, а женщина, чью душу только что грубо вырвали из груди.

— Мама, — голос Уэнсдей прозвучал непривычно твердо, разрезая траурную тишину кабинета. — Ты забываешь одну вещь. Галпин может запереть его в клетку, но он не сможет запереть правду. И если он решил объявить войну Аддамсам, то скоро поймет, что у этой семьи есть когти, о которых он даже не подозревал.

Мортиша медленно повернула голову к дочери. В её взгляде на мгновение промелькнула искра прежней силы, смешанная с горькой нежностью.

________________________________________

Пепел былого

Спускаясь в душную темноту подземелья, Уэнсдей всё еще ощущала на своих плечах ледяной, почти невесомый гнет материнских пальцев. Собрание «Белладонны» проходило в гнетущей, вакуумной атмосфере; факелы трещали так, словно сама тьма пыталась их заглушить.

— Мой отец заперт в камере шерифа, — Уэнсдей обвела присутствующих взглядом, в котором не было мольбы — лишь холодное требование. — И я не потерплю нейтралитета. Те, кто сегодня решит остаться в тени, завтра станут для меня невидимыми навсегда.

Бьянка Барклай вышла вперед. В её серебристых глазах на этот раз не было привычного вызова, только тяжелое, свинцовое понимание реальности.

— Уэнсдей, мы верим тебе. Мы знаем, что Гомес Аддамс — человек чести, какой бы извращенной она ни казалась нормисам. Но ты видела отчет? Кровь на его одежде — это кровь Гаррета Гейтса. Коронер признался в подлоге перед смертью. Улики не просто говорят — они кричат о вине. Если мы открыто выступим против правосудия сейчас, «Белладонну» признают террористической ячейкой. Нас вышвырнут отсюда раньше, чем ты успеешь произнести заклинание.

Уэнсдей перевела взор на Ксавье. Он сидел в самом дальнем углу, скрыв лицо в тени капюшона. Его молчание было густым и липким, как смола. Он замер, словно боясь, что малейшее движение разрушит те хрупкие, болезненные видения, что терзали его разум.

— Значит, таков ваш манифест, — Уэнсдей скрипнула зубами, и её взгляд стал холодным и твердым, как могильная плита. — Вы дрожите над своими аттестатами, пока жизнь человека, сохранившего это общество, висит на волоске.

— Мы не можем объявить войну всему миру, имея на руках лишь твои подозрения, — отчеканила Бьянка, резким жестом уводя за собой остальных.

Студенты начали расходиться, избегая взгляда Уэнсдей. Ксавье поднялся, накинул капюшон глубже и уже направился к выходу, но внезапно замер. Он увидел, что Александр Блэк остался. Блэк стоял в тени книжных стеллажей, небрежно прислонившись к камню, и наблюдал за Уэнсдей с выражением тонкого, почти научного интереса. Ксавье помедлил на пороге, явно чувствуя исходящую от этой пары искру опасности, но под холодным, игнорирующим взглядом Блэка всё же вышел, тяжело притворив за собой дубовую дверь.

В подземелье воцарилась гулкая тишина. Уэнсдей не шевелилась. Её спина была прямой и напряженной, как струна перед обрывом.

— Ты закончил препарировать мою спину взглядом, Блэк? — негромко спросила она.

— Я изучаю твою стратегию. Пока она напоминает попытку пробить гранитную плиту собственным лбом, — голос Александра был низок и спокоен. Он подошел ближе; его шаги были бесшумны, как скольжение змеи по песку. — Ты ищешь врагов вовне, но ключ к свободе твоего отца спрятан в комнате твоей матери.

Он сделал шаг в её личное пространство, и Уэнсдей ощутила его пугающую, почти физическую близость.

— Твой отец будет лгать до последнего вздоха, защищая её честь. Коронер мог подделать бумаги. Но память Мортиши Аддамс не поддается фальсификации. Иди к ней. Не как дочь, ищущая утешения, а как следователь, ищущий брешь в обороне. Выжми из неё каждую секунду того вечера. Любая деталь, которую она скрывает даже от самой себя — это единственная дверь, которую тебе нужно сорвать с петель.

Он на мгновение задержал взгляд на её лице — холодный, лишенный жалости расчет. Затем Блэк слегка склонил голову и скрылась в темноте коридора.

________________________________________

Тень в гостевом флигеле

Уэнсдей шла по коридорам академии, чувствуя, как в затылке пульсирует ядовитая ярость. Она не пошла в свою комнату. Ноги сами привели её к гостевому флигелю. Она толкнула тяжелую дверь без предупредительного стука.

Комната была погружена в траурный полумрак. Здесь пахло не привычной Мортише мускусной розой, а чем-то сухим и горьким — пылью веков и увяданием. Мать сидела у окна, глядя на шпили «Невермора», которые в бледном лунном свете казались ребрами гигантского скелета. Её черное платье сливалось с тенями, оставляя лишь маску белого, изможденного лица.

— Уэнсдей, — голос Мортиши лишился своей привычной мелодичности, став плоским. — Ты пришла утешить меня? Это так... не в твоем стиле.

— Утешение — это пустая трата времени, которое мы могли бы потратить на месть, — Уэнсдей вошла в круг света от одинокой свечи. — Я пришла за правдой, мама. За той самой деталью, которую ты так тщательно прячешь под своими вуалями.

Мортиша медленно, словно через силу, повернула голову. Её глаза были сухими, но в них читалась бесконечная усталость.

— О чем ты говоришь, дорогая?

— Мой отец может лгать шерифу до посинения, защищая тебя. Но твою память не обмануть, — Уэнсдей чеканила слова, как удары молота. — Ты была там. Ты видела всё. Я хочу знать не то, что написано в пожелтевших протоколах. Я хочу знать, что произошло за секунду до того, как Гаррет Гейтс испустил дух. Что ты видела в его глазах? И почему на твоих руках в ту ночь было больше крови, чем на руках отца?

Тишина в комнате стала настолько плотной, что казалось, она может задушить. Мортиша медленно закрыла глаза, и на её бледную щеку скатилась единственная слеза — тяжелая и темная, как капля старого вина.

— Ты не понимаешь, на что посягаешь, Уэнсдей, — прошептала она. — Некоторые двери лучше оставлять запертыми даже для тех, кто носит фамилию Аддамс.

— Эта дверь ведет прямиком в камеру моего отца, — отрезала Уэнсдей, делая шаг вперед. — Открывай её. Сейчас. Или я найду способ выжечь её из твоей головы вместе с этой тайной.

Голос Мортиши стал глухим, словно доносился со дна глубокого колодца. Прошлое ворвалось в комнату, вытесняя запах лаванды ароматом озона и мокрой земли.

— Дождь мелкими иглами колол кожу, — начала она, и её взгляд окончательно остекленел. — На заднем дворе «Невермора» пахло сыростью и надвигающейся бурей. Гаррет стоял в нескольких шагах, и его лицо было искажено гримасой, которую невозможно забыть. Из его рта шла белая пена, а кожа под светом тусклых фонарей приобрела странный, серовато-желтый оттенок.

Она вздрогнула, будто на её плечи упали капли того самого ледяного дождя.

— «Если ты не будешь моей, ты не будешь ничьей!» — его голос сорвался на хриплый, почти животный лай. Он выхватил шпагу — фамильное оружие Гейтсов, тускло блеснувшее в свете молнии. Твой отец среагировал мгновенно. Их клинки столкнулись с резким металлическим звоном, высекая снопы искр. Гомес был великолепен — он двигался как танцор, ведомый музыкой смерти. Одним точным движением он нанес удар по эфесу Гаррета, и шпага Гейтса, выписав дугу в воздухе, со звоном упала на камни прямо к моим ногам.

Мортиша судорожно вздохнула, её пальцы впились в подлокотники кресла.

— Гаррет остался безоружен, но это его не остановило. В его глазах не осталось ничего человеческого, только первобытный, бессмысленный хаос. Он издал гортанный рык и бросился на Гомеса с голыми руками. Я... я не знаю, что мной двинуло в тот миг. Страх за твоего отца ослепил меня. Я подняла эту сталь — она была холодной и чужой. Гомес отбросил Гаррета от себя, пытаясь прекратить потасовку, но Гейтс замер лишь на секунду, собирая силы для последнего прыжка. Его лицо побагровело, а зрачки расширились так, что почти стерли радужку.

— «Гаррет, остановись!» — крикнула я, выставив клинок перед собой, просто чтобы удержать его. Но он уже не слышал. Он совершил безумный выпад и в этом полете наткнулся прямо на острие.

Мортиша замолчала, её губы дрогнули.

— Я почувствовала этот жуткий толчок в ладонь. Вес его тела, пронзаемого сталью. Его глаза оказались в дюймах от моих — в них застыло изумление, смешанное с агонией. Черная жидкость брызнула ему на губы...

Тишина в комнате стала звенящей. Уэнсдей, внимательно ловившая каждое слово, фиксировала детали с бесстрастностью патологоанатома, препарирующего труп.

— Белая пена... расширенные зрачки... багровая кожа и полная потеря рассудка, — тихо, почти монотонно перечислила она. — Ты сказала, что он выглядел как безумец еще до начала дуэли.

Мортиша медленно кивнула.

— Он был словно в лихорадке. Его движения были рваными, неестественными, как у марионетки в руках безумного кукловода.

Уэнсдей сложила руки на груди. Последний фрагмент пазла встал на место с сухим, костяным щелчком.

— Это был не гнев и не помешательство, мама. По крайней мере, не спонтанное. Расширенные зрачки, галлюцинаторная ярость и пена у рта — это классические симптомы отравления Nightshade. Белладонной. Причем в чудовищной дозировке.

Она взглянула на мать, и в её глазах вспыхнул темный, торжествующий огонь:

— Гаррет Гейтс был ходячим мертвецом еще до того, как ступил на задний двор академии. Яд убивал его органы один за другим. Даже если бы ты не подняла шпагу, он бы рухнул замертво через несколько минут. Его использовали как живое оружие против нашей семьи.

Уэнсдей резко развернулась к двери. Её движения обрели пугающую четкость.

— Кто-то напоил его ядом, носящим имя нашего тайного общества. И если я найду того, кто приготовил этот настой тридцать лет ago, я не просто вытащу отца из камеры. Я превращу жизнь настоящего убийцы в бесконечный, осязаемый кошмар.

________________________________________

Последний довод мертвеца

Ночной воздух Иерихона был пропитан сыростью и тяжелым, удушливым запахом прелой листвы. Городское кладбище встретило их рядами покосившихся надгробий, которые в неверном лунном свете походили на гнилые, выщербленные зубы великана, вгрызающегося в небо.

Уэнсдей шла впереди, её шаги были быстрыми и бесшумными, как у ночного хищника. В одной руке она сжимала старую лопату, в другой — тяжелый фонарь, чей луч испуганно метался по серым плитам. Мортиша едва поспевала за дочерью. Подол её длинного платья цеплялся за колючий терновник, но она не издала ни звука. Лишь прерывистое дыхание выдавало то, какой ценой ей дается возвращение к человеку, чья тень преследовала их тридцать лет.

— Уэнсдей, подожди... — выдохнула Мортиша, когда они остановились у заброшенного участка в самом углу кладбища. — Осквернение могил — наша семейная традиция, но шериф Галпин вряд ли оценит наш энтузиазм в столь поздний час.

— Мнение Галпина заботит меня меньше, чем сохранность мягких тканей Гаррета Гейтса, — отрезала Уэнсдей, расчищая сорняки с безымянной плиты. — Если моя теория верна, белладонна оставила свой след. Яд такого масштаба не исчезает бесследно. Он въедается в кости.

Она вогнала лопату в землю с такой силой, будто вонзала её в сердце самого закона.

— Помоги мне, мама. Чем быстрее мы его достанем, тем меньше шансов, что нам придется объяснять свое присутствие здесь местному патрулю.

________________________________________

Спустя час методичной, изнуряющей работы металл звякнул о дерево. Гроб Гаррета Гейтса был дешевым, сосновым, и время обошлось с ним без всякого почтения. Когда Уэнсдей рывком вскрыла крышку, в нос ударил тяжелый, сладковатый запах плесени и застоявшейся смерти. Мортиша инстинктивно прикрыла рот кружевным платком, но Уэнсдей лишь сузила глаза.

Она склонилась над останками. Синеватый, почти люминесцентный оттенок шейных позвонков Гейтса манил её, как неразгаданный шифр в старом гримуаре.

— Мама, подержи фонарь ближе, — скомандовала она.

Мортиша, бледная как сам тлен, вытянула дрожащую руку. Луч света упал на остатки истлевшего пиджака. Уэнсдей медленно протянула ладонь. Она знала: прикосновение к объекту такой концентрированной ненависти вызовет видение, которое выбьет её из реальности. Но сейчас это был единственный путь.

Её пальцы коснулись скользкой, почерневшей кости ключицы. Мир мгновенно схлопнулся.

________________________________________

Кладбище исчезло. Его сменил кабинет в поместье Гейтсов, залитый тусклым светом ламп. Старик Ансельм Гейтс, чье лицо было перекошено от фанатичного, почти религиозного отвращения, совал в руки Гаррета тяжелый стеклянный пузырек с темной, маслянистой жидкостью.

— Ты пойдешь туда, Гаррет! — хрипел старик, брызгая слюной. — Эти выродки, эти изгои не достойны дышать нашим воздухом. Ты выльешь этот концентрат белладонны в их праздничный пунш. Один кубок — и «Невермор» превратится в братскую могилу. Исполни свой долг!

Гаррет, дрожа от страха перед отцом, прятал пузырек во внутренний карман бального пиджака. Прямо у сердца.

Кадр сменился. Задний двор академии. Дождь. Вспышка молнии. Гомес выбивает шпагу. Мортиша поднимает её. В тот момент, когда Гаррет бросается в свой последний, безумный прыжок, Гомес с силой отталкивает его, защищая жену. Тяжелый удар ладонью приходится прямо в грудь Гаррета.

Уэнсдей слышит в видении отчетливый, сухой хруст стекла. Пузырек разбивается. Острые осколки мгновенно впиваются в кожу Гаррета, и концентрированный яд через глубокие порезы впрыскивается прямо в его кровоток. Лицо парня багровеет, зрачки расширяются от мгновенного шока. Его тело выгибается в конвульсии, и в этом неуправляемом рывке он налетает на шпагу в руках Мортиши.

________________________________________

Уэнсдей резко отпрянула от гроба, её спина ударилась о холодную каменную стенку склепа.

— Уэнсдей! — Мортиша бросилась к ней, подхватив под локоть. — Что ты видела?

Уэнсдей подняла глаза на мать. В её взгляде горела холодная, расчетливая ярость, очищенная от сомнений.

— Гаррет Гейтс пришел в «Невермор» не за тобой, мама. Он пришел отравить всю школу. Его отец дал ему запас белладонны, чтобы устроить массовую казнь.

Она указала на грудную клетку трупа, где среди истлевшей ткани и костей внезапно блеснул крошечный, чужеродный осколок темного стекла.

— Когда папа оттолкнул его, пузырек в кармане разбился. Осколки ввели яд прямо в сердце. Гаррет был мертв уже в ту секунду, когда его плоть коснулась твоей шпаги. Белладонна парализовала его мозг раньше, чем сталь коснулась аорты.

Мортиша выпрямилась. В её осанке снова появилась былая властность, а на бледных губах заиграла тень горькой улыбки.

— Значит, Гомес не просто защищал меня. Он спас всю школу, остановив отравителя.

— Именно, — Уэнсдей взяла лопату и начала быстро зарывать могилу. Земля глухо стучала о крышку гроба, хороня старую ложь. — Теперь у нас есть всё. Галпину придется признать, что настоящим убийцей был Ансельм Гейтс, который превратил собственного сына в живую бомбу. А мы... мы просто поставили точку в сценарии, написанном его собственным ядом.

Уэнсдей взглянула на темный замок вдалеке. Теперь ей предстояло самое сложное: не просто доказать правду, а заставить шерифа её проглотить. И она знала, кто ей в этом поможет. Александр Блэк был слишком осведомлен о подземельях и тайнах «Белладонны», чтобы оставаться в стороне от этого финала.

________________________________________

Вкус поражения

Кабинет мэра Ноубла Уокера напоминал мавзолей старого Иерихона: тяжелые дубовые панели, въевшийся в шторы запах дорогого табака и портреты предков, чьи масляные глаза следили за гостями с нескрываемым подозрением.

Лариса Уимс вошла без стука. Её каблуки пробили по паркету сухую, военную дробь. За ней, словно две тени — одна высокая и плавная, другая маленькая и жесткая — следовали Мортиша и Уэнсдей. Шериф Галпин, сидевший напротив мэра, вскочил. Его лицо за секунду приобрело оттенок сырой печени.

— Уимс! Это закрытое совещание. Убирайтесь вместе со своими... — он запнулся, поймав на себе бездонный взгляд Мортиши, — ...подопечными.

— Сядьте, шериф, — голос Ларисы был мягким, но в нем чувствовалась сталь, способная перерезать аорту без лишнего шума. — Мы здесь не для того, чтобы обсуждать правила этикета. Мы здесь, чтобы обсудить, как вы будете объяснять прокуратуре штата фальсификацию улик тридцатилетней давности.

Мэр Уокер, который в ту роковую ночь был лишь молодым и амбициозным помощником, нахмурился. Его холеные пальцы нервно забарабанили по полированному дереву стола.

— Лариса, это опасные обвинения. Гомес Аддамс взят под стражу на основании признания коронера...

— Факты — это то, что можно положить на весы, господин мэр, — Уэнсдей сделала шаг вперед.

Она медленно, с почти садистским наслаждением, положила на стол прозрачный пакет. Внутри, в свете настольной лампы, тускло и зловеще блеснул покрытый могильной землей осколок темного стекла.

— Это — фрагмент пузырька из-под концентрата белладонны. Я извлекла его из-под ребер Гаррета Гейтса два часа ago.

Галпин побледнел, его глаза округлились.

— Ты... ты осквернила захоронение? Я арестую тебя прямо здесь!

— Сначала вам придется арестовать своего предшественника за сокрытие истинной причины смерти, — отрезала Уэнсдей, и её голос прозвучал как удар хлыста. — Гаррет Гейтс был отравлен задолго до того, как его тело коснулось шпаги. Его отец, Ансельм Гейтс, отправил его в «Невермор» с миссией массового убийцы. Мой отец не лишал его жизни — он предотвратил теракт. Пузырек разбился в кармане Гейтса, когда отец оттолкнул его, защищая Мортишу. Яд попал в кровь мгновенно.

Мортиша подошла вплотную к столу. Её присутствие заполнило комнату холодом, от которого у мэра пошли мурашки по затылку.

— Ноубл... Ты ведь помнишь тот вечер. Ты видел его лицо. Видел пену на губах и зрачки, в которых не осталось разума. Ты знал, что рана от шпаги не может вызвать такую агонию. Но ты предпочел закрыть глаза, потому что судить «изгоя» было проще, чем признать, что один из «нормисов» пытался совершить холокост в стенах академии.

В кабинете повисла удушливая тишина, прерываемая лишь тиканьем старинных часов. Мэр Уокер посмотрел на грязный осколок стекла, затем на Галпина, который тяжело и шумно дышал, понимая, что его триумф превращается в пепел на его же губах.

— Если эта деталь всплывет в прессе, — продолжала Уимс, выпрямляясь, — репутация офиса шерифа и всей мэрии превратится в руины. Либо вы снимаете все обвинения с Гомеса Аддамса в связи с вновь открывшимися обстоятельствами — самооборона и предотвращение массового отравления, — либо завтра этот осколок и мои официальные показания окажутся на столе у губернатора.

Мэр медленно выдохнул, его плечи поникли. Он понимал, что Уимс не блефует, а Уэнсдей Аддамс не из тех, кто отступает, когда чувствует кровь.

— Шериф... — мэр посмотрел на Галпина, и в его взгляде читался смертный приговор его амбициям. — Отпустите его. Оформите это как трагическую ошибку в идентификации архивных улик. И, Галпин...

Мэр сделал паузу, глядя в багровое лицо подчиненного.

— Сделайте это лично. С подобающими извинениями.

Галпин дернулся, словно от удара током. Его челюсти сжались с таким скрежетом, что, казалось, зубы сейчас раскрошатся. Но под ледяным взором Ларисы и непроницаемым лицом Уэнсдей он смог лишь отрывисто кивнуть.

________________________________________

Когда они вышли из мэрии, ночной воздух показался Уэнсдей на удивление чистым. Она посмотрела на свои руки, на которых всё еще осталась невидимая пыль кладбища.

— Ты была великолепна, дорогая, — тихо произнесла Мортиша, поправляя воротник пальто Уэнсдей. — Твой отец будет в восторге от этой эксгумации.

— Я сделала это не ради восторга, мама, — ответила Уэнсдей, глядя на шпили «Невермора» вдали. — Я просто не люблю, когда кто-то другой пытается писать финал моей истории.

Но в её голове всё еще крутился один вопрос. Кто навел её на этот путь? Александр Блэк. Он знал, на какие кнопки нажать. Он знал правду, которую скрывали тридцать лет. И если он настолько осведомлен о прошлом, то что он планирует на будущее?

Спустя час. Ворота тюрьмы Иерихона

Тяжелая железная дверь со скрипом отворилась. На пороге появился Гомес. Даже после камеры он умудрялся сохранять остатки своего аристократического достоинства, хотя его плечи заметно расправились лишь тогда, когда он увидел своих близких.

Шериф Галпин стоял рядом, его руки были сжаты в кулаки за спиной. Он сделал шаг вперед, и каждое слово давалось ему с видимым физическим трудом.

— Мистер Аддамс, — выдавил он, глядя куда-то поверх головы Гомеса. — В связи с... вновь открывшимися обстоятельствами и обнаружением неучтенных улик... все обвинения с вас сняты. Примите мои... извинения за причиненные неудобства.

Гомес замер, на мгновение его лицо осветилось торжествующей улыбкой, но он лишь вежливо поправил свои запонки.

— Извинения приняты, шериф. Хотя ваша камера совершенно лишена уюта — в ней даже не было приличных крыс.

— Папа! — крик Пагсли разорвал тишину улицы.

Мальчик, который всё это время прятался за спиной Мортиши, не выдержал и бросился вперед. Гомес подхватил сына, крепко прижав его к себе. Пагсли уткнулся лицом в измятый пиджак отца, и его плечи наконец перестали дрожать от сдерживаемых слез.

— Кара миа! — Гомес протянул свободную руку к Мортише. Она подошла вплотную, и они замерли в тихом, отчаянном объятии, образуя единый черный монолит, который не смогла разрушить ни тюрьма, ни тридцать лет лжи.

Уэнсдей стояла в нескольких шагах от них. Она не любила публичных проявлений чувств, но когда Гомес посмотрел на неё поверх головы Пагсли — с гордостью, которую невозможно было скрыть — она почувствовала, как внутри наконец утихло то жгучее беспокойство, что мучило её с момента ареста.

— Моя маленькая грозовая тучка, — прошептал Гомес. — Ты спасла нашу семью.

— Я просто восстановила эстетический порядок, — ответила Уэнсдей, хотя её пальцы слегка сжали край подола платья. — Видеть тебя в оранжевой робе было выше моих сил. Это совершенно не твой цвет.

Они направились к черному лимузину, где Ларч уже открывал двери. Семья Аддамс в полном составе скрылась в недрах машины, оставляя шерифа Галпина одного на пустой улице. Над Иерихоном наконец разразилась гроза, и первые тяжелые капли дождя начали смывать пыль с мостовой.

________________________________________

Теплицы и яды

В «Неверморе» жизнь вернулась в привычное русло, если вообще можно было назвать привычной жизнь в обители изгоев. Слухи об аресте и триумфальном освобождении Гомеса Аддамса облетели академию быстрее, чем сирены успевали затянуть свою первую утреннюю песнь. На Уэнсдей теперь смотрели с удвоенным опасением — отныне все знали, что она способна переиграть не только закон округа Иерихон, но и саму смерть.

Урок ботаники у профессора Торнхилл проходил в старых теплицах. Воздух здесь был тяжелым, влажным, пропитанным дурманящим ароматом хищных лилий, которые периодически с щелчком смыкали свои челюсти, пытаясь ухватить проходящих мимо учеников за рукава.

Уэнсдей методично подрезала сухие листья у плотоядного папоротника. Металл секатора холодил пальцы, а монотонная работа помогала структурировать мысли. Она почувствовала знакомое присутствие прежде, чем услышала шаги. Уэнсдей не обернулась — её слух уже безошибочно узнавал этот тихий, выверенный ритм.

— Я слышал, в семейном склепе Аддамсов на одну тайну стало меньше, — голос Александра Блэка прозвучал совсем рядом, вплетаясь в шелест листвы.

Он остановился у соседнего стеллажа, изображая глубокий интерес к рассаде аконита. В его движениях не было суеты — лишь та самая хирургическая точность, которая так раздражала и одновременно интриговала Уэнсдей.

— Мой отец дома. Шериф Галпин публично расписался в собственной некомпетентности, а кладбище Иерихона пополнилось парой лишних ям, — ответила Уэнсдей, не прерывая работы. — Ты был прав. Ключ действительно лежал в памяти моей матери.

Она на мгновение замерла. Лезвия секатора сухо щелкнули в гулкой тишине теплицы. Уэнсдей медленно повернула голову, встречаясь с Блэком взглядом.

— Ты дал мне верный вектор в тот момент, когда остальные были заняты спасением своих репутаций. Я это... ценю. Благодарю тебя, Блэк.

Это не было эмоциональным порывом. Это было признание долга — четкое, холодное и официальное, как подпись на смертном приговоре.

Александр едва заметно улыбнулся. В его глазах не было самодовольства — лишь спокойное удовлетворение игрока, чей расчет подтвердился на практике.

— Благодарность от Аддамс... — он чуть склонил голову, и прядь темных волос упала ему на лоб. — Это опасная валюта, Уэнсдей. Но я приму её в счет будущих сделок.

Александр коснулся длинными пальцами листа хищного растения. То, на удивление, не попыталось его укусить, а лишь послушно склонилось, словно признавая в нем хозяина.

— Просто помни: в «Неверморе» яды любят тишину. И тех, кто умеет их смешивать.

Он кивнул и направился к выходу, почти мгновенно растворяясь в зелени. Уэнсдей смотрела ему в спину, её мысли лихорадочно цеплялись за брошенную им фразу. Но тишину момента нарушил не шорох листвы, а чей-то пристальный, почти физически ощутимый взгляд.

Уэнсдей обернулась. В нескольких метрах, за стеллажом с лунными цветами, стоял Ксавье. В его руках были зажаты садовые ножницы, но взгляд был прикован не к растениям. Он был бледен, а в глазах читалась смесь жгучей вины и плохо скрываемой ревности. Он видел весь их разговор — видел, как та, что обычно выстраивает вокруг себя ледяные стены, спокойно впустила Блэка в свое личное пространство.

Ксавье сделал шаг вперед, но тут же замер, наткнувшись на взгляд Уэнсдей — холодный, как лезвие гильотины.

— Пойдем, Ксавье, — раздался за его спиной насмешливый голос Бьянки.

Сирена стояла в проходе, небрежно прислонившись к влажной стеклянной стене. Она перевела взгляд с удаляющейся фигуры Александра на застывшую Уэнсдей и горько усмехнулась.

— Глядя на них, всё становится предельно ясно, не так ли? — Бьянка подошла к Ксавье и властно положила руку ему на плечо, заставляя его отвернуться. — Мы для неё теперь — лишь массовка, которая побоялась за свои аттестаты. Те, кто стоял в стороне, пока её мир рушился.

Бьянка еще раз посмотрела на Уэнсдей — без злобы, но с тяжелым осознанием своего поражения.

— Теперь мы для неё «чужие», Ксавье. А Блэк... Блэк стал единственным, кто достоин её внимания. Он не просто дал ей совет. Он принес ей победу. А Уэнсдей Аддамс никогда не забывает тех, кто помог ей закопать врага... и тех, кто в это время просто следил за чистотой своих рук.

Ксавье ничего не ответил. Он лишь резким движением сбросил руку Бьянки и вышел из теплицы, едва не столкнувшись в дверях с группой первокурсников.

Уэнсдей проводила их равнодушным взглядом. Драма сверстников казалась ей пресной и плоской по сравнению с загадками, которые оставлял после себя Александр. В шахматах это называлось «жертвой фигуры». Ксавье сам сошел с доски, даже не осознав, что на его месте уже расположился игрок куда более серьезного ранга.

________________________________________

Тяжесть камня и цена спасения

Внутренний дворик «Невермора» был залит бледным, болезненным дневным светом, который не согревал, а лишь подчеркивал серость древних стен. Уэнсдей шла к столовой, сохраняя свой обычный темп — размеренный и четкий, напоминающий марш к эшафоту. Рядом с ней, едва ли не подпрыгивая от избытка чувств, семенила Энид.

— Уэнсдей, ты просто не осознаешь масштаба катастрофы! — Энид активно жестикулировала, её радужные ногти мелькали перед лицом подруги, как стайка обезумевших колибри. — Юджин клянется своими пчелами, что видел Аякса с той самой коробкой. Огромной, обернутой в золотую бумагу! Меня просто разрывает: он подарит её сейчас или будет томить до вечера? Как думаешь, там трюфели или пралине?

— Я думаю, что рафинированный сахар — это легализованный наркотик, вызывающий кариес и ложные надежды, — сухо отозвалась Уэнсдей, не сводя взгляда с горизонта. — И то, и другое ведет к разложению.

— Ты неисправимая зануда! Это же Аякс! Он три дня ходит сам не свой, краснеет, заикается...

Энид продолжала щебетать, выстраивая воздушные замки из шоколада и романтики. Она не замечала ничего вокруг, в отличие от Уэнсдей. Впереди них, метрах в десяти, шел Ксавье. Его фигура казалась сгорбленной, а походка — тяжелой; он был полностью раздавлен недавней размолвкой в теплице и собственным бессилием.

В этот момент резкий, ледяной порыв ветра ударил в основание восточной башни. Старый песчаник издал сухой, протяжный стон — звук, который Уэнсдей узнала бы из тысячи. Звук предательства материи.

Она мгновенно вскинула голову. Её инстинкты сработали на опережение. Сверху, прямо над головой ничего не подозревающего Ксавье, массивная каменная горгулья, украшавшая карниз сотни лет, вдруг подалась вперед, словно решив закончить свое затянувшееся дежурство.

— Ксавье, назад! — крик Блэка, внезапно возникшего из тени арки, разрезал воздух, как удар кнута.

Ксавье замер, подняв глаза вверх. На его лице отразилось фатальное оцепенение жертвы, осознавшей неизбежность конца. Он не успевал. Тяжелая глыба уже сорвалась, с воем рассекая пространство.

Александр Блэк бросился вперед. Это не был бег — это был яростный, идеально рассчитанный рывок. Он врезался в Ксавье всем телом, буквально вырывая его из объятий гравитации. Но инерция и вес собственного броска сыграли с ним злую шутку: Александр не успел уйти из зоны поражения до конца.

Оглушительный грохот удара камня о брусчатку заставил Энид замолкнуть на полуслове. Земля под ногами содрогнулась. Облако едкой пыли и гранитной крошки взметнулось вверх, скрывая участников драмы.

— О боже... — прошептала Энид, и её яркое лицо в мгновение стало бледнее извести.

Когда пыль осела, перед Уэнсдей предстала картина, лишенная всякой эстетики, которую она так ценила. Ксавье, дрожа и хватая ртом воздух, пытался подняться в паре метров от эпицентра. А Александр Блэк лежал неподвижно у подножия разбитой вдребезги статуи. Из-под его темных волос, контрастируя с мертвенно-бледной кожей, начала быстро расползаться густая, почти черная струйка крови, пачкая безупречно чистые плиты дворика.

Энид вскрикнула, судорожно прижав руки к губам. Все её мысли о шоколаде, золотых ленточках и Аяксе испарились, сменившись первобытным, ледяным ужасом.

Уэнсдей подошла ближе. Она видела много смертей и еще больше ранений, но вид Блэка, лежащего в пыли, вызвал у неё странный, колючий дискомфорт в груди. Тот, кто всегда вел свою шахматную партию свысока, сейчас выглядел как сломанная кукла. И всё из-за того, что он спас человека, который презирал его каждой клеткой своего тела.

— Ксавье, — голос Уэнсдей был тихим, но в нем слышался звон стали. — Если бы не его реакция, твои кости сейчас служили бы удобрением для этой брусчатки.

Ксавье посмотрел на свои руки, которые уже успел испачкать в чужой крови, судорожно пытаясь нащупать пульс на шее Александра. В его глазах отразился такой уровень вины и потрясения, который не смог бы выразить ни один его холст.

В этот момент к ним уже бежали учителя во главе с бледным директором Уимс. Школьная идиллия окончательно рассыпалась, превратившись в хаос из криков и распоряжений. «Золотая коробка» Аякса теперь казалась нелепым пережитком другой, бесконечно далекой и наивной жизни. Уэнсдей провожала взглядом носилки, на которые укладывали Блэка, и понимала одно: правила игры снова изменились. Теперь долг платежом красен, и этот долг висел над ними тяжелее любой горгульи.

Вне подозрений

Лазарет «Невермора» сиял пугающей, стерильной чистотой. Здесь пахло хлоркой, спиртом и безнадежностью, но Александр Блэк, даже облаченный в безликую больничную робу, ухитрялся сохранять свою холодную, почти монументальную невозмутимость. Белая повязка на его голове выглядела как венец, подчеркивая аристократическую бледность лица. Его дыхание было ровным — он переносил боль с той выдержанной грацией, которая выдавала в нем человека, привыкшего к шрамам.

Директор Уимс и Мэрилин Торнхилл только что покинули палату. На тумбочке остался горшок с редким целебным растением и приторный шлейф из заверений в том, что случившееся — лишь «прискорбный несчастный случай».

Дверь приоткрылась снова, впуская делегацию общества «Белладонна». Впереди шел Ксавье. Он выглядел так, будто сам провел ночь под завалами: лицо осунулось, под глазами залегли темные тени, а во взгляде читалась свинцовая тяжесть вины. За ним тенью следовали Бьянка и остальные.

Ксавье подошел к самой кровати. Он долго стоял в молчании, прежде чем выдавить слова, которые, казалось, царапали ему горло:

— Блэк... Я пришел извиниться. За всё, что говорил и о чем думал прежде. И... спасибо. Если бы не ты, я бы сейчас не стоял здесь. Я твой должник, Александр. И я этого не забуду.

Блэк медленно приоткрыл глаза. В его зрачках не было ни триумфа, ни едкой насмешки — лишь усталое, вековое понимание.

— Мы — изгои, Ксавье, — негромко ответил он, и его голос, чуть охрипший, заполнил палату. — В этом мире нам не на кого рассчитывать, кроме как друг на друга. Забудь о долге. Мы просто выжили.

Бьянка одобрительно кивнула, положив руку на плечо Торпа. В этот момент в душном воздухе лазарета что-то окончательно изменилось: Блэк перестал быть «чужаком». Он стал героем, пролившим кровь за одного из них.

— Мы оставим тебя, — тихо сказала Бьянка, увлекая Ксавье к выходу. — Поправляйся.

В дверях они столкнулись с Уэнсдей. Она пропустила их мимо, даже не удостоив Ксавье взглядом, и вошла в палату, как входят в комнату для допросов. В её руках не было цветов. Она подошла к кровати и замерла, изучая Блэка своим фирменным, немигающим взглядом энтомолога.

— Ксавье выглядит так, будто готов совершить ритуальное самопожертвование у твоего подножия, — ровным, лишенным интонаций голосом произнесла она вместо приветствия.

— У него доброе сердце, Уэнсдей. В наших кругах это считается смертельной слабостью, — Александр слегка пошевелился, поморщившись.

Уэнсдей проигнорировала его замечание. Она сделала шаг вперед, наклонившись к нему. Запах лекарств смешался с едва уловимым ароматом её духов — нотками типографской краски и старой бумаги.

— Ты был ближе всех к стене в момент падения, — её голос упала до заговорщицкого шепота. — Скажи мне правду, Александр. Ты видел что-то... нетипичное? Тень на карнизе? Чью-то руку? Или, возможно, звук треска показался тебе слишком театрально своевременным?

Блэк посмотрел ей прямо в глаза. В его зрачках отражался холодный свет люминесцентных ламп, но в них не было ни тени лукавства — лишь бездонная глубина.

— Нет, Уэнсдей, — спокойно ответил он. — Только свист ветра и скрежет камня. Всё произошло слишком быстро. Если там кто-то и был, горгулья похоронила все следы своим падением. Это был просто несчастный случай. Старые камни иногда устают стоять.

Уэнсдей еще несколько секунд всматривалась в его лицо, пытаясь уловить хоть малейшее колебание пульса на его шее, но Блэк был неподвижен, как мраморное изваяние.

— Жаль, — наконец произнесла она, выпрямляясь. Её тон выражал глубокое разочарование. — Несчастные случаи — это скучно. Они не оставляют улик, которые можно было бы предъявить судьбе в качестве обвинения.

Она развернулась, собираясь уйти.

— Уэнсдей? — позвал он её в спину. Она остановилась, не оборачиваясь. — Спасибо, что зашла.

— Я пришла проверить, не пострадал ли твой мозг, — бросила она через плечо, прежде чем скрыться в коридоре. — Мне не нужен союзник с поврежденным когнитивным аппаратом.

________________________________________

В «Неверморе» установилось странное затишье. После инцидента с горгульей Александр Блэк стал главной фигурой в школе — его мужество обсуждали даже горгульи, оставшиеся на крышах. Но самым поразительным было то, как быстро он сблизился с Ксавье.

Уэнсдей наблюдала за ними в столовой. Ксавье, обычно угрюмый и замкнутый, теперь сидел рядом с Блэком, который выглядел как идеальный пациент с белоснежной повязкой на голове. Они о чем-то тихо переговаривались, и Ксавье то и дело кивал, словно принимая наставления старшего брата.

— Смотри, они теперь не разлей вода, — прошептала Энид, активно листая ленту в телефоне. — В школьном чате «Вамп-Инфо» уже вовсю постят мемы про их броманс. Но ты видела, что пишут про Аякса? Бедняжка так расстроился, что случайно превратил профессора ботаники в садовое украшение, что теперь боится даже в зеркало смотреть. Юджин говорит, он заперся в комнате и ест шоколад, который предназначался мне! Это же трагедия мирового масштаба!

Уэнсдей не слушала. Её взгляд был прикован к Ксавье. Когда тот потянулся за стаканом, воротник его куртки соскользнул, обнажив шею. Три длинные, воспаленные борозды. Те самые следы, что оставляет коготь.

— Энид, прекрати страдать по шоколаду, — ледяным тоном оборвала её Уэнсдей. — У нас есть дела поважнее. Пока наш «герой» Блэк восстанавливает силы, его новый лучший друг скрывает нечто, пахнущее кровью. Мы идем в мастерскую Торпа.

— Сейчас? Но там же сыро и пахнет плесенью! — взмолилась Энид, но, увидев взгляд Уэнсдей, быстро поправила свой розовый кардиган. — Ладно, ладно, иду.

Путь к мастерской лежал через старую часть парка. Энид не умолкала, пытаясь заглушить страх сплетнями, но как только они подошли к невзрачному сараю на краю леса, она затихла.

Внутри мастерской стоял тяжелый, удушливый запах скипидара, сырой земли и чего-то металлического... как свежая кровь. Энид сделала шаг внутрь и тут же прижала ладонь к губам, её глаза округлились от ужаса и отвращения.

Вся мастерская была заставлена холстами. И на каждом из них было ОНО. Гигантское чудовище с выпученными глазами и пастью, полной игловидных зубов. Монстр на картинах был повсюду: он выпрыгивал из теней, он разрывал плоть, он смотрел прямо на них с полотен.

— О боже... — выдохнула Энид, чувствуя, как внутри всё сжимается от тошноты. — Уэнсдей, посмотри на эти детали... он не просто его видел. Он его изучал. Это логово маньяка, а не мастерская.

Вещь испуганно застучал пальцами по деревянному столу, указывая на пятна темной краски на полу, которые подозрительно напоминали засохшую кровь.

— Что вы здесь делаете?! — резкий, сорванный голос Ксавье заставил их вздрогнуть.

Он стоял в дверях, его лицо было бледным, а в глазах метался настоящий страх. Энид визгнула, выронив Вещь из рук, и её когти непроизвольно выскочили из пальцев, сверкнув в полумраке — инстинкт оборотня почуял опасность.

— Твое искусство стало слишком реалистичным, Ксавье, — Уэнсдей медленно повернулась к нему. — И эти царапины на твоей шее... Неужели твоя «муза» оказалась недовольна портретом?

Ксавье тяжело задышал, подходя ближе. Он выглядел как человек на грани безумия.

— Вы не понимаете... я не хочу это рисовать! Он приходит ко мне во снах, он мучает меня! Однажды я рисовал его, и он... он начал выходить из холста. Он поцарапал меня, Уэнсдей! Я рисую его, чтобы выплеснуть этот ужас из головы, иначе он меня разорвет!

Пока Ксавье сбивчиво оправдывался, Вещь, воспользовавшись суматохой, запрыгнул на высокий мольберт в углу, накрытый тяжелой темной тканью. Одним резким движением он сорвал покрывало.

В мастерской воцарилась мертвая тишина. На холсте была изображена Уэнсдей. Она стояла среди пылающих руин Невермора, её платье было разорвано, а в руках она сжимала тот самый окровавленный коготь.

— Ты рисуешь мою смерть, Ксавье? — тихо спросила Уэнсдей.

— Нет... — прошептал Ксавье, опускаясь на стул. — Я рисую будущее. И в нем ты — единственная, кто выживет в этом пепле.

Уэнсдей коснулась пальцем еще влажной краски на портрете. Теперь она знала: либо Ксавье — убийца, либо он — пророк. И оба варианта были одинаково опасны.

Путь из мастерской пролегал через анфиладу пустых коридоров, где каждый шорох отражался от высоких сводов, точно эхо в склепе. Энид едва поспевала за Уэнсдей, её дыхание было прерывистым и шумным.

— Ты видела его глаза? — голос Энид дрожал. — Он выглядел так, будто сам стал призраком. И эти царапины... Уэнсдей, это не просто искусство, это какая-то кровавая магия! А та картина, где ты среди огня... Мой внутренний волк просто вопит о том, что нам нужно бежать оттуда.

Уэнсдей не замедлила шаг. Её лицо оставалось бледной маской.

— Страх — полезный инструмент, Энид. Но Ксавье не стоит бояться. Он не охотник, он лишь холст, на котором кто-то другой пишет свою историю.

Когда они достигли Офелия-холл, Уэнсдей резко остановилась. Вместо того чтобы повернуть к их общей комнате, она направилась в сторону лазарета.

— Ты куда? — Энид замерла. — Комендантский час через пять минут!

— Возвращайся в комнату, Энид. Мне нужно закончить один разговор.

________________________________________

В больничном крыле пахло озоном и стерильной тишиной. Александр Блэк сидел на кровати, прислонившись спиной к стене. Белая повязка на его голове выглядела ярким пятном в полумраке — след от удара горгульи, который должен был стать фатальным. Он не спал; он смотрел в окно, словно прислушиваясь к биению сердца самого замка.

— Ты быстро пришла, — произнес он, не оборачиваясь. — Запах красок и чужого безумия идет впереди тебя, Уэнсдей.

— Ксавье считает, что его рисунки пытаются его убить, — Уэнсдей подошла ближе, остановившись у края его кровати. — А я считаю, что кто-то слишком умело срежиссировал этот спектакль. Сначала горгулья, метившая в твою голову, теперь — ожившие кошмары Торпа. Что скажешь ты, Александр?

Блэк медленно обернулся. На его губах играла та самая едва уловимая, почти призрачная усмешка.

— Ксавье Торп не чудовище. Он — медиум, причем выдающийся. Его дар передался ему от отца, но в отличие от Торпа-старшего, Ксавье слишком слаб, чтобы контролировать этот поток. То, что его картины «царапают» его — лишь проекция его собственного эмоционального хаоса.

Блэк чуть подался вперед, и в его глазах блеснул холодный интерес.

— Он боится. Боится стать таким же холодным, как его отец, боится «несчастных случаев», которые, как он думает, преследуют его. Несчастный случай с Бьянкой лишь обнажил его уязвимость. И, конечно... его необоюдная симпатия к одной очень особенной девушке. Когда медиум теряет равновесие, его видения обретают когти. Буквально.

________________________________________

Вернувшись в комнату, Уэнсдей застала Энид, которая нервно перебирала свои мягкие игрушки.

— Ну? — Энид с надеждой заглянула ей в глаза. — Что он сказал? Он знает, что с Ксавье?

Уэнсдей прошла к своему столу и сняла чехол с печатной машинки.

— Он считает, что Ксавье — жертва собственного дара и неразделенной любви. Александр утверждает, что монстр в мастерской — это материализованный стресс.

Она села за стол, но пальцы не сразу коснулись клавиш. Взгляд Уэнсдей замер на рисунке когтя.

«События последних дней перестали напоминать хаотичный набор фактов, — подумала она. — Видение на Острове Ворона, где Гуди называет меня ключом. Окровавленный коготь на картине Ксавье, который так пугающе похож на улику из леса. И дело Гаррета Гейтса... Мой отец настаивает на несчастном случае, но как связана моя семья с этим безумием? Правда Аддамсов всегда зарыта глубже, чем кажется».

Она посмотрела на свои ладони, словно видя на них невидимые нити.

«Александр Блэк. Он появился слишком вовремя и знает слишком много. Он называет происходящее хаосом, но в его словах чувствуется структура. Случайность — это утешение для слабых умом. В Неверморе даже смерть имеет свой график. И если моя семья — часть этого проклятия, я докопаюсь до истины».

Резкий стук клавиш «Ремингтона» разорвал ночную тишину.

________________________________________

Вороний бал — Симфония натянутых нервов

Подготовка к ежегодному «Вороньему балу» превратила академию «Невермор» в кипящий котел из гормонов, фатина и блесток. В Офелия-Холл воздух стал настолько плотным от лака для волос и приторно-сладких духов Энид, что Уэнсдей всерьез опасалась спонтанной детонации от малейшей искры.

— Уэнсдей! Ты вообще осознаешь масштаб исторического момента?! — Энид Синклер металась по комнате, напоминая розовое торнадо, вобравшее в себя магазин тканей. Её платье из каскадов фатина занимало всё свободное пространство, а на голове красовались заколки, которые, казалось, транслировали сигналы в глубокий космос. — Ты идешь на бал с Ксавьером Торпом! Главный угрюмый художник и главная грозовая тучка школы — это же канонично!

Уэнсдей, невозмутимая среди этого хаоса, застегивала манжеты своего угольно-черного платья. Она нашла его в антикварной лавке в Иерихоне; кружево было старым, тяжелым и пахло пылью веков и засушенными цветами с чужих, давно забытых похорон.

— Я иду с ним не ради танцев, Энид. Ксавье — мой главный подозреваемый. Шпионить за ним на расстоянии вытянутой руки куда эффективнее, чем караулить в кустах под дождем.

— Ой, да ладно тебе! Просто признай, что он чертовски хорош в смокинге, — Энид выпорхнула за дверь, где её уже ждал Аякс.

Аякс Петрополус выглядел одновременно комично и трогательно. Он натянул свою самую парадную шапку-бини, расшитую мелкими пайетками, чтобы змеи не устроили переполох среди гостей. Он нервно дергал воротник рубашки, который явно душил его натуру горгоны. Увидев Энид, он замер, не в силах вымолвить ни слова.

— Э-э... Энид... Ты выглядишь как... очень крутой зефир, — наконец выдавил он. Энид взвизгнула от восторга и мертвой хваткой вцепилась в его локоть.

________________________________________

Главный зал напоминал застывший во времени ледяной грот. Директор Уимс превзошла саму себя: огромные люстры были окутаны искусственным инеем, а вдоль стен выстроились ледяные скульптуры плачущих ангелов, чьи слезы, казалось, застыли в воздухе. Сама Лариса величественно проплывала мимо гостей в серебристом платье, похожая на снежную королеву. Её улыбка была безупречной, но взгляд — острым и холодным, как скальпель. Она лично следила, чтобы ни одна горгона не обнажила голову и ни один вампир не перепутал пунш с чем-то более биологическим.

У входа Уэнсдей ждал Ксавье. Он выглядел непривычно собранным, хотя глубокие тени под глазами выдавали его бессонные ночи, проведенные в лихорадочном бреду перед холстами.

— Ты всё-таки пришла, — он протянул ей руку. Его ладонь была сухой и неестественно теплой. — Я уже начал думать, что ты выберешь свидание с Вещью в пыльной библиотеке.

— Вещь занят, он пересчитывает пылевых клещей в алфавитном порядке, — сухо отозвалась Уэнсдей, принимая его руку. Для неё это было тактическим сближением, для него — явно чем-то, ради чего стоило жить.

В этот момент к ним скользнул Александр Блэк. На лацкане его безупречного смокинга поблескивал серебряный знак «Белладонны». Как член элитного клуба, он двигался по залу с грацией хозяина положения. Несмотря на недавнее ранение, в его глазах плясали опасные, живые искры.

— Аддамс, Торп... — он склонил голову в изысканном, почти издевательском приветствии. — Какая драматичная мизансцена. Ксавье, ты выглядишь так, будто сорвал джекпот, который не сможешь унести. Уэнсдей, надеюсь, ты оставила фамильную шпагу в комнате? Не хотелось бы, чтобы этот вечер закончился эксгумацией кого-то из присутствующих.

— Шпага — это слишком шумно, Александр, — парировала Уэнсдей. — Я предпочитаю яды. Они действуют тише, элегантнее и не оставляют брызг на подоле.

Блэк усмехнулся, его взгляд на мгновение стал непроницаемым.

— Отрадно слышать. Но будь осторожна: иногда тот, кто подносит кубок, сам не знает, какая горечь в нем растворена. Наслаждайтесь вечером... пока музыка еще играет.

Бьянка Барклай, стоявшая неподалеку в сияющем платье из переливающейся чешуи, смерила их ледяным взглядом. Ярость в глазах сирены могла бы составить конкуренцию скульптурам Уимс. Она не могла простить Ксавье того, что он предпочел её «мрачному видению».

________________________________________

Миновав толпу, Уэнсдей заметила Юджина. Маленький пчеловод выглядел потерянным среди этого блеска и шума. Его костюм, явно доставшийся от прадеда-пасечника, топорщился на плечах. Он судорожно сжимал в руках литровую банку меда.

— Уэнсдей! — он подбежал к ней, поправляя съехавшие очки. — Я принес мед... Хотел подарить его мисс Торнхилл, но она исчезла. Тут слишком громко...

— Юджин, иди к столу с едой, там безопасно, — посоветовала Уэнсдей. — И береги банку, иначе бал превратится в липкую ловушку.

Они с Ксавьером вышли в центр зала. Музыка была тягучей, виолончель выводила мрачные, почти похоронные пассажи. Ксавье вел её в танце, и Уэнсдей чувствовала, как напряжено каждое сухожилие на его руках. Она следила за ним, пытаясь уловить в его мимике тень того безумия, которое он выплескивал на холсты в лесу.

— Ты смотришь на меня так, будто препарируешь, — прошептал он, склонившись к её уху.

— Это мой единственный способ познания мира, — ответила она.

________________________________________

Спустя время они отошли к каменному парапету на террасе. Холодный ночной воздух приятно обжег легкие, вытесняя запах парфюма.

— Смотри-ка, — Ксавье указал на край парапета. — Твой пчеловод совсем голову потерял. Забыл свою драгоценную ношу.

На камне действительно стояла банка меда, оставленная Юджином. Самого юноши нигде не было видно; он явно ушел в сторону темного леса, раздавленный одиночеством этого праздника.

— Он вернется за ней, — сказал Ксавье. — Забери её, а то какой-нибудь оборотень решит, что это бесплатный десерт.

Уэнсдей протянула руку. Как только её кончики пальцев коснулись холодного, гладкого стекла, в котором застыло жидкое золото, реальность «Невермора» с треском раскололась.

Вспышка сепии ослепила её. Музыка бала мгновенно захлебнулась в оглушительном вое ветра. Она увидела Юджина. Он бежал по ночному лесу, спотыкаясь о скрюченные корни. Его лицо было бледным от смертельного ужаса, очки разбиты. За его спиной, среди черных, как обугленные кости, деревьев, возвышалось Оно.

Неестественно длинное, сутулое существо с горящими белыми глазами и когтями, которые она уже видела на рисунках Ксавье.

Когтистая лапа замахнулась для удара. Уэнсдей физически почувствовала могильный холод, исходящий от видения. Юджин вскрикнул — и этот звук отозвался острой болью в её висках.

Она резко отдернула руку от банки, пошатнувшись. Ксавье подхватил её за локоть.

— Уэнсдей? Что с тобой? Ты побледнела еще сильнее.

Она посмотрела на него, и в её глазах не осталось ни капли прежнего холодного спокойствия. Только решимость.

— Юджин в лесу, — выдохнула она, с силой отталкивая Ксавье. — И если я не успею, он не доживет до рассвета.

Не оглядываясь на ошеломленного Торпа, мимо танцующих Энид и Аякса, мимо подозрительного, застывшего взгляда Блэка, Уэнсдей Аддамс бросилась прочь из зала — прямиком в холодные, голодные объятия леса. Бал для неё закончился. Началась гонка со смертью.

________________________________________

Кровь на ледяном полу

Уэнсдей не просто уходила — она разрезала сверкающую толпу, словно отравленный стилет, вонзенный в расшитую парчу. Банка меда, которую она всё еще сжимала в руках, казалась ей тяжелой, как свинец, вылитый в форму человеческого греха. Музыка, фальшивый смех и ослепляющий блеск люстр теперь вызывали у неё лишь физическую тошноту.

— Уэнсдей! Стой! — голос Ксавье громом раскатился под сводами зала, заставив танцующие пары в испуге сбиться с ритма. Он бросился за ней, на ходу едва не опрокинув поднос с пуншем, который нес онемевший от неожиданности вампир.

Зал замер, погрузившись в удушливую тишину. Директор Уимс выпрямилась, её безупречная фарфоровая маска спокойствия на мгновение дала трещину, обнажив тревогу. Энид, стоявшая в обнимку с Аяксом, застыла с полуоткрытым ртом, глядя вслед исчезающему в дверях черному кружеву подруги.

Бьянка Барклай проводила их взглядом, полным ледяного, колючего триумфа. Она медленно пригубила напиток из хрустального бокала, смакуя момент. Александр Блэк, стоявший рядом с ней, едва заметно приподнял бровь, наблюдая за этим хаотичным исходом.

— Кажется, Золушка решила сбежать еще до того, как часы пробили двенадцать, — небрежно заметил он, поправляя запонку.

Бьянка усмехнулась, её губы тронула ядовитая улыбка сирены.

— Неужели он так плохо танцует? — вполголоса спросила она, кивнув в сторону убегающего Ксавье. — Или Аддамс внезапно вспомнила, что у неё назначено свидание с более изысканным покойником?

Блэк тихо рассмеялся — этот звук был сухим и коротким, как треск ломающейся кости.

— В любом случае, это единственный искренний момент за весь вечер.

Тем временем Уэнсдей уже влетела в темный вестибюль. Холодный воздух ночи ворвался в помещение через приоткрытые двери, обжигая легкие своим ледяным поцелуем. На её пути возникла фигура в строгом платье. Мисс Торнхилл, с её неизменной мягкой улыбкой и бликами на стеклах очков, преградила дорогу.

— Уэнсдей? Дорогая, что случилось? — Торнхилл обеспокоенно протянула к ней руки, и в этом жесте было нечто слишком заботливое, почти театральное. — Ты выглядишь так, будто увидела призрак самой смерти. Бал еще не окончен.

— Он закончился для Юджина, — отрезала Уэнсдей, не замедляя шага. Она проскочила мимо учительницы, едва не задев её плечом, оставив Торнхилл в облаке аромата старых книг и тревоги.

Ксавье вылетел следом, тяжело и хрипло дыша.

— Ксавье, задержи её! — крикнула Торнхилл, но Торп лишь бросил на неё быстрый, безумный взгляд и, не останавливаясь, последовал за Уэнсдей в темноту. Его парадный смокинг развевался на ветру, как сорванное знамя, а в глазах застыл первобытный страх.

________________________________________

Тишина мертвецов

Лес встретил их мертвой тишиной. После ревущего шума и музыки бала — это безмолвие казалось физически ощутимым, давящим на барабанные перепонки. Уэнсдей бежала, ориентируясь не по хрупким веткам, а по запаху — не меда, а железа. Запах свежей крови был для неё таким же четким указателем, как надпись на надгробии.

— Уэнсдей, подожди! — Ксавье нагнал её у старого, вывернутого с корнем дуба. — Что ты увидела? Ты коснулась банки и...

— Заткнись и смотри, Торп, — выдохнула она, выхватывая фонарь.

Луч света разрезал тьму, выхватывая из небытия страшную картину. Среди спутанных корней и пожухлой, влажной листвы лежало тело. Юджин. Его очки были отброшены в сторону и безжалостно раздавлены тяжелым каблуком судьбы. Парадный костюм, которым мальчик так гордился, был превращен в кровавые лохмотья. Земля вокруг него жадно впитывала темную, липкую влагу.

Ксавье побледнел настолько, что стал почти прозрачным в свете фонаря.

— О боже... Нет... — он сделал шаг назад, закрывая рот ладонью, словно боясь, что его стон привлечет того, кто это сделал. — Юджин... он...

Уэнсдей опустилась на колени прямо в грязь, не заботясь о том, что её дорогое антикварное кружево пропитывается лесной гнилью. Она приложила пальцы к шее мальчика. Секунды тянулись вечно, сливаясь в одну бесконечную нить боли. Её собственное сердце, казалось, замирало, ожидая ответа.

— Жив, — наконец произнесла она. Голос её дрогнул — самую малость, почти неощутимо, словно треснул тонкий лед. — Пульс нитевидный, но он всё еще борется. Он без сознания.

Она подняла глаза на Ксавье. В резком свете его лицо выглядело как одна из его собственных картин, посвященных безумию.

— Помоги мне, — приказала она. — Хватит дрожать, Торп. Если мы не доставим его в лазарет прямо сейчас, твое «живое» превратится в «мертвое» еще до того, как мы выйдем на тропу.

Пока они осторожно поднимали израненного пчеловода, луч фонаря Уэнсдей скользнул по стволу ближайшего дерева. Там, на уровне её глаз, зияли глубокые, рваные борозды от когтей. Точно такие же, как на том холсте в мастерской Ксавье, который он прятал под черной тканью.

Она посмотрела на своего спутника. Ксавье выглядел раздавленным, сломленным, но в голове Уэнсдей с тихим щелчком провернулся замок новой теории. Юджин был жив. Но цена этой жизни могла оказаться непомерно высокой для каждого, кто называл себя изгоем в «Неверморе».

________________________________________

Пепел и мед

Лес перестал быть убежищем теней — он превратился в кипящий котел из света и криков. Мощные лучи фонарей пронзали ночной туман, словно раскаленные иглы, превращая клочья марева в зыбкие призрачные фигуры. Топот десятков ног по сырой земле сливался в единый гул, окончательно вытесняя ту вязкую тишину, в которой еще мгновение назад тонуло сознание Юджина.

Уэнсдей чувствовала, как под её ладонями пульсирует чужой жизнь — слабая, нитевидная, едва ощутимая сквозь пропитанную кровью ткань пиджака. Когда они с Ксавье, согнувшись под тяжестью обмякшего тела, вышли на освещенную просеку, их ослепило беспощадное сияние прожекторов.

— Там! Они там! — чей-то голос, полный истеричного надрыва, разорвал воздух.

В следующую секунду кольцо учителей сомкнулось вокруг них. Лариса Уимс, чье белоснежное шелковое платье в лунном свете казалось призрачным саваном, замерла. Её идеальная укладка, всегда волосок к волоску, была растрепана ветром, а на скулах пылали пятна неестественного, лихорадочного румянца. Она смотрела на Юджина так, словно видела в нем собственное крушение. Её маска безупречного директора не просто треснула — она осыпалась острыми осколками в дорожную грязь.

— Носилки! Ко мне, живо! — её голос сорвался на высокой ноте, превращаясь в приказ, лишенный всяких светских прикрас.

Медики в белых халатах, казавшиеся в этой лесной чаще пришельцами из иного мира, подхватили мальчика. Когда носилки скрылись в чреве санитарной машины под заунывный, леденящий душу вой сирен, Уэнсдей почувствовала странную, сосущую пустоту в ладонях. Её черное кружевное платье — триумф готической элегантности — теперь представляло собой жуткий натюрморт: бурые пятна крови смешались с золотистым, липким медом. Запах смерти и патоки душил её, проникая в самые легкие.

— Бал окончен! — Уимс обернулась к толпе застывших учеников, которые высыпали на крыльцо академии, как потревоженные ночные мотыльки. — Немедленно разойтись по комнатам! Старосты, пересчитать всех! Если я увижу хотя бы одну тень в коридоре через пять минут — исключение последует без суда и следствия!

Толпа вздрогнула и медленно, с приглушенным ропотом, потекла обратно в пасть замка. Уэнсдей стояла неподвижно. Бьянка Барклай, замершая на ступенях, на мгновение встретилась с ней взглядом. В её ледяном взоре больше не было торжества — лишь холодное понимание того, что правила этой игры только что были написаны заново, и написаны они кровью.

Рядом с ней Александр Блэк, сохраняя пугающее спокойствие, медленно вращал в пальцах тонкий металлический цилиндр. Его лицо оставалось непроницаемым, как надгробная плита, но в уголках губ затаилась тень странного, почти гурманского удовлетворения.

— Мисс Аддамс. В мой кабинет. Немедленно.

________________________________________

Аудиенция в склепе

В камине неистово трещали поленья, разбрасывая искры, но комната казалась ледяным склепом. Уэнсдей стояла в самом центре, не шевелясь. Грязь с её подошв медленно впитывалась в ворс дорогого персидского ковра, оставляя темные, похожие на ожоги следы.

— Вы могли погибнуть, Уэнсдей, — Уимс мерила кабинет стремительными шагами, её длинные пальцы нервно сжимали спинку массивного кресла так сильно, что костяшки побелели. — Вы осознаете масштаб катастрофы? Зачем вы пошли в лес? Как вы узнали, где он?

— У меня было видение, — голос Уэнсдей звучал ровно, почти механически, но в глубине зрачков всё еще плясали кадры лесного кошмара. — Я коснулась банки с медом, и реальность вывернулась наизнанку. Я видела когти. Я видела агонию Юджина.

Уимс замерла. Её лицо на мгновение утратило суровость, в нем промелькнуло нечто, напоминающее глубокое, затаенное сочувствие, которое она так тщательно скрывала годами.

— Вы спасли ему жизнь, мисс Аддамс, — выдохнула она, и её плечи слегка опустились под тяжестью невидимого груза. — Ваше проклятие... сегодня оно стало единственным шансом на спасение для этого мальчика. Вероятно, шум вашего приближения напугал это существо. Монстры всегда трусливы, когда дело касается прямого столкновения.

Уэнсдей резко вскинула подбородок, и её взгляд стал острым, как скальпель.

— Нет, директор. Вы ошибаетесь. Мы не пугали его. Когда мы вышли на поляну, монстр уже бежал, объятый ужасом, который не под силу внушить двум подросткам. Его напугало что-то другое. Или кто-то другой, кто владеет силой гораздо более расчетливой и холодной, чем животный голод зверя.

В кабинете повисла удушливая тишина, нарушаемая лишь сухим треском камина и тиканьем напольных часов, которые теперь казались метрономом, отсчитывающим время до следующей жертвы. Уэнсдей знала: охота только началась, и на этот раз правила диктует не школа и даже не монстр.

В игру вступил новый игрок

Тяжелая дубовая дверь библиотеки «Белладонны» закрылась за Уэнсдей с глухим, окончательным стуком, отсекая каминное тепло кабинета Уимс. Коридоры «Невермора» теперь напоминали пустые вены огромного, умирающего зверя — холодные, безмолвные, пронзенные лишь редкими вспышками молний, что бились в узкие витражные окна.

Уэнсдей не пошла в свою комнату. Её шаги, отчетливые и резкие, гулко отдавались от каменных сводов, пока она спускалась всё ниже — туда, где воздух застаивался, пропитываясь запахом сырой земли и ветоши. Она толкнула потайную панель, ведущую в святилище подземелья.

Внутри царил вязкий полумрак. В центре зала, вокруг массивного круглого стола, застыли фигуры. Они всё еще были в своих парадных костюмах, но теперь этот шелк и бархат выглядели нелепо, как театральный реквизит после кровавой развязки пьесы.

Энид сидела в глубоком кресле, сжавшись в хрупкий комок под пушистым пледом. Её плечи мелко дрожали, а глаза, опухшие от слез, были устремлены в пустоту. Рядом с ней, положив руку ей на плечо в защитном жесте, стоял Аякс. Именно он привел её сюда — вопреки всем вековым правилам тайного общества, запрещающим вход непосвященным. Но сегодня, в тени разыгравшейся трагедии, никто не посмел возразить. Даже гордые сирены хранили молчание, признавая право Энид на это общее горе.

Ксавье застыл у противоположной стены, почти сливаясь с тенью. Его взгляд был прикован к пустому месту в углу, где обычно пылились запасные мольберты. Юджин никогда не входил в иерархию «Белладонны», он вообще не вписывался в их мир избранных, и именно это делало его отсутствие таким кричащим. Он был единственным невиновным в их интригах, и именно он заплатил самую высокую цену.

В стороне от остальных, прислонившись к книжному стеллажу, стоял Александр Блэк. Безупречный смокинг, ни единой складки, ни капли лесной грязи — он казался существом из другой реальности, не затронутой хаосом. Блэк не участвовал в общем трауре; он лишь наблюдал, и это ледяное спокойствие казалось Уэнсдей самым пугающим элементом в комнате.

Бьянка Барклай нарушила тишину первой. Она медленно поставила пустой бокал на стол, и звук соприкосновения хрусталя с деревом прозвучал как выстрел.

— Он жив? — в её голосе не осталось привычного вызова, только сухая, колючая тревога.

— В коме, — коротко бросила Уэнсдей, проходя к столу. — Врачи пытаются собрать его жизнь по кусочкам. Но мы здесь не для того, чтобы оплакивать его участь. Жалость — это роскошь, которую мы не можем себе позволить.

Ксавье наконец поднял голову. Под его глазами залегли глубокие, болезненные тени.

— Уимс уверена, что это зверь. Она хочет запереть нас в четырех стенах и ждать, пока всё утихнет, само собой.

— Уимс видит только те факты, которые позволяют ей сохранять лицо академии, — Уэнсдей оперлась руками о край стола. Её пальцы, сохранившие под ногтями сухую лесную грязь, вцепились в темное дерево. — Но вы все были свидетелями. На Кубке По лодку сирен вывел из строя не случайный дефект, а направленный ультразвук. В лесу монстра спугнул не наш приход, а та же самая резонансная частота.

Она медленно перевела взгляд на Александра Блэка. Тот едва заметно приподнял бровь, принимая это безмолвный вызов, но его губы остались плотно сжаты.

— В этом уравнении появился новый элемент, — продолжила Уэнсдей, и её голос стал похож на скальпель, скользящий по стеклу. — Кто-то в этих стенах примерил на себя роль кукловода. Кто-то, кто не просто знает о существовании монстра, но и дирижирует его страхами. Или его голодом.

Энид шмыгнула носом, плотнее кутаясь в плед, словно пытаясь отгородиться от этих слов.

— Ты хочешь сказать, что за этим стоит человек? Из наших?

— Я хочу сказать, что Юджин был лишь случайной помехой в чьей-то большой охоте, — отрезала Уэнсдей. — И пока мы сидим здесь, упиваясь своим бессилием, этот «охотник» уже заряжает свое следующее устройство.

В подземелье повисла свинцовая тишина. Каждый в этой комнате вдруг почувствовал, как стены «Белладонны» из надежного убежища превращаются в тесную ловушку.

________________________________________

Собрание закончилось без фанфар и клятв. Ученики расходились по своим крыльям, стараясь не встречаться взглядами — подозрение уже отравило воздух, превратив друзей в потенциальных врагов. Ночь прошла в тяжелом, прерывистом забытьи, а серое утро принесло не облегчение, но лишь холодную, безжалостную ясность: игра перешла в стадию эндшпиля.

На рассвете «Невермор» перестал быть школой и превратился в место преступления.

Уэнсдей стояла у окна своей комнаты, наблюдая, как туман лениво ползет по внутреннему двору, цепляясь за острые шпили академии. По лесу, который еще вчера скрывал монстра, теперь бродили люди в синей форме. Лай полицейских собак, резкий и надрывный, доносился даже сквозь толстые стекла, вскрывая утреннюю тишину. Полиция прочесывала каждый фут, надеясь найти хоть что-то — клок шерсти, след когтя или обрывок ткани, — но Уэнсдей знала: истина ускользает от тех, кто ищет лишь очевидное.

Школа гудела. Коридоры наполнились шепотом, который перетекал из угла в угол, как ртуть. Слухи о «растерзанном мальчике» обрастали жуткими подробностями, и каждое новое слово добавляло паники в и без того наэлектризованную атмосферу.

— Пожалуйста, соблюдайте порядок! — голос мисс Торнхилл звучал непривычно высоко и натянуто.

Она бегала по этажам, и её яркое платье с цветочным принтом казалось неуместным, почти вызывающим пятном на фоне серых лиц и траурного настроения. Она то и дело поправляла очки и без устали напоминала ученикам новые правила: «Передвигаться группами не менее трех человек», «Не покидать здание после заката», «О любых странностях сообщать немедленно». Её руки заметно дрожали, когда она останавливала очередную группу притихших вампиров.

У главных ворот замер тяжелый черный автомобиль. Директор Уимс, облаченная в строгое кашемировое пальто цвета графита, стояла рядом с парой, выглядевшей совершенно раздавленной. Родители Юджина. Его мать, судорожно сжимавшая в руках старую кепку сына, казалась постаревшей на целую жизнь за одну эту ночь. Лариса Уимс мягко коснулась её локтя, помогая сесть в машину — они уезжали в городскую больницу, туда, где за жизнь Юджина боролись врачи.

В отсутствие директора школа ощущалась как оголенный нерв. Без её властной руки «Невермор» начал медленно погружаться в хаос паранойи.

Александр Блэк прошел по вестибюлю, не глядя по сторонам. Он был единственным, кто выглядел так, будто эта ночь не оставила на нем следа. Его пугающее спокойствие на фоне рыдающей Энид и бледного, как мел, Ксавье, казалось почти кощунственным. Он шел уверенно, и в каждом его движении сквозила холодная расчетливость человека, который знает финал этой истории.

Уэнсдей проводила машину директора взглядом, пока та не скрылась за поворотом. Власть в «Неверморе» временно перешла к страху, а это означало, что у неё появилось идеальное окно для маневра. Пока полиция искала следы зверя в грязи, она собиралась найти того, кто этим зверем дирижирует.

________________________________________

Уэнсдей скользила по коридорам, словно тень, умело избегая патрулей. Мастерская Ксавье встретила её знакомым запахом скипидара, засохшей краски и того самого липкого страха, который, казалось, теперь пропитал даже каменные своды академии.

Ксавье сидел на полу среди разбросанных эскизов. Его кисть двигалась по холсту судорожно, почти механически, оставляя рваные, неровные мазки. Он не обернулся, когда дверь заскрипела, — он узнал этот шаг.

— Ты пришла обвинить меня в том, что случилось с Юджином? — спросил он, не прерывая работы. Его голос звучал глухо, как из-под земли.

— Обвинения — это удел полиции, Торп. Я здесь за ответами, — Уэнсдей подошла ближе и замерла, вглядываясь в новые работы.

Рисунки на стенах изменились. Больше не было хаотичных набросков лесного чудовища. Теперь все листы занимало одно и то же здание. Старое, перекошенное поместье с заколоченными окнами, которые выглядели как пустые глазницы. Оно казалось живым, затаившим дыхание в ожидании новой жертвы.

— Поместье Гейтсов, — констатировала Уэнсдей, и её взгляд стал холодным и расчетливым. — Семья, которая ненавидела «Невермор» почти так сильно, как я ненавижу солнечный свет. Почему оно?

— Оно снится мне каждую ночь после того, как в лесу напали на Юджина, — Ксавье наконец отбросил кисть. Его руки были испачканы черной краской, похожей на запекшуюся кровь. — Это существо уходит туда. Оно растворяется в тенях этого дома, как будто возвращается в колыбель. Я чувствую это в каждом штрихе, Уэнсдей. Дом и зверь связаны чем-то более древним, чем просто случайное логово.

Уэнсдей подошла к самому большому холсту, где неясный силуэт чудовища застыл на фоне руин поместья.

— Что это за тварь, Ксавье? — она коснулась кончиками пальцев еще сырой краски. — Неужели в книгах «Невермора» или в древних гримуарах «Беладонны» нет ни слова о чем-то подобном? Наш мир веками документировал изгоев, но этот... он словно вырван из страниц, которые никогда не должны были быть написаны.

Ксавье поднялся, вытирая руки о грязную тряпку. В его глазах вспыхнул решительный, хоть и болезненный огонек.

— В библиотеке «Беладонны» есть закрытая секция, — тихо произнес он, подходя к ней вплотную. — Книги, которые не читали со времен основания школы. Уимс держит их под замком, но после того, что случилось ночью, правила больше не имеют значения.

Он сделал паузу, прислушиваясь к далекому вою полицейских собак за окном.

— Дождись комендантского часа. Когда Торнхилл закончит свой обход, мы спустимся в подземелье. Мы перероем каждый свиток. Если у этого зверя есть имя или история, они заперты там, в пыли и забвении.

Уэнсдей посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.

— Надеюсь, ты готов к тому, что мы там найдем, Торп. Иногда знание — это яд, у которого нет противоядия.

Полночь обрушилась на академию тяжелым бархатным пологом. Коридоры, погруженные в зыбкое марево лунного света, казались бесконечными лабиринтами. Уэнсдей и Ксавье скользили вдоль стен, стараясь не дышать. Вещь семенил впереди, исполняя роль безмолвного разведчика: его пальцы едва касались холодного камня, вовремя предупреждая о приближении патрулей.

Когда они наконец спустились в подземелье «Беладонны», воздух там показался им застоявшимся и липким. Ксавье зажег единственную свечу. Её тусклый, дрожащий язычок пламени выхватил из темноты высокие стеллажи и лики основателей на стенах.

— Странно... — шепнул Ксавье, остановившись у массивного портрета Натаниэля Фолкнера.

Картина, которая всегда висела идеально ровно, была слегка перекошена. Уэнсдей подошла ближе. В слабом свете она увидела, что холст отодвинут в сторону, открывая зев небольшого вмонтированного в стену сейфа. Его тяжелая дверца была приоткрыта, словно приглашая заглянуть внутрь.

— Кто здесь? — Ксавье резко обернулся, вглядываясь в густые тени углов. Его голос дрогнул и затих, поглощенный безмолвием подземелья.

Тишина была ответом. Глухая, давящая, она словно насмехалась над ними.

— Либо тот, кто искал ответы раньше нас, либо тот, кто хотел, чтобы мы их нашли, — холодно произнесла Уэнсдей. Она надела перчатки и осторожно потянула дверцу сейфа.

Внутри лежал массивный том в переплете из грубой телячьей кожи — личный дневник Натаниэля Фолкнера. Под ним лежал отдельный пожелтевший листок, явно вырванный из какого-то другого, более древнего манускрипта.

Уэнсдей раскрыла дневник. Страницы были испещрены анатомическими зарисовками и торопливым, острым почерком. На одной из страниц их взгляды замерли. Рисунок изображал существо с огромными, навыкате глазами и клыкастой пастью — то самое, что Ксавье видел в своих кошмарах. Сверху размашисто было выведено одно слово: «ХАЙД».

— Хайд... — Ксавье прочитал описание вслух, и его голос сорвался. — «Существо, рожденное из подавленной психики... не имеет собственной воли... нуждается в хозяине, который пробудит его и станет его кукловодом».

— Значит, это не просто зверь, — Уэнсдей перевела взгляд на вырванный листок, лежавший рядом. — Это раб.

Она подняла листок к свече. Рисунок на нем был выполнен в другой манере — грубые, почти первобытные штрихи углем. На фоне пылающей академии «Невермор», чьи шпили были охвачены яростным огнем, стояли две фигуры. Одна — в высокой шляпе пилигрима, с мечом, острие которого касалось земли. Другая — маленькая девочка в черном платье с косами, чьи черты лица пугающе напоминали саму Уэнсдей. Между ними, словно связующее звено, метались тени того самого Хайда.

— Это не просто история школы, Торп, — Уэнсдей почувствовала, как по спине пробежал холодок, который не имел отношения к сырости подземелья. — Это пророчество. И судя по пламени на рисунке, фитиль уже зажжен.

Ксавье посмотрел на нее с ужасом.

— Если это ты, Уэнсдей... то кто этот пилигрим? И почему Хайд стоит между вами?

Уэнсдей не ответила. Она спрятала листок под платье, чувствуя, как древняя бумага жжет кожу. Теперь она знала имя врага, но этот враг был лишь тенью за спиной кого-то более опасного.

________________________________________

Уэнсдей не стала дожидаться официального вызова. Она вошла в кабинет директора без стука, и её шаги по паркету звучали как удары метронома, отсчитывающего последние секунды чьего-то спокойствия. Лариса Уимс сидела за столом, бледная и изнуренная, окруженная кипами отчетов, которые больше не имели значения.

— Мисс Аддамс, я ясно дала понять, что сейчас не время для...

Вместо ответа Уэнсдей сделала два шага вперед и с глухим, тяжелым стуком положила на полированную поверхность стола старый том в переплете из грубой телячьей кожи. Дневник Натаниэля Фаулкнера выглядел в этом стерильном кабинете как поднятый из могилы артефакт.

Уимс осеклась на полуслове. Она медленно перевела взгляд на книгу, и Уэнсдей заметила, как зрачки директора расширились от шока. Лариса непроизвольно отшатнулась, словно на столе лежала не книга, а заряженная бомба.

— Откуда... откуда у вас этот дневник? — голос Уимс сорвался, став хриплым и надтреснутым. Она протянула руку, но так и не решилась коснуться обложки. — Эта книга считалась утерянной десятилетия назад. Она находилась в спецхране, доступ к которому был навсегда закрыт по решению совета.

— Стены вашей академии хранят секреты гораздо хуже, чем вы надеялись, директор, — ледяным тоном произнесла Уэнсдей. — И раз уж мы закончили с вопросами о моем доступе к литературе, давайте перейдем к главе о Хайдах.

Уимс тяжело опустилась в кресло, её идеальная осанка на мгновение дрогнула. Она смотрела на дневник с выражением человека, чьи похороненные тайны только что выкопали и выставили на всеобщее обозрение.

— Хайдов не видели более тридцати лет, Уэнсдей, — произнесла она, глядя куда-то сквозь книгу. — Их изгнали из «Невермора» навсегда после череды инцидентов, которые чуть не превратили школу в бойню. Мы стерли их из учебников, надеясь, что сама их природа уйдет в небытие вместе с изгнанниками.

— Природу невозможно изгнать указом совета, — заметила Уэнсдей, скрестив руки на груди. — Фаулкнер подробно описывает процесс пробуждения Хайда. Ему нужен хозяин. Кукловод, который сорвет замок с его сознания.

Директор подняла глаза, и в них промелькнул первобытный страх, который она больше не могла скрывать за маской вежливости.

— Если это правда, мисс Аддамс, — тихо сказала Уимс, — то мы столкнулись не с диким зверем. Мы столкнулись с кем-то, кто целенаправленно воскресил это проклятие. В Иерихоне находится тот, кто держит Хайда на поводке.

— Именно, — подтвердила Уэнсдей, забирая дневник со стола. — И этот человек вчера вечером наблюдал за тем, как Юджин истекает кровью.

Она развернулась к выходу, но у самой двери притормозила.

— Кстати, директор... В дневнике сказано, что изгнание произошло тридцать лет назад. Как раз в то время, когда вы и мои родители были студентами. Похоже, «золотой век» вашего выпуска был гораздо кровавее, чем пишут в ежегодниках.

Уимс ничего не ответила, лишь проводила её взглядом, в котором застыло осознание неизбежной катастрофы.

________________________________________

Обеденный зал «Невермора» напоминал разворошенный муравейник. Гул сотен голосов отражался от высоких готических сводов, но над длинным столом, где обычно собиралась элита академии, повисла тяжелая, изолированная тишина. Члены «Беладонны» сидели плотно друг к другу, образуя своего рода крепость внутри хаоса.

Аякс нервно крутил вилку, глядя в тарелку. Энид, бледная, с покрасневшими от слез глазами, судорожно сжимала край своего ярко-розового кардигана. Александр Блэк сидел чуть поодаль, в самом конце стола. Он молча помешивал чай, его взгляд был направлен в пространство, а лицо оставалось непроницаемой маской спокойствия, которая в это утро казалась почти пугающей.

Уэнсдей появилась внезапно, словно соткалась из тени. Она села во главе стола, и «беладонцы» синхронно подались вперед. Бьянка Барклай напряглась, её ладони вцепились в край стола.

— Существо из леса имеет имя, — начала Уэнсдей без предисловий, понизив голос до ледяного шепота. — В дневнике Натаниэля Фолкнера оно значится как Хайд. Это не вольный хищник. Это раб, чей разум был вскрыт кем-то из людей.

— Дневник Фолкнера? — Бьянка округлила глаза, её голос сорвался на высокой ноте. — Уэнсдей, этот дневник считался легендой! Он пропал десятилетия назад. Откуда он у тебя?

Уэнсдей бросила короткий взгляд на Ксавье. Тот кивнул, подтверждая её слова.

— Мы нашли его ночью. В библиотеке «Беладонны». Кто-то отодвинул портрет основателя и оставил сейф приоткрытым.

За столом пронесся коллективный вздох. Аякс замер, его вилка с глухим звоном упала на стол.

— В нашем подземелье? — прошептал он, оглядываясь по сторонам, словно ожидая увидеть призрака. — Но доступ туда есть только у членов клуба... и у Уимс. Ты хочешь сказать, что кто-то из своих специально его оставил?

— Или кто-то чужой знает наши секреты лучше нас, — отрезала Уэнсдей. — В дневнике сказано, что Хайд не действует сам по себе. Ему нужен хозяин. Тот, кто сорвет замок с его человечности и станет его кукловодом.

— Это безумие, — Энид всхлипнула, закрывая рот ладонью. — Значит, Юджина разорвал не просто зверь... Его убивал кто-то по приказу?

— Хайдов изгнали тридцать лет назад, — продолжала Уэнсдей, игнорируя дрожь в голосе подруги. — Но судя по тому, что мы нашли вместе с дневником — вырванному листку с пророчеством — всё только начинается. На рисунке «Невермор» охвачен пламенем.

В кругу «Беладонны» воцарилась мертвая тишина. Бьянка перевела взгляд на Блэка, который всё так же неподвижно смотрел в свою чашку, словно не слышал их разговора, но костяшки его пальцев, сжимавших ручку, заметно побелели.

— Если это правда, — Бьянка заговорила тише, и в её глазах вспыхнул страх, — то среди нас находится человек, способный управлять чудовищем. И он знает, что мы нашли дневник.

— Именно поэтому нам нужно действовать быстрее, чем он решит обрубить оставшиеся ниточки, — Уэнсдей резко встала, подав знак Ксавье. — Юджин — единственный свидетель. Мы едем в больницу.

Она развернулась и пошла к выходу, не оглядываясь. Ксавье последовал за ней, оставив членов тайного общества наедине с осознанием того, что их уютный мир изгоев только что превратился в охотничьи угодья.

Дорога в Иерихон прошла в тягостном безмолвии. Город, обычно живущий своей тихой, провинциальной жизнью, сегодня казался притихшим и настороженным. Такси остановилось у серого здания городской больницы, чьи бетонные стены выглядели еще более холодными под низким небом.

Внутри пахло спиртом, дешевым моющим средством и тем специфическим ароматом лекарств, который всегда сопровождает человеческое горе. Уэнсдей, Ксавье и Вещь, затаившийся в кармане её пальто, поднялись на третий этаж.

У палаты интенсивной терапии они увидели мать Юджина. Она сидела на жестком пластиковом стуле, сжавшись в комок, и выглядела так, будто из неё выкачали весь воздух. Её глаза были красными и сухими — стадия слез уже прошла, сменившись бесконечной, тупой болью. В руках она всё еще сжимала ту самую старую кепку сына, которую он носил на пасеке. Она не сразу заметила подошедших.

— Здравствуйте, миссис Оттингер, — тихо произнесла Уэнсдей. В её голосе не было привычного холода, скорее странная, несвойственная ей сдержанность.

Женщина подняла голову, и её взгляд, полный растерянности, остановился на Уэнсдей.

— Вы... вы были там? Вы принесли его? — её голос дрожал, срываясь на хрип. — Врачи говорят... они говорят, что он стабилен, но он не просыпается. Мой маленький мальчик просто хотел собирать мед. Кто мог сделать это с ним? За что?

Она снова уткнулась лицом в кепку, плечи её затряслись в беззвучном рыдании. Ксавье отвел взгляд, не в силах смотреть на этот надрыв. Он видел много тьмы в своих картинах, но реальное, человеческое страдание матери было невыносимым.

Уэнсдей подошла к смотровому окну палаты. Юджин лежал там, почти неразличимый среди сложной аппаратуры. Ритмичный писк мониторов был единственным звуком, подтверждающим, что он всё еще здесь. Его лицо, обычно озаренное энтузиазмом, теперь было неподвижной бледной маской. Трубка аппарата ИВЛ мерно качала воздух в его легкие.

Зацепок здесь не было. Никаких улик, никаких тайных знаков. Только чистое, незамутненное последствие чужой жестокости. Юджин был вычеркнут из жизни, превращен в живой монумент ужасу, который теперь бродил по коридорам «Невермора».

— Пойдем, — коротко бросила Уэнсдей Ксавье, резко развернувшись. Её лицо было непроницаемым, но в глубине глаз вспыхнуло то самое темное пламя, которое предвещало бурю. — Здесь мы ему не поможем. Мы поможем ему только тогда, когда найдем того, кто натравил на него эту тварь.

Они оставили миссис Оттингер в коридоре — одинокую фигуру на фоне бесконечного белого кафеля, — и вышли на свежий воздух, который после больничной духоты показался обжигающе чистым.

________________________________________

Дверь кафе «Флюгер» звякнула старым колокольчиком, впуская порцию холодного уличного воздуха. Внутри пахло пережженными кофейными зернами и старой медью. За стойкой, в облаке пара от кофемашины, суетился парень.

Когда он обернулся и направился к их столику, Уэнсдей впервые внимательно его разглядела. Он выглядел болезненно хрупким. Его фигура была почти мальчишески худощавой, а запястья, выглядывавшие из-под закатанных рукавов рабочего фартука, казались настолько тонкими, будто их можно было сломать одним неосторожным движением. У него были мягкие кудри и добрый, слегка растерянный взгляд. Этот парень выглядел как человек, который не способен даже голос повысить, не то что противостоять лесному хищнику.

— Привет, — произнес он, неловко переминаясь с ноги на ногу. Он задержал взгляд на Уэнсдей чуть дольше, чем того требовали приличия, явно заинтригованный её мрачным видом. — Вы из академии? Я Тайлер, сын шерифа. Весь город только и говорит, что о ночном происшествии у вас. Вы выгладите так, будто провели ночь в склепе.

Он перевел взгляд на Ксавье, и контраст стал разительным. Ксавье, даже в своей подавленности, обладал статью и широкими плечами художника, привыкшего к физическому труду. На фоне Тайлера Торп казался воплощением мужской силы и уверенности, его взгляд был тяжелым и колючим. Ксавье скрестил руки на груди, словно закрывая Уэнсдей от этого нового знакомства.

— Нам нужен двойной эспрессо и информация, Тайлер, — голос Уэнсдей прозвучал как удар хлыста. Она не сводила с него своих немигающих глаз. — Твой отец вернулся из леса. Что он нашел?

Тайлер на мгновение опешил от её прямоты. Он наклонился ближе, опершись длинными, тонкими пальцами о край стола. Его ладони слегка дрожали — казалось, от обычного холода или нервного напряжения.

— Папа в ярости. Он не спит вторую ночь, — вполголоса произнес он, испуганно оглядываясь на других посетителей. — Собаки взяли след у озера, но он оборвался прямо у ограды поместья Гейтсов. Папа официально говорит всем, что это медведь-шатун, но я видел мельком фотографии из его папки... — он сглотнул, и его кадык нервно дернулся. — Медведи не оставляют таких ран. Уэнсдей — так тебя зовут? — держись от этого подальше. Люди в городе начинают винить «Невермор». Им нужен виноватый, и вы — идеальные кандидаты.

— Поместье Гейтсов, — повторила Уэнсдей, пропустив его предупреждение мимо ушей. — Опять этот дом.

Ксавье хмыкнул, глядя на Тайлера сверху вниз. Его уверенность в этот момент была почти осязаемой.

— Мы сами разберемся с нашими проблемами, Галпин. Твоему отцу лучше следить за тем, чтобы горожане не пошли на школу с вилами.

Тайлер лишь неловко улыбнулся, выглядя на фоне Ксавье совсем беззащитным и маленьким. Но Уэнсдей продолжала смотреть на его тонкие руки. В её голове не укладывалось, как такая хрупкость может существовать в мире, где по лесам бродят Хайды.

________________________________________

Колокольчик на двери «Флюгера» звякнул не просто громко, а агрессивно. В кафе вошел шериф Галпин. Его тяжелые ботинки гулко печатали шаг по деревянному полу, а от промокшей куртки исходил запах сырого леса и дешевого табака. Он замер, завидев за столиком двух учеников «Невермора» рядом со своим сыном, и его лицо мгновенно налилось багровым оттенком.

— Тайлер, за стойку. Живо, — скомандовал он голосом, не терпящим возражений.

Тайлер, вздрогнув, бросил виноватый взгляд на Уэнсдей и поспешно ретировался. Шериф подошел к столику, нависая над Уэнсдей всей своей массивной фигурой. На фоне его тяжелого, коренастого тела она казалась совсем крошечной, но её спина была прямой, как струна.

— Слушайте меня внимательно. Сейчас на площадь подъедет последний школьный автобус до «Невермора». Вы сядете в него и не высунете носа из своих комнат до самого утра. В городе вводится комендантский час. И если я поймаю кого-то из ваших в лесу или в Иерихоне после заката — я запру вас в камере и лично сообщу родителям, что их дети мешают следствию.

Ксавье напрягся, его челюсть плотно сжалась, но Уэнсдей лишь медленно подняла на шерифа свои немигающие глаза.

— Ваше следствие топчется на месте, шериф, — ровным тоном произнесла она. — Вы ведете себя так, будто всё еще ищете медведя. Неужели вы до сих пор не знаете, что за всеми нападениями стоит Хайд?

Галпин замер. Его глаза сузились, превратившись в две опасные щели.

— Что ты несешь, Аддамс? Какие еще сказки?

— Я была в кабинете директора Уимс, когда она передавала вам пакет с когтем, который я нашла в лесу, — Уэнсдей слегка наклонила голову, изучая его реакцию. — Я видела это своими глазами. Дневники Фолкнера дают четкое описание: такие борозды на кости оставляет только Хайд. Почему вы до сих пор молчите об этом? Или вы боитесь признать, что в вашем городе ожила легенда, которую вы не в силах поймать?

Шериф ничего не ответил. Его лицо на мгновение превратилось в каменную маску, скрывающую целую бурю эмоций: гнев, замешательство и что-то, подозрительно похожее на вину. Он шумно выдохнул через нос, но так и не произнес ни слова в оправдание. Было очевидно, что он либо проигнорировал улику, либо она «потерялась» где-то в недрах полицейского участка.

— В автобус. Оба. — повторил он, на этот раз тише, но свинцовым тоном. — И не дай бог я увижу тебя на улице, Аддамс. Твоя фамилия не делает тебя неприкосновенной.

Он развернулся и тяжелым шагом вышел из кафе. Через панорамное окно было видно, как к остановке, скрипя тормозами, подкатил старый желтый автобус.

— И что теперь? — Ксавье посмотрел на Уэнсдей. — Поедем в школу и будем ждать, пока Хайд придет за следующим?

Уэнсдей посмотрела на удаляющуюся спину шерифа, а затем на Тайлера, который робко выглядывал из-за стойки.

— Мы сделаем вид, что сели в этот автобус, Ксавье. Но сойдем на первой же остановке у лесной тропы. Поместье Гейтсов не будет ждать до утра.

________________________________________

Автобус натужно ревел, взбираясь на холм по направлению к академии. Дневной свет постепенно сменялся серыми предвечерними сумерками. Уэнсдей и Ксавье сидели на самом последнем сиденье, где их не мог видеть водитель.

Уэнсдей разложила на коленях потрепанный листок бумаги. Вместо того чтобы печатать в телефоне, она острым карандашом наносила штрихи, восстанавливая по памяти карту окрестностей поместья Гейтсов.

— Шериф перекроет главную дорогу сразу после заката, — негромко произнесла она, не оборачиваясь к Ксавье. — Он думает, что запер нас в клетке «Невермора», но он забывает, что у этой клетки есть черные ходы.

Ксавье наклонился ближе, разглядывая её наброски.

— Ты имеешь в виду старый туннель под восточным крылом? Тот, что ведет к корням раскидистого дуба в лесу?

— Именно. Мы встретимся там через сорок минут после отбоя. Как раз когда Торнхилл закончит свой первый обход, — Уэнсдей сложила листок в четверо и спрятала в карман. — Ксавье, ты не обязан идти. Рисовать монстров в мастерской — это одно, но столкнуться с Хайдом в тесном коридоре заброшенного дома... шансы на эстетичный финал крайне малы.

Ксавье посмотрел на свои руки, испачканные краской, а затем на Уэнсдей. Его взгляд был решительным.

— Я уже говорил: я не оставлю тебя одну. Мои видения ведут меня к этому дому так же сильно, как и твое любопытство. Встретимся у выхода из туннеля.

Когда автобус затормозил у ворот академии, они вышли по отдельности, стараясь не привлекать внимания.

________________________________________

В комнате Уэнсдей застала Энид, которая в панике металась от окна к кровати, развешивая свои разноцветные шарфы. Увидев соседку, Энид едва не вскрикнула.

— Уэнсдей! Наконец-то! Ты видела лицо Уимс, когда она вернулась из города? Она выглядела так, будто собирается исключить вообще всех, просто на всякий случай! Где вы были?

Уэнсдей подошла к своему столу и начала проверять содержимое сумки: фонарик, моток бечевки и небольшой набор отмычек.

— Мы навещали Юджина. А ночью мы с Ксавье идем в поместье Гейтсов.

Энид замерла, выронив из рук розовый берет. Её лицо мгновенно побледнело.

— В дом Гейтсов? Ночью? Уэнсдей, это же... это же смертный приговор! Ты слышала, что сказал шериф? Иерихон на взводе! Если вас поймают — это исключение. Если вас найдет Хайд — это похороны в закрытом гробу!

— В моей семье закрытые гробы считаются признаком дурного тона, — отрезала Уэнсдей, накидывая черный плащ. — Энид, мне нужно, чтобы ты меня прикрыла. Если Торнхилл придет с проверкой, создай видимость, что я здесь.

— Как?! — Энид всплеснула руками. — Ты не пользуешься телефоном, я даже не смогу тебе написать «спасайся»! И я не умею так зловеще молчать, как ты! Она сразу поймет, что в комнате только одна жизнерадостная я!

— Включи на граммофоне мою запись Лючии ди Ламмермур. Это успокоит её подозрения — она решит, что я в очередной раз погружена в меланхолию. У тебя есть время до двух часов ночи. Если мы не вернемся — делай что хочешь.

Энид тяжело вздохнула и, вопреки своему страху, подошла и крепко сжала плечо Уэнсдей.

— Пожалуйста... просто не дай этому Хайду себя съесть. Я еще не досмотрела с тобой тот сериал, который ты обещала не смотреть.

Уэнсдей едва заметно кивнула и, дождавшись, пока коридор затихнет, выскользнула за дверь, растворяясь в тенях «Невермора».

Поместье Гейтсов

Академия «Невермор» ночью превращалась в готический склеп. Высокие стрельчатые окна отражали бледный свет звезд, а горгульи на карнизах казались затаившимися хищниками, готовыми прыгнуть на любого, кто нарушит тишину комендантского часа. Воздух в коридорах был неподвижным и холодным, пропитанным запахом старого воска и пыльных гобеленов.

Уэнсдей скользила по восточному крылу, сливаясь с густыми тенями. Она знала каждый скрип половиц, каждый вздох старого здания. У входа в подземелье её уже ждал Ксавье. Он стоял, прислонившись к холодной каменной кладке, и его силуэт в полумраке казался частью архитектуры. Они обменялись короткими кивками и спустились в узкий, пахнущий сыростью лаз.

Тайный ход под корнями древнего дуба, скрытый за массивным пластом дерна и корней, выплюнул их в сырую темноту внешнего мира. Как только они покинули территорию школы, ощущение безопасности исчезло. Лес больше не казался частью школьного парка; он замер, затаив дыхание, словно каждое дерево превратилось в молчаливого свидетеля их безрассудства.

— Сюда, — прошептала Уэнсдей.

Они двигались через овраг, где почва под ногами превратилась в липкую черную жижу. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным запахом гнилой листвы и застоявшейся воды. Ксавье шел следом, его дыхание было прерывистым и облачками пара застывало в холодном воздухе. Каждый хруст ветки под их ногами в этой гробовой тишине звучит как выстрел.

Когда они миновали последнюю гряду колючего кустарника, перед ними выросла ограда поместья Гейтсов. Ржавое железо пик изгибалось под неестественными углами, словно пытаясь схватить любого, кто осмелится подойти. За оградой, в кольце мертвых деревьев, возвышался сам дом.

Поместье Гейтсов не просто пустовало — оно разлагалось. Огромный викторианский особняк выглядел как труп, который забыли предать земле. Облупившаяся краска свисала со стен серыми лоскутами, похожими на омертвевшую кожу. Окна, заколоченные грубыми досками, в свете их единственного, приглушенного фонарика казались пустыми глазницами. Ветер, завывая в щелях чердака, издавал звуки, пугающе похожие на приглушенные стоны.

— Мои рисунки не передавали этого запаха, — Ксавье остановился у ворот, его лицо в бледном свете казалось пепельным. — Пахнет старым железом и... формалином.

— И ненавистью, — добавила Уэнсдей. — Семья Гейтсов взращивала её здесь десятилетиями.

Они проскользнули через выломанную секцию забора. Сад поместья превратился в лабиринт из сухих сорняков, которые цеплялись за одежду, словно костлявые пальцы. По мере приближения к крыльцу ощущение чужого присутствия становилось почти осязаемым. Казалось, дом наблюдает за ними через каждую трещину в фундаменте.

Ступени крыльца отозвались на их шаги надсадным, долгим скрипом, который, казалось, разнесся на мили вокруг. Уэнсдей остановилась перед массивной входной дверью. Она медленно подняла руку и коснулась дерева. Поверхность была испещрена глубокими, рваными бороздами. Теми самыми, что они видели на когте. Но здесь они были повсюду — дверь пытались не просто открыть, её пытались уничтожить в приступе неконтролируемой ярости.

Уэнсдей легонько толкнула створку. Та поддалась с тяжелым, влажным вздохом. Перед ними открылся зев главного холла. Темнота внутри была густой, почти материальной. Она не просто скрывала предметы — она словно поглощала свет фонарика, не давая ему пробиться глубже чем на пару метров. Из глубины дома донесся отчетливый, размеренный звук: кап... кап... кап... Словно где-то в недрах этого чудовища всё еще билось черное, больное сердце.

— Мы внутри, — констатировала Уэнсдей, и её голос в пустом холле прозвучал неестественно громко. — Добро пожаловать в эпицентр кошмара, Торп.

Они двигались вглубь холла, где под ногами хрустели осколки фарфора и обломки мебели, превращенной в труху десятилетиями забвения. Но чем дальше они проходили, тем отчетливее Уэнсдей чувствовала перемену. Затхлый запах разложения начал отступать, вытесняемый ароматом... лаванды и свежего мыла.

— Уэнсдей, смотри, — Ксавье направил луч фонарика на дверь в конце коридора. В отличие от остальных, она была идеально чистой, без единого пятна плесени.

Уэнсдей толкнула дверь, и они замерли на пороге. Перед ними открылась небольшая спальня, которая выглядела так, словно кошмар поместья Гейтсов её не коснулся. Постель была безупречно заправлена белоснежным накрахмаленным бельем. На тумбочке не было ни пылинки. Эта стерильность посреди руин пугала больше, чем любая кровь на стенах. Это была не просто комната — это был храм чьей-то одержимости.

На комоде, выстроившись в строгом порядке, стояли фотографии в серебряных рамах. Семья Гейтс. На центральном снимке высокий мужчина с жестким взглядом — Энсел Гейтс — возвышался над женой и двумя детьми. Уэнсдей подошла ближе, разглядывая лица.

Рядом с рамками лежала аккуратная стопка пожелтевших газет. Заголовки кричали о трагедии: «Гаррет Гейтс погиб от яда», «Энсел Гейтс найден мертвым в луже собственного отчаяния», «Миссис Гейтс: петля как избавление». И последняя, самая мелкая заметка: «Лорел Гейтс: несчастный случай на воде уносит последнюю наследницу».

— Они все мертвы, — прошептал Ксавье, листая газеты. — Семья просто стерта с лица земли. Кто тогда заправляет здесь кровать?

— Тот, кто отказывается признать финал их истории, — Уэнсдей заметила тяжелый том в кожаном переплете, лежавший на подушке.

Она открыла книгу. Это был фамильный гримуар, но его страницы были заняты не только заклинаниями, но и детальным генеалогическим древом. Уэнсдей вела пальцем по именам, чувствуя, как древняя бумага холодит кожу. Её палец замер на самом верху, у корней древа. Имя было вписано каллиграфическим, яростным почерком.

— Крекстоун, — произнесла она, и её голос эхом отозвался в тишине комнаты. — Гейтсы — не просто фанатики из Иерихона. Они прямые потомки Джозефа Крекстоуна.

Она перевела взгляд на фотографию маленькой Лорел Гейтс.

— Ненависть к изгоям не была приобретенной, Ксавье. Она была у них в крови. Это наследственная болезнь, передающаяся от поколения к поколению вместе с фамильным серебром.

Ксавье подошел вплотную, глядя на дерево.

— Если Хайд подчиняется хозяину, а хозяин — Гейтс... но они ведь все мертвы? Лорел утонула.

Уэнсдей посмотрела на идеально заправленную постель и свежевыстиранные занавески.

— Вода умеет хранить секреты, Торп. Но иногда она возвращает то, что должно было остаться на дне.

________________________________________

Дыхание за спиной

Тишину комнаты, только что казавшейся стерильным убежищем, разорвал звук, от которого кровь застыла в жилах. Снизу, из холла, донесся тяжелый, влажный удар — так могла бы упасть на пол туша убитого быка. А затем последовал долгий, скрипучий скрежет когтей по паркету.

— Он здесь, — одними губами произнес Ксавье. Его лицо стало мертвенно-бледным, фонарик в руке мелко задрожал, отбрасывая на стены безумные, пляшущие тени.

Они замерли, боясь даже дышать. Из коридора донесся звук, который был страшнее любого рыка: громкое, утробное втягивание воздуха. Существо принюхивалось. Оно жадно ловило запах живой теплой плоти, которая посмела осквернить его логово запахом страха. Каждое его втягивание воздуха отзывалось хрипом в мощных легких.

Топ... Топ... Топ...

Тяжелые шаги начали подниматься по лестнице. Дерево под весом монстра не просто скрипело — оно стонало и трещало, словно дом сам пытался провалиться сквозь землю, лишь бы не держать на себе этот ужас.

— Окно, живо! — прошипела Уэнсдей.

Они бросились к раме. Заклинившая створка поддалась не сразу, а шаги в коридоре становились всё быстрее, переходя в тяжелый бег. В тот момент, когда Ксавье вывалился наружу, а Уэнсдей коснулась подоконника, дверь спальни разлетелась в щепки. В проеме возникла огромная, деформированная тень с горящими, неестественно выпученными глазами.

Уэнсдей прыгнула вниз, в колючие кусты, как раз в ту секунду, когда когти Хайда вспороли воздух там, где мгновение назад была её голова.

— Бежим! Не оборачивайся! — крикнул Ксавье.

Они неслись через мертвый сад, но сзади раздался оглушительный рев, полный ярости и торжества. Хайд не просто преследовал их — он наслаждался охотой. Его тяжелое туловище ломало деревья и сухие ветки с такой легкостью, будто это были спички.

Лес превратился в кошмарный лабиринт. Уэнсдей чувствовала, как ветки хлещут её по лицу, как легкие горят от ледяного воздуха. Сзади, совсем близко, слышался топот пятипалых лап и это сводящее с ума хриплое дыхание. Монстр был быстрее. Он прыгал по деревьям, и его тень то и дело мелькала над их головами, перекрывая слабый свет звезд.

Ксавье споткнулся о корень оврага и кубарем покатился вниз.

— Ксавье! — Уэнсдей затормозила у края, и в этот момент Хайд вырвался из зарослей прямо перед ней.

Он замер на секунду, возвышаясь над ней — гора перекрученных мышц и ярости. Его пасть была приоткрыта, с клыков капала густая, вязкая слюна. Уэнсдей смотрела прямо в его огромные желтые глаза, чувствуя исходящий от него жар и запах сырого мяса. Вещь в её рюкзаке замер, словно притворившись мертвым.

В этот миг где-то в глубине леса взметнулась стая птиц, и Хайд, словно отвлеченный чужим сигналом, на мгновение повернул голову.

— Сюда! В туннель! — Ксавье схватил Уэнсдей за руку снизу, из оврага, и дернул на себя, затаскивая в узкую расщелину между скал, скрытую за водопадом из корней.

Они вжались в мокрый камень, слыша, как прямо над ними монстр рвет землю когтями, издавая утробный звук, похожий на скулеж и рычание одновременно. Его тень закрыла вход в их убежище на долгие, бесконечные секунды. Дыхание Хайда обжигало их через завесу корней.

А затем наступила тишина. Зверь ушел, но страх остался, впитавшись в их одежду вместе с грязью поместья Гейтсов.

Они буквально ввалились в туннель, задыхаясь от нехватки кислорода. Одежда Ксавье была разорвана на плече, а лицо Уэнсдей пересекала тонкая кровавая царапина от колючего кустарника. Грязь поместья Гейтсов липла к ботинкам, словно само это место не хотело их отпускать.

Когда они, стараясь не шуметь, выбрались из лаза под корнями дуба и направились к заднему входу школы, тишину ночного двора разрезал ослепительно яркий свет прожекторов.

У входа, скрестив руки на груди, стояла Лариса Уимс. Рядом с ней, нервно поправляя очки и прижимая к груди охапку завядших цветов, стояла Мэрилин Торнхилл. Её лицо выражало крайнюю степень озабоченности.

— Мисс Аддамс. Мистер Торп. Я ожидала от вас многого, но не прогулок за пределами школы во время комендантского часа, — голос Уимс был тихим, но в нем вибрировала ярость, способная расколоть камень.

— Директор, в поместье Гейтсов... там Хайд, — выдохнула Уэнсдей, пытаясь унять дрожь в руках. — Мы нашли комнату Лорел, мы видели его. Он гнался за нас. Вы должны вызвать полицию, там логово...

— Довольно! — Уимс шагнула вперед, и её тень накрыла подростков. — Вы вломились в частную собственность, нарушили приказ шерифа и подвергли свои жизни опасности ради очередной безумной теории! Поместье Гейтсов — это пустые руины. Там нет ничего, кроме вашего воображения и пыли.

— Я видел его, директор! Это не воображение! — вклинился Ксавье, но Уимс лишь ледяным взглядом заставила его замолчать.

— Мистер Торп, марш в свое общежитие. О вашем наказании мы поговорим утром. А вы, мисс Аддамс... — она вплотную подошла к Уэнсдей. — Это ваше последнее предупреждение. Самое последнее. Если вы еще раз нарушите правила или хотя бы приблизитесь к поместью Гейтсов, я подпишу приказ о вашем исключении быстрее, чем вы успеете произнести слово «расследование». Неважно, что говорит ваше пророчество — я не позволю вам разрушить репутацию «Невермора». В комнату. Живо!

________________________________________

Уэнсдей дошла до комнаты на негнущихся ногах. Стоило ей повернуть ручку, как дверь распахнулась, и её едва не сбила с ног Энид.

Соседка была бледной, как привидение. Её обычно яркий макияж размазался, а пальцы судорожно вцепились в края рукавов. Вещь мгновенно спрыгнул с комода и подбежал к Уэнсдей, быстро жестикулируя от волнения.

— О боже, ты жива! — воскликнула Энид, затаскивая её внутрь. — Уимс была здесь пять минут назад! Я пыталась играть на виолончели, честно, но она просто вошла и увидела пустую кровать... Что случилось? Ты вся в грязи!

Уэнсдей опустилась на свою кровать, не снимая плаща. В тишине комнаты, нарушаемой только тиканьем часов, она начала рассказывать. Она говорила о стерильной чистоте спальни Гейтсов, о генеалогическом древе Крекстоуна и о том тяжелом, влажном дыхании, которое преследовало их в лесу.

Энид слушала, вжавшись в спинку кровати. Её глаза расширялись с каждым словом. В самые жуткие моменты рассказа — когда Хайд разнес дверь или когда он принюхивался у оврага — у Энид непроизвольно вылетали длинные, острые когти. Они скрежетали по металлическому каркасу кровати, высекая искры.

— Он... он был прямо за вами? — прошептала Энид, её голос дрожал. — Уэнсдей, это звучит как самый страшный фильм ужасов, который я когда-либо видела. Даже хуже, чем «Челюсти»! И Уимс тебе не поверила?

— Она не хочет верить, — Уэнсдей посмотрела на свои испачканные руки. — Она боится правды больше, чем монстра. Но Хайд не остановится. Теперь он знает наш запах. Охота только началась.

Энид втянула когти и обхватила себя руками, глядя в темное окно. Этой ночью в «Неверморе» никто не собирался спать.

________________________________________

Под колпаком

Утро в «Неверморе» было пропитано ядовитым любопытством. Стоило Уэнсдей переступить порог столовой, как гул голосов мгновенно стих, сменившись едва слышным шипением шепотков. Ученики переглядывались, прикрывая рты ладонями. Слухи о ночной вылазке, шерифе в кафе и ярости Уимс разлетелись по школе быстрее, чем утренний туман.

У длинного стола её уже ждал Ксавье. Он выглядел так, будто не спал ни минуты. Лицо было бледным, а челюсти сжаты так сильно, что на щеках ходили желваки. Заметив Уэнсдей, он молча протянул ей телефон. Там светилось сообщение от его отца, знаменитого иллюзиониста Винсента Торпа:

«Твоё исключение станет позором, который я не намерен терпеть. Уимс сообщила о твоей ночной выходке. Если ты еще раз попадешься на подобном, я лично позабочусь о том, чтобы ты до конца жизни рисовал натюрморты в закрытом пансионате. Не смей позорить мою фамилию».

— Он даже не спросил, всё ли со мной в порядке, — глухо произнес Ксавье, убирая телефон. — Только репутация.

К ним тут же подошла Бьянка, выглядевшая на редкость мрачной. За её спиной маячили остальные «беладонцы».

— Поздравляю, Аддамс, — процедила Бьянка. — Директор Уимс официально распустила «Беладонну» до конца семестра. Любые собрания запрещены под угрозой немедленного исключения всех участников. Библиотека в подземелье опечатана. Из-за твоего фанатизма мы теперь под тотальным надзором.

— Уимс надеется, что дисциплина задушит наше любопытство, — ровным тоном ответила Уэнсдей, не сводя глаз с Бьянки. — Но закрытая дверь не означает отсутствия того, что за ней скрыто.

________________________________________

Весь остаток дня превратился в бесконечный марафон под надзором. В перерывах между занятиями Уэнсдей пришлось выслушать тираду Энид. Подруга буквально светилась от негодования, её пальцы нервно перебирали разноцветные значки на сумке.

— Уэнсдей, это просто катастрофа! — зашептала она, когда они столкнулись у шкафчиков. — Из-за твоей вылазки Уимс отменила все вечерние посещения общего холла. Я теперь вообще не вижу Аякса! Мы собирались посмотреть кино, а теперь нам даже в библиотеке запретили сидеть вместе. Вся школа смотрит на меня так, будто я помогала тебе шпионить за Хайдом. Пожалуйста, скажи, что ты хотя бы на пару дней заляжешь на дно?

— Моё «дно» находится гораздо глубже, чем ты можешь себе представить, Энид, — безучастно ответила Уэнсдей. — И Аякс переживет одну ночь без твоей компании.

Уроки тянулись мучительно долго. На истории изгоев и на латыни шепот за спиной не прекращался ни на секунду. Уэнсдей чувствовала на себе сотни глаз — кто-то смотрел с восхищением, но большинство — с плохо скрываемым раздражением. К вечеру она чувствовала редкое для неё состояние — эмоциональное истощение от этой удушающей школьной суеты.

Когда она, наконец, дошла до своего этажа и свернула в темную нишу коридора, ведущего к комнате, она увидела его.

Александр Блэк сидел на подоконнике, освещенный лишь слабым светом луны. В руках у него была старая книга в потертом кожаном переплете. Он не поднял глаз, когда Уэнсдей подошла ближе, его палец медленно скользил по строкам.

— Тяжелый день для героини местного масштаба, — негромко произнес он. Его голос звучал ровно, прорезая тишину коридора. — Трудно искать истину, когда весь мир хочет, чтобы ты просто сидела в своей клетке и не портила им статистику.

Уэнсдей остановилась, скрестив руки на груди.

— Твоё сочувствие так же фальшиво, как и твоё уединение здесь, Блэк. Что ты хочешь?

Александр перевернул страницу, по-прежнему не глядя на неё. На его лице играла едва заметная, холодная полуулыбка.

— Я просто хотел напомнить... Чтобы найти ответы, Уэнсдей, тебе нужно вернуться в самое начало. Как я уже говорил тебе: ты ищешь ветки, когда проблема в корнях. Ищи там, где всё началось.

Блэк спрыгнул с подоконника и, не дожидаясь ответа, растворился в тенях лестничного пролета, оставив Уэнсдей одну в холодном коридоре.

Корни ненависти

В комнате было тихо, если не считать ритмичного сопения Энид, которая, вымотавшись за день, уснула прямо поверх своего радужного пледа. Уэнсдей села за печатную машинку. Металлический лязг клавиш в ночной тишине звучал как выстрелы, но это был единственный звук, который помогал ей упорядочить мысли.

«Истина подобна паразиту: она процветает в темноте и питается плотью тех, кто пытается её скрыть. Поместье Гейтсов не было концом. Оно было лишь эхом старого проклятия. Блэк говорит о начале. Но где заканчивается легинда и начинается история?»

Уэнсдей остановилась. Её взгляд упала на царапину на руке — след от колючек в лесу Гейтсов. Слова Блэка о «начале» пульсировали в голове в такт боли. Она понимала, что искать ответы в современных архивах бесполезно — Уимс и шериф Галпин слишком хорошо умеют переписывать настоящее. Чтобы понять, почему Хайд вернулся именно сейчас, ей нужно было заглянуть в глаза самой истории.

Она медленно встала и подостала из-под кровати старую шкатулку. Вещь, который до этого имитировал спячку на тумбочке, мгновенно ожил и вопросительно забарабанил пальцами по дереву.

— Не сейчас, Вещь. Мне нужно сосредоточиться, — шепотом осекла его Уэнсдей. — Энид спит слишком чутко, а Гуди не любит свидетелей.

Она расставила на полу четыре черные свечи. В центре круга Уэнсдей положила старый амулет, который когда-то принадлежал её предку. Свет пламени задрожал, отбрасывая на стены длинные, ломаные тени. Уэнсдей опустилась на колени, закрыла глаза и приложила ладони к холодному полу.

— Гуди Аддамс, — произнесла она, и её голос словно стал глубже, резонируя с самой пустотой комнаты. — Ты видела, как этот город был построен на крови. Ты видела лицо того, кто приручил зверя в первый раз. Мне нужно знать правду о корнях. Проявись.

Воздух в комнате внезапно стал ледяным. Пламя свечей вытянулось вверх, окрасившись в мертвенно-бледный, почти серый цвет. Пространство вокруг Уэнсдей начало искажаться, словно комната «Невермора» растворялась в густом, пахнущем костром тумане прошлого.

— Ты слишком долго ждала, Уэнсдей... — прошелестел голос, который казался шепотом самого ветра.

Перед ней, сотканая из серого дыма и теней, начала проявляться фигура Гуди. Её лицо было таким же бледным и непроницаемым, как у самой Уэнсдей, но в глазах горел огонь фанатизма и вековой скорби.

— Ты хочешь знать, на чем стоит этот город? — голос Гуди стал сухим, как треск горящих поленьев. — Смотри, Уэнсдей. Смотри, как рождался Иерихон.

Гуди коснулась лба Уэнсдей ледяными пальцами, и реальность комнаты окончательно разлетелась вдребезги.

________________________________________

Уэнсдей захлебнулась от внезапного запаха гари и сырого мяса. Она больше не была в «Неверморе». Она стояла посреди грязной площади поселения, которого нет на картах. Вокруг бушевала ночь, освещенная факелами в руках людей с безумными глазами.

В центре стоял Джозеф Крекстоун. Он не выглядел как благородный основатель с памятников. Это был высокий, иссохший человек с лицом, застывшим в гримасе религиозного экстаза. Он указывал своим кованым посохом на крепкий деревянный дом собраний.

— Избавьте землю от скверны! — взревел он, и его голос перекрыл крики ужаса, доносившиеся из-за запертых дверей дома. — То, что нельзя подчинить, должно быть предано огню!

Уэнсдей видела, как преспешники Крекстоуна — предки тех, кто сегодня ходит по улицам Иерихона — подпирали двери дома тяжелыми бревнами. Изнутри доносился нечеловеческий вопль. Это были крики изгоев: оборотней, которые не успели обратиться, сирен с иссушенными глотками, и простых людей, которые просто были «другими».

Они не нападали на город. Они просто жили на этой земле веками, пока Крекстоуну не понадобились их поля и леса.

— Пожалуйста! Там дети! — женский голос сорвался на хрип, когда в окно дома ударил первый факел.

Огонь вспыхнул мгновенно. Дерево, сухое от жажды и ненависти, жадно поглощало жизни. Уэнсдей видела бледные ладони, бьющиеся в крохотные заколоченные окна. Она слышала, как ногти скребут по дереву в отчаянной попытке спастись, пока пламя не превращало их в пепел.

Крекстоун стоял в паре метров от костра из живых людей, и на его лице отражалось зарево. Он улыбался. Для него это не было убийством — это была инвентаризация имущества. С каждым криком, затихающим в огне, эта земля официально становилась его собственностью.

— Они не воевали с ним, Уэнсдей, — прошептала Гуди, стоявшая рядом с ней посреди этого ада. — Они просто владели тем, что он хотел забрать. Он не защищал город. Он строил его на фундаменте из обугленных костей тех, кто был здесь до него.

Картинка начала стремительно меняться. Уэнсдей увидела, как на пепелище дома собраний, прямо на слое серой пыли, Крекстоун закладывает первый камень будущей ратуши.

— Весь Иерихон — это одна большая братская могила, — голос Гуди задрожал от ярости. — И Хайд — это не просто монстр. Это месть, которую эта земля вынашивала четыре сотни лет. Кровь Гейтсов и кровь Крекстоуна — это одна и та же ядовитая река. Они не борются со злом. Они и есть зло, которое решило, что имеет право на власть.

Видение начало тускнеть. Последнее, что увидела Уэнсдей перед тем, как вернуться в реальность, — это лицо маленькой девочки-изгоя в окне горящего дома. Её глаза были точь-в-точь как у Уэнсдей.

________________________________________

Уэнсдей резко открыла глаза. Свечи догорели, оставив после себя лишь едкий дым. Она тяжело дышала, а её ладони, прижатые к полу, казались обожженными, хотя на них не было ни следа.

— Теперь ты понимаешь? — эхо голоса Гуди еще вибрировало в углах комнаты. — Начало — это не подвиг. Начало — это кража.

Уэнсдей медленно поднялась. Вещь испуганно забился под подушку, чувствуя исходящую от неё ледяную ярость. Теперь она знала. Блэк был прав. Чтобы победить монстра, ей нужно было перестать играть по правилам города, который был построен на пепле её предков.

________________________________________

Когда видение окончательно рассеялось, Уэнсдей еще долго сидела на полу, глядя в одну точку. В её глазах всё еще плясало зарево того пожара. Энид, проснувшаяся от резкого запаха гари, вскочила на кровати, испуганно хлопая глазами.

— Уэнсдей! Ты что, вызвала демона? Тут пахнет так, будто кто-то поджег склад со старыми шинами!

Уэнсдей медленно повернула голову. Её лицо было бледнее обычного, а голос звучал как скрип могильной плиты.

— Хуже, Энид. Я видела правду. Иерихон не просто город с плохой историей. Это памятник массовому убийству, которое Крекстоун назвал «освоением земель».

Она вкратце пересказала Энид то, что видела: крики в доме собраний, Крекстоуна, попирающего прах изгоев, и ту ледяную расчетливость, с которой закладывались камни города. Энид слушала, прижав ладони к лицу. Её обычно яркий мир трещал по швам.

— Но... если всё так, то почему Блэк отправил тебя именно туда? — прошептала Энид. — Откуда он вообще знает о Гуди и о том, что случилось на самом деле? Он же новенький!

— Блэк играет в свою игру, — отрезала Уэнсдей. — И пока я не пойму, на чьей он стороне, мы будем молчать. Ни слова Бьянке, ни слова остальным. Пока что.

Следующий день в «Неверморе» превратился в тягучую пытку. Школьная рутина поглощала всех: уроки истории, на которых профессор продолжал вещать о «дружбе народов», казались Уэнсдей изощренным издевательством. Она ловила себя на том, что постоянно ищет взглядом Александра Блэка.

Блэк сидел на задней парте, подперев голову рукой, и лениво листал учебник. На его лице не было ни тени волнения. Он выглядел как человек, который бросил спичку в стог сена и теперь с интересом наблюдает за дымом.

Сразу после уроков, когда до комендантского часа оставалось совсем немного времени, Уэнсдей перехватила Ксавье в коридоре.

— Собирай «Беладонну». Сейчас. У нас есть сорок минут до того, как Уимс начнет обход. Встретимся в старой мастерской. Мне нужно рассказать то, что изменит всё.

Ксавье кивнул, хотя его взгляд нервно метнулся к камере наблюдения в конце коридора. Но не успела Уэнсдей сделать и шага в сторону мастерской, как за её спиной раздался мелодичный, но ледяной голос:

— Мисс Аддамс, задержитесь.

Лариса Уимс стояла у окна, её величественный силуэт в сером костюме казался частью каменной кладки школы. Ксавье поспешно скрылся, оставив их наедине.

— Вы кажетесь... взволнованной, Уэнсдей, — произнесла директор, подходя ближе. — Ваша подозрительность сегодня достигла пика. Что вы пытаетесь выкопать в этом саду, где растут только сорняки?

Уэнсдей не стала юлить. Она посмотрела Уимс прямо в глаза.

— Я видела видение Гуди Аддамс. Я видела дом собраний и то, как Джозеф Крекстоун сжигал изгоев заживо, чтобы украсть их землю. Иерихон построен на костях, директор. А вы продолжаете улыбаться шерифу и пить латте в городе, который был основан на крови моих предков.

Уимс не вздрогнула. Она лишь тяжело вздохнула и посмотрела в окно на огни Иерихона.

— Ты думаешь, я этого не знаю, Уэнсдей? Я директор школы для изгоев. Я знаю историю каждой пяди этой земли лучше, чем ты когда-либо сможешь себе представить. Но мир — это не черно-белая гравюра.

— Вы знали, что он убийца, и всё равно возлагаете цветы к его памятнику? — голос Уэнсдей сочился презрением.

— Времена меняются, Уэнсдей, — Уимс повернулась к ней, и в её взгляде мелькнула сталь. — Мы научились сосуществовать. Мы строим мосты, а не сжигаем их. Нельзя жить прошлым, когда на кону будущее целого поколения изгоев. Нормалы изменились, и мы тоже.

— Времена, может, и меняются, — Уэнсдей сделала шаг к двери. — Но только не для меня. Я не умею прощать тех, кто не просит прощения. И Хайд, который бродит в лесу — это доказательство того, что ваше «сосуществование» — лишь временное перемирие перед финальной битвой.

Уимс промолчала, но её пальцы, сжимавшие край подоконника, заметно побелели. Уэнсдей резко развернулась и направилась в мастерскую, где её уже ждали запертые двери и тени прошлого.

________________________________________

Яд в корнях

Мастерская Ксавье встретила их запахом скипидара, засохшей крови и старой бумаги. Когда «Беладонна» вошла внутрь, по рядам членов клуба пронесся вздох ужаса. Это место больше не напоминало студию художника; оно походило на комнату пыток или логово безумца.

Повсюду — на мольбертах, прислоненных к стенам холстах и даже на клочках газет — были изображены фрагменты Хайда. Огромные, выпученные глаза, которые, казалось, следили за каждым; когти, разрывающие плоть; и пасть, с которой капала густая, черная слюна. Другие члены клуба еще не видели этих жутких рисунков, и теперь они стояли как в комнате страха, не смея пошевелиться.

Энид вцепилась в руку Аякса так сильно, что тот вскрикнул, а Вещь, сидевший на плече Уэнсдей, нервно перебирал пальцами, словно пытаясь закрыть глаза.

Когда Уэнсдей закончила свой рассказ о кровавом начале Иерихона, тишина в мастерской стала осязаемой.

— Это... это меняет всё, — первой нарушила молчание Бьянка. Она выглядела ошеломленной, её гордое лицо на мгновение утратило свою непроницаемость. — Мы всегда считали Гейтсов просто фанатиками, а Крекстоуна — строгим основателем. Но если он был мясником...

Она тряхнула головой, пытаясь вернуть самообладание, и обвела рукой пугающие рисунки Ксавье.

— Но, Уэнсдей, это всё равно дела четырехсотлетней давности. Крекстоун давно превратился в пыль в своем склепе. Гейтсы вымерли. Иерихон сегодня — это просто скучный город с туристами. Какое это имеет отношение к Хайду?

Уэнсдей медленно повернула голову в сторону тени у входа, где, прислонившись к косяку, стоял Александр Блэк. Он всё это время не произнес ни слова, лишь лениво вращал в пальцах свою неизменную антикварную монету.

— Самое загадочное здесь, Бьянка, это не моё видение, — произнесла Уэнсдей, не сводя глаз с Блэка. — А то, что именно Блэк посоветовал мне вернуться в начало. Он знал, что я там увижу.

Все взгляды мгновенно переместились на него. Блэк даже не вздрогнул. Он медленно оттолкнулся от стены и вышел на середину круга, в тусклый свет фонаря. Его движения были тягучими, а лицо — пугающе спокойным.

— Удивлены? — его голос прозвучал низко, разрезая тишину, как острый скальпель. — Не стоит. История — это не то, что написано в позолоченных учебниках Уимс. Это то, что остается в крови и в архивах, которые не предназначены для глаз простых смертных. Скажем так... я имел доступ к записям, которые не успели сжечь преспешники Крекстоуна.

Он замолчал, обводя изумленных членов «Беладонны» долгим, гипнотическим взглядом.

— Вы зря считаете свой клуб просто кучкой подростков в плащах, — Блэк остановился перед Уэнсдей. — «Беладонна» всегда была мощным оружием. Вы названы в честь яда не ради красоты. Именно экстрактом этой травы Гуди Аддамс отравила Крекстоуна, когда его фанатизм стал угрозой для самого мироздания. «Невермору» нужен этот клуб.

Он направился к выходу, двигаясь так плавно, словно не касался пола. У самой двери он остановился. В мастерской стало так холодно, что дыхание Энид превратилось в белый пар.

— И мой вам совет: рассчитывайте только на себя. Ни Уимс, ни шериф, ни ваши родители не помогут вам, когда пелена падет.

Он сделал еще одну мучительную паузу, глядя на бледный диск луны в окне.

— Поторопитесь... Кровавая луна уже близко. А она не терпит долгов по крови.

С этими словами он бесшумно растворился в темноте коридора, оставив всех в состоянии полного оцепенения. Энид шмыгнула носом и плотнее прижалась к Уэнсдей. Вещь на плече Уэнсдей мелко дрожал.

После того как шаги Блэка затихли в пустом коридоре, в мастерской воцарилась мертвая тишина. Никто не решался пошевелиться. Взгляд каждого невольно прикипел к окну, где за рваными тучами скрывался бледный диск луны, которой через три дня предстояло окраситься в цвет запекшейся крови.

— Три дня... — едва слышно прошептал Аякс, поправляя сползающую шапку. Его голос сорвался. — Он сказал это так, будто... будто мы уже проиграли.

Бьянка, всегда такая уверенная и статная, сейчас выглядела потерянной. Она обвела взглядом жуткие рисунки Хайда, словно видела их впервые.

— Кто он вообще такой? — она повернулась к Уэнсдей, и в её глазах вспыхнул гнев, за которым скрывался страх. — Откуда он вообще здесь взялся? Он знает про Гуди, знает про яд, знает про архивы... Откуда у обычного новичка такие знания?

— Блэк настолько же «обычный», насколько я — оптимистка, — отрезала Уэнсдей, хотя внутри неё холодные слова Александра всё еще отдавались эхом. — Но он прав в одном: мы одни. Уимс выбрала молчание. Шериф выбрал слепоту. У нас осталось семьдесят два часа до того, как долги по крови потребуют оплаты.

Энид вздрогнула и крепче прижала к себе Вещь, который перебрался с плеча Уэнсдей в её пушистые объятия, ища утешения.

— Нам пора, — глухо сказал Ксавье, гася фонарь на полу. — Если нас поймают здесь после всего, что наговорила Уимс, нас исключат до того, как взойдет эта чертова луна.

Они выходили из мастерской по одному, стараясь не смотреть на искаженные яростью лица монстров на холстах. Тревога, посеянная Блэком, росла с каждой секундой, заполняя легкие, словно тот самый пепел из видения Уэнсдей.

Когда последняя дверь закрылась и ключ повернулся в замке, школа погрузилась в тяжелый, нездоровый сон. Но Уэнсдей, шагая по темному коридору в свою комнату, знала: этой ночью никто из них не уснет. Иерихон ждал своего часа. А Блэк, где бы он ни находился сейчас, наверняка наблюдал за тем, как запущенный им механизм начинает обратный отсчет.

________________________________________

В ожидании затмения

До кровавой луны оставалось семьдесят два часа. Это время в «Неверморе» ощущалось не как череда минут, а как вязкий, удушливый кисель, заполнивший коридоры академии. Воздух сделался тяжелым, наэлектризованным, словно сама земля под фундаментом школы предчувствовала скорое осквернение.

Члены общества «Белладонна» двигались по школе подобно теням. После официального запрета на любые встречи страх разобщил их еще сильнее. Подростки, считавшие себя элитой изгоев, теперь выглядели как загнанные звери. Они переглядывались в столовой или в пролетах готических лестниц, и в этих взглядах читался один и тот же немой вопрос: «Кто из нас станет следующим?». Напряжение достигло такого предела, что любой резкий звук — хлопок двери или падение книги — заставлял их вздрагивать, хвататься за амулеты или непроизвольно выпускать когти.

Александр Блэк на этом фоне казался пугающей аномалией. После того рокового разговора в мастерской Ксавье он вел себя так, словно между ними не было произнесено ни слова об угрозах и крови. Его лицо оставалось безупречной фарфоровой маской. Он всё так же идеально завязывал галстук, вежливо улыбался учителям и обсуждал тонкости алхимии на уроках, демонстрируя тошнотворное хладнокровие. Эта его нормальность в условиях надвигающейся катастрофы казалась Уэнсдей самой извращенной формой безумия.

Сама же Уэнсдей превратила каждую свободную минуту в крестовый поход против неизвестности. В готическом полумраке своей комнаты, пока Энид беспокойно металась во сне, она вновь и вновь штудировала дневник Натаниэля. Пальцы в черных перчатках бережно и яростно касались пожелтевших страниц. Она буквально выпивала глазами записи о Хайдах — о их нестабильности, о хозяинах, о генетических триггерах. Но буквы оставались лишь буквами. Натаниэль был подробен в описании монстров, но нем как могила в том, что касалось нынешнего врага.

— Ничего, — шептала она в пустоту, и её голос напоминал шелест сухой листвы. — Должно быть хоть что-то...

Откладывая дневник, она брала в руки старый рисунок с предсказанием. Её взгляд, острый, как скальпель патологоанатома, впивался в каждую линию, в каждую пятнышко туши. Она искала новую деталь, скрытый шифр, случайный мазок, который мог бы пролить свет на личность «кукловода». Но рисунок молчал, сохраняя свою зловещую неподвижность.

Единственным ответом на её поиски были новые работы Ксавье. Его мастерская превратилась в галерею одного кошмара. На каждом холсте, на каждом обрывке бумаги теперь горел «Невермор». Ксавье рисовал одержимо, до кровавых мозолей на пальцах. Оранжевое пламя на его картинах казалось живым; оно пожирало знакомые шпили, слизывало горгулий с крыш и окрашивало небо в цвет запекшейся крови. Глядя на эти рисунки, Уэнсдей понимала: предсказание уже не просто близко — оно дышит им в затылок.

Часы на башне пробили полночь. Осталось два дня.

________________________________________

За двадцать четыре часа до того, как луна должна была окраситься в багровый, «Невермор» превратился в декорацию к пышному и жуткому спектаклю. Директор Уимс, в попытке подавить нарастающую среди учеников истерию, объявила о проведении бала-маскарада «В ожидании затмения».

Подготовка шла с лихорадочным размахом. Стены актового зала драпировали тяжелым черным бархатом, из подвалов доставали старинную кованую мебель, а по коридорам разносился густой запах ладана и дорогого парфюма. Ученики, скрывая дрожащие руки, полировали маски — фарфоровые лица лисиц, воронов и химер должны были спрятать их собственный страх. Но за этим фасадом праздника скрывалась иная, более мрачная логика подготовки.

В северном крыле, вдали от танцевальной залы, рабочие под присмотром учителей укрепляли тяжелые стальные клетки для оборотней. В воздухе здесь стоял едкий запах звериного пота и сырого железа. Эти засовы и решетки были единственным, что отделяло цивилизованную школу от хаоса: в полночь, когда Кровавая луна достигнет зенита, запертые там студенты обратятся в диких зверей. Их заунывный, раздирающий душу вой должен был стать фоновым аккомпанементом для оркестра, играющего вальс — жуткое напоминание о том, что под маской каждого в «Неверморе» живет монстр.

Уэнсдей, раздраженная этим пиром во время чумы, решилась на разговор с директором. Кабинет Ларисы Уимс встретил её привычным уютом и тихим тиканьем напольных часов, которые теперь звучали как часовой механизм бомбы.

— Директор, вы должны это увидеть, — без лишних вступлений произнесла Уэнсдей, с глухим стуком положив на полированный стол старый рисунок с предсказанием.

Уимс, чей облик оставался безупречным, несмотря на тени усталости под глазами, медленно надела очки. Она долго изучала пожелтевшую бумагу, на которой была запечатлена гибель школы.

— Похоже, этому рисунку много лет, Уэнсдей, — спокойно произнесла она, отодвигая лист. — История «Невермора» полна мрачных пророчеств, которые так и не сбылись. Это лишь отголосок прошлого, старая страшилка.

— Это не прошлое, это наш завтрашний вечер, — отрезала Уэнсдей. — Кровавая луна станет триггером.

— Все улики, — мягко перебила её Уимс, — указывают на то, что школа находится под усиленной охраной полиции. Шериф Галпин выставил патрули по периметру, а клетки для обращенных проверены дважды. Мы приняли все меры. Ваши опасения, Уэнсдей — это пустая трата времени.

Уэнсдей открыла рот, чтобы произнести имя Александра Блэка. Она хотела рассказать о его пугающих знаниях и о том, как он манипулирует «Белладонной». Но, взглянув на безмятежное лицо Уимс, она осеклась. Для директора Блэк был лишь прилежным, вежливым студентом, идеально вписавшимся в коллектив. Сообщить о своих подозрениях сейчас — значило выгладить параноичкой, ищущей врагов там, где их «нет».

— Что-то еще? — спросила Уимс.

— Нет, — сухо ответила Уэнсдей, забирая рисунок. — Надеюсь, ваши патрули и стальные решетки справятся с тем, что придет завтра.

Выйдя из кабинета, она почувствовала, как внутри закипает холодная ярость. Школа готовилась к празднику, проверяя крепость клеток и блеск украшений, в то время как настоящий кукловод, возможно, уже стоял за их спинами, примеряя самую убедительную маску из всех. Уэнсдей поняла: спасение «Невермора» — это задача, которую ей придется решать в одиночку, под звуки оркестра и далекий вой сородичей Энид, запертых в подземельях.

Зал «Невермора» было не узнать. С потолка свисали каскады черного кружева, имитирующие паутину, а тысячи парящих свечей отражались в масках гостей, превращая толпу в море застывших лиц. Оркестр играл минорный вальс — тягучий и тревожный. Но за этой готической эстетикой скрывалась первобытная паника.

Члены общества «Белладонна» больше не пытались казаться хозяевами школы. Они кучковались в самом темном углу зала, держась так плотно друг к другу, словно физический контакт мог защитить их от проклятия. Бьянка постоянно поправляла маску сирены, её пальцы дрожали. Они не танцевали; они ждали удара, и их напряжение ощущалось почти физически — как запах озона перед грозой.

— Это несправедливо, Уэнсдей, — прошептала Энид, поправляя свои розовые меховые ушки, которые сегодня выглядели жалко. Её глаза были на мокром месте. — Директор Уимс уже подготовила для меня клетку в подземелье. Сказала, что если я почувствую хоть малейшее приближение трансформации, меня отведут туда... под замок. Но я ничего не чувствую! Луна скоро взойдет, а я всё еще просто девчонка в дурацком костюме.

Уэнсдей не слушала её. Её взгляд был прикован к Александру Блэку. Он был единственным, кто по-настоящему наслаждался вечером. В костюме эпохи Регентства и простой черной полумаске он непринужденно потягивал пунш, ведя светскую беседу с учителями. Его спокойствие было оскорбительным. За окнами школы, в лесной чаще, мелькали лучи фонарей — патрули шерифа и лай полицейских собак создавали иллюзию безопасности, в которую Уэнсдей не верила ни на секунду.

До полуночи оставалось два часа.

— Мисс Аддамс? — тихий, вкрадчивый голос заставил Уэнсдей обернуться.

Мэрилин Торнхилл выглядела предельно встревоженной. Она приподняла край своей маски, украшенной засушенными соцветиями, и поправила очки. Её руки, сжимавшие маленький садовый фонарь, заметно подрагивали.

— Уэнсдей, как хорошо, что я вас нашла. Я была в дальней теплице... проверяла состояние плотоядных лиан перед заморозками, и заметила там кое-что пугающее. Кто-то оставил книгу на алтаре из корней. Она выглядит очень старой, и, признаться, я побоялась прикасаться к ней одна. Мне показалось, на обложке вытиснен фамильный герб Аддамсов.

Уэнсдей замерла. Рациональная часть её мозга советовала не покидать здание, но упоминание о книге с фамильным гербом в момент, когда дневник Натаниэля завел её в тупик, подействовало как идеальный крючок.

— Ведите, — коротко бросила Уэнсдей.

Они вышли через боковую дверь и поспешили по темным дорожкам к оранжерейному комплексу. Теплица стояла поодаль, окутанная ночным туманом, её стеклянные панели тускло отблескивали в свете далеких прожекторов полиции. Внутри было душно и влажно. Воздух был пропитан тяжелым, сладковатым ароматом тропических цветов и влажной земли. Длинные тени от причудливых листьев монстер и кактусов изгибались на стенах, словно живые существа. Здесь их никто не мог увидеть — густая растительность надежно скрывала их от взглядов патрульных.

— Она там, за зарослями аконита, — прошептала Торнхилл, указывая вглубь теплицы, где свет её фонаря выхватывал лишь густую зелень.

Уэнсдей прошла вперед, её взгляд шарил по полкам с горшками в поисках обещанного артефакта. Она на секунду задержалась у старого верстака, пытаясь рассмотреть что-то во тьме, и в этот краткий миг тишину оранжереи разорвал резкий свист.

Торнхилл, чья робость мгновенно испарилась, с неожиданной, хищной силой замахнулась тяжелым металлическим предметом. Удар пришелся точно в затылок.

Мир Уэнсдей мгновенно схлопнулся до одной ослепительно-белой вспышки боли, которая тут же поглотила тьма. Ноги подкосились, и она рухнула на кафельный пол, едва не задев горшки с ядовитыми спорами. Последним, что она почувствовала перед тем, как окончательно лишиться чувств, был запах вербены и сухое, торжествующее дыхание над самым ухом.

— Ключ найден, — произнес голос Торнхилл, в котором больше не осталось ни капли доброты. — Наступает время великого пробуждения.

В плену у прошлого

Уэнсдей пришла в себя от резкого, металлического вкуса крови во рту. Голова раскалывалась, а затылок, куда пришелся удар тяжелым фонарем, пульсировал тупой болью. Когда зрение прояснилось, она поняла, что находится в самом сердце склепа Крэкстоуна.

Она была прикована к сырой каменной стене тяжелыми кандалами из холодного железа. Цепи неприятно обжигали кожу, блокируя любую возможность сосредоточиться на видениях. Багровый свет Кровавой Луны просачивался сквозь круглое отверстие в потолке, заливая пол склепа цветом сырого мяса.

Прямо перед ней стояла Мэрилин Торнхилл. Она больше не была той невзрачной учительницей ботаники. Её лицо, искаженное триумфом, казалось маской безумия под светом черных свечей. Рядом, как верный пес, замер Тайлер. Его взгляд был направлен в пустоту, но кулаки судорожно сжимались.

— Наконец-то ты проснулась, — Торнхилл обернулась, и её очки блеснули алым в полумраке. — Я уж испугалась, что приложила тебя слишком сильно там, в теплице. Было бы обидно, если бы ты проспала свое главное предназначение.

— Значит, это всё-таки вы, — голос Уэнсдей был хриплым, но ровным. — Учительница ботаники с комплексом мессии и тяжелой рукой.

Торнхилл разразилась резким, сухим смехом, который эхом отразился от сводов.

— Ты даже не представляешь, сколько терпения мне стоило это амплуа, — она подошла ближе, и её голос стал ядовитым. — Мэрилин Торнхилл... Какое скучное имя я себе выбрала, чтобы стереть Лорел Гейтс из памяти этого города. Я вернулась в Джерико, чтобы закончить то, что не успели мои предки. И первым делом я нашла его.

Она кивнула на Тайлера. Тот даже не вздрогнул.

— Я знала, кем была его мать. Франсуаза была Хайдом, запертым в теле несчастной женщины, которую этот город и эта школа довели до безумия. Я пробудила Тайлера. Я стала его хозяином. И по моему приказу он нападал на каждого, кто стоял у меня на пути. Это я заставила старого коронера покончить с собой — он хранил тайну смерти моего брата Гаррета слишком долго. Я хотела, чтобы перед смертью он оставил «улики», которые окончательно уничтожат твоего отца. Гомес Аддамс убил моего брата, и я позаботилась о том, чтобы тень этого преступления преследовала вашу семью до самого конца. О, а бедняжка Юджин... — она коротко и злобно рассмеялась. — Ха-ха! Ему просто повезло, что Тайлер не довел дело до конца. Каждая жертва была лишь шагом к этой ночи.

Торнхилл подошла к Уэнсдей вплотную, приподнимая её лицо за подбородок лезвием ритуального ножа.

— Твоя прародительница, Гуди Аддамс, не просто убила Джозефа Крэкстоуна. Она была настолько полна ненависти, что прокляла саму его душу, запечатав её в этом склепе своей кровью. Она создала замок, который не под силу взломать ни времени, ни магии... Но она совершила ошибку. Она оставила Ключ.

Торнхилл безумно улыбнулась, и её глаза за стеклами очков расширились.

— Ты и есть этот Ключ, Уэнсдей. Кровь Аддамса создала это проклятие, и только кровь Аддамса может его снять. Ты — живая отмычка от вечности. Ты сама привела меня сюда, распутывая ниточки, которые я так заботливо для тебя разложила.

Она занесла нож над ладонью Уэнсдей.

— Сейчас я пролью твою кровь на его кости. Проклятие Гуди падет, и Джозеф Крэкстоун вернется, чтобы выжечь «Невермор» до основания. Воскрешение начинается!

________________________________________

Торнхилл с силой полоснула лезвием по ладони Уэнсдей. Кровь — густая и темная, как сама ночь — закапала на каменную крышку саркофага. Как только первые капли коснулись рун, склеп ответил низким, утробным гулом, от которого завибрировали кости в грудной клетке.

— Свершилось! — выдохнула Торнхилл, отступая назад с безумным восторгом в глазах.

Тяжелая крышка саркофага взорвалась изнутри, превратившись в облако едкой, серой пыли, пахнущей могильным холодом и старой медью. Из этого тумана медленно поднялась высокая, иссохшая фигура.

Это был Джозеф Крэкстоун. Его кожа, серая и натянутая, словно пергамент, едва скрывала острые углы черепа. Глаза, провалившиеся глубоко в глазницы, вспыхнули ядовитым, инфернально-голубым пламенем. Он сделал вдох — первый за сотни лет — и этот звук напомнил шелест сухих листьев на могиле.

— Мой господин... — Торнхилл рухнула на колени, склонив голову так низко, что её очки почти коснулись грязного пола. — Я вернула вас! Мир снова во тьме, изгои заполонили наши земли... Очистите их!

Крэкстоун не ответил. Его внимание было приковано к фигуре, прикованной к стене. Он медленно, с хрустом суставов, повернул голову к Уэнсдей. Тяжелый посох с острым наконечником материализовался в его руке, высекая искры из камня при каждом ударе о пол.

Он подошел к ней вплотную. Уэнсдей почувствовала, как от него исходит невыносимый холод, а запах гари забивает легкие. Крэкстоун поднял посох, и его острое навершие замерло в миллиметре от её горла. Уэнсдей не отвела взгляда, глядя прямо в пылающие бездны его глаз.

— Аддамс... — прошипел он, и этот голос казался эхом из самой преисподней. — Я чувствую в твоих жилах яд той ведьмы, что заперла меня в этой гнилой яме. Гуди... Ты пахнешь её проклятием.

Торнхилл, заметив его жест, подобострастно зашептала:

— Убейте её, господин! Прервите этот род прямо сейчас!

Крэкстоун замер. Медленная, жуткая улыбка искривила его высохшие губы, обнажая зубы, похожие на обломки надгробий. Он медленно отвел посох от её горла.

— Нет, — прохрипел он, и его голос зазвучал с новой, пугающей силой. — Смерть — это дар, которого ты не заслуживаешь, отродье ведьмы. Убить тебя сейчас — значит проявить милосердие.

Он схватил Уэнсдей за подбородок своими ледяными, костлявыми пальцами и с силой повернул её голову в сторону узкого окна-бойницы, через которое виднелись освещенные башни Академии «Невермор».

— Ты будешь жить, — его ногти впились в её кожу. — Ты будешь висеть в этих цепях и смотреть, как небо над твоим домом станет черным от копоти. Ты увидишь, как пламя пожирает твоих друзей, как их крики захлебываются в дыму. Я выжгу это гнездо греха до самого основания, Аддамс. Я уничтожу твой мир, растопчу всё, что тебе дорого, и только когда последняя искра жизни угаснет в этой долине... я вернусь за тобой.

Он отшвырнул её голову и выпрямился, возвышаясь над ней, как тень самого рока.

— Ты сгниешь здесь в одиночестве, зная, что именно твоя кровь стала ключом к их гибели. Это — истинная кара для твоего рода.

Крэкстоун развернулся и, не оглядываясь, направился к выходу из склепа. Каждый его шаг оставлял на камне черные, обугленные следы.

— За мной! — приказал он Торнхилл и Тайлеру, чей взгляд оставался пустым и преданным.

Торнхилл, бросив на Уэнсдей взгляд, полный ядовитого торжества, поспешила вслед за своим кумиром. Дверь склепа захлопнулась с тяжелым, окончательным грохотом, оставив Уэнсдей в удушающей темноте, где лишь капли её крови на обломках саркофага продолжали мерцать призрачным, алым светом.

Тьма в склепе была не просто отсутствием света — она казалась осязаемой, тяжелой, как могильная плита. Уэнсдей висела на цепях, чувствуя, как с каждой каплей крови, падающей из разрезанной ладони, из неё уходит жизнь. Холодное железо кандалов высасывало остатки сил, а эхо шагов Крэкстоуна всё ещё звенело в ушах, напоминая о его обещании сжечь всё, что ей дорого.

— Неужели это всё? — прошептала она, и её собственный голос показался ей чужим, безжизненным.

Вдруг алое мерцание на обломках саркофага усилилось. Кровь Аддамсов, пролитая на камни, начала пульсировать. Из теней, густых, как пролитые чернила, начала соткаться фигура. Она не шла — она проявлялась в пространстве, словно изображение на старой фотопластинке.

Белое платье, испачканное грязью и кровью веков, длинные светлые косы и взгляд, в котором застыла вековая скорбь и ярость. Гуди Аддамс стояла перед своей наследницей.

— Ты пришла позлорадствовать? — выдавила Уэнсдей, приподнимая голову. — Твой замок сломан. Ключ повернут.

— Я пришла закончить то, что начала триста лет назад, — голос Гуди звучал прямо в сознании Уэнсдей, вибрируя в самом позвоночнике. — Моя ненависть поддерживала мой дух, но она же стала моей тюрьмой. Крэкстоун — это чума, которую нельзя остановить сталью или обычными заклятиями.

Гуди подошла вплотную. От неё не пахло тленом — от неё веяло озоном и жженой травой. Она протянула призрачную руку и коснулась окровавленной ладони Уэнсдей. Боль мгновенно сменилась обжигающим жаром.

— Лишь на миг, чтобы исцелить то, что разрушено, и отдать тебе силу, которую я копила столетиями. Мой дух развеется, я стану частью тебя.

Гуди прижала свою ладонь к груди Уэнсдей. Склеп озарился ослепительной белой вспышкой. Уэнсдей выгнулась в кандалах, её глаза закатились, становясь абсолютно белыми, излучающими чистый свет. Она чувствовала, как по венам вместо крови течет жидкое пламя. Старые раны на затылке и ладони затянулись, оставляя лишь тонкие, едва заметные белые нити шрамов.

Железо кандалов жалобно заскрипело. Уэнсдей почувствовала, как внутри неё пробуждается что-то древнее и невероятно могущественное. Это была не просто магия — это была концентрированная воля её рода.

— Крэкстоун думал, что оставил тебя умирать в тени своего триумфа, — прошептал голос Гуди, затихая и растворяясь в разуме Уэнсдей. — Покажи ему, что тень Аддамсов куда длиннее, чем он мог себе представить. Бей в сердце, Уэнсдей. Только там его конец.

Цепи на запястьях Уэнсдей накалились добела и с грохотом лопнули, рассыпаясь искрами по полу. Она приземлилась на ноги бесшумно, несмотря на бальное платье, которое теперь было перепачкано в крови и пыли, но смотрелось на ней как боевое облачение.

Она выпрямилась, поправила воротник и посмотрела на выход. Где-то там, наверху, небо уже окрашивалось в оранжевый цвет пожара.

— Ты совершил ошибку, Джозеф, — произнесла она в пустоту склепа, и её голос прозвучал с пугающей глубиной. — Ты оставил меня в живых. И ты забыл, что Аддамсы никогда не приходят на бал без сюрпризов.

Уэнсдей зашагала к выходу, и тени в склепе послушно расступались перед ней, словно приветствуя свою новую королеву.

________________________________________

В главном зале «Невермора» бал был в самом разгаре. Музыка гремела, отражаясь от высоких сводов, а гирлянды заливали танцпол уютным светом. Ученики, еще не знающие, что их мир только что изменился, смеялись и танцевали. Энид, то и дело озираясь, пыталась найти в толпе Уэнсдей, чувствуя нарастающую тревогу.

Внезапно тяжелые дубовые двери, которые не могли открыть и десять человек, разлетелись в щепки, словно по ним ударили осадным тараном. Музыка оборвалась на высокой, визгливой ноте, оставив после себя оглушительный звон в ушах. В проеме, на фоне клокочущего ночного тумана и багровой, словно налитой кровью луны, застыл высокий силуэт.

— Мерзость... — пророкотал голос, от которого задрожали стекла в витражах.

Джозеф Крэкстоун шагнул в зал. За его спиной, как две зловещие тени, застыли Торнхилл и Тайлер. Ученики замерли в нелепых танцевальных позах. Кто-то нервно хихикнул, приняв это за эффектный перформанс, но смех захлебнулся, когда Крэкстоун с силой ударил посохом о паркет.

Из навершия вырвался столб ядовито-голубого пламени. Это не был обычный огонь — он двигался как живое, голодное существо. Пламя с яростным шипением метнулось к потолку, мгновенно слизывая атласные ленты и праздничные гирлянды. Сухая хвоя декораций вспыхнула за секунду, превращая зал в огненный мешок.

— Я видел это место в своих кошмарах, пока гнил во тьме! — прохрипел мертвец, и его глаза вспыхнули потусторонним светом. — Гнездо порока! Школа для демонов в человечьем обличье! Сегодня я стану вашим очищением!

Он двинулся вперед, и всё, чего касался его посох, превращалось в пепел. Столы с пуншем разлетались, жидкость вспыхивала синим пламенем, скамьи лопались от жара. Директор Уимс, сохраняя остатки ледяного достоинства, преградила ему путь.

— Остановитесь! Здесь дети! — выкрикнула она, вскидывая руки.

Крэкстоун лишь презрительно сузил глаза. Он едва заметно взмахнул рукой, и невидимая, чудовищная волна силы ударила Ларису Уимс в грудь. Директрису отбросило через половину зала, словно тряпичную куклу; она с глухим ударом врезалась в каменную стену и сползла на пол, оставаясь неподвижной.

— Вы называете это образованием? — Крэкстоун выжег на полу огромный дымящийся крест. — Я называю это заразой! И я вылечу этот город огнем!

Начался истинный хаос. Едкий дым застилал глаза, крики ужаса сливались в нестройный хор. Бьянка и Ксавье, оказавшись в самом центре ада, не поддались панике. Бьянка, перекрывая гул пожара своим властным голосом, указывала путь к боковым выходам, буквально выталкивая парализованных страхом учеников в темноту коридоров. Ксавье, задыхаясь от гари, бросился к заваленным проходам, голыми руками растаскивая пылающие обломки мебели, чтобы освободить путь младшекурсникам.

Торнхилл, чье лицо исказила гримаса экстаза, указала на них дрожащим пальцем:

— Тайлер, фас! Не дай им уйти! Смерть выродкам!

Тайлер уже не был человеком. Его тело сотрясали судороги, кости ломались и перестраивались с тошнотворным хрустом, разрывая одежду. Хайд издал утробный, лишенный всего человеческого рык и, пружинисто прыгнув через огонь, бросился прямо на Бьянку и Ксавье.

В другом конце зала, зажатые между стеной и стеной огня, находились Энид, Аякс и Вещь. Аякс отчаянно пытался закрыть Энид своим телом от летящих искр и обломков. Вещь, охваченный паникой, лихорадочно жестикулировал, указывая на Хайда, который уже занес когтистую лапу над упавшим Ксавье.

Энид видела, как монстр готовится растерзать её друзей. Ужас ледяными иглами прошил её насквозь, но когда Хайд издал победный клич, готовясь нанести удар, внутри неё что-то с треском лопнуло. Это была не просто паника — это была древняя, первобытная ярость крови. Вещь на мгновение крепко сжал её ладонь, словно передавая последнюю каплю решимости.

— НЕ ТРОГАЙ ИХ! — её крик перешел в надрывный, захлебывающийся вой.

Кровавая луна, светившая сквозь разбитые витражи, залила её фигуру багрянцем. Энид упала на четыре кости. Кожа на лице натянулась, обнажая клыки-кинжалы, а вместо пальцев выросли острые костяные лезвия. Спустя мгновение на месте хрупкой девушки стояла огромная серебристая волчица. Она прыгнула, пролетев сквозь пламя, и сбила Хайда с ног в тот самый миг, когда его когти были в миллиметре от горла Ксавье.

Два зверя сплелись в яростный клубок из мышц и шерсти. Круша остатки декораций, они с грохотом вылетели сквозь разбитое окно во внутренний двор, где их битва продолжилась под дождем из искр.

Крэкстоун лишь на мгновение обернулся на шум.

— Твари грызут друг друга... — прохрипел он, возвращая внимание к залу. — Пора заканчивать это!

Он поднял посох над головой. Всё пламя в зале, словно подчиняясь дирижеру, начало стекаться к нему, формируя над головой мертвеца колоссальный огненный шар, готовый испепелить всё живое в радиусе ста метров. Торнхилл торжествующе вскинула руки, ожидая финала.

В этот момент главные двери не просто разошлись — они медленно отступили под натиском тяжелого, иссиня-черного тумана. Холод, веющий от него, был настолько материальным, что ядовитое пламя Крэкстоуна начал жалобно шипеть и гаснуть.

На пороге стояла Уэнсдей. Её бальное платье было изорвано в клочья, лицо иссечено осколками и испачкано сажей, но она стояла прямо, как карающий меч. Вокруг её пальцев вились пульсирующие струйки черной энергии, а глаза превратились в два бездонных колодца тьмы. За её спиной в густых тенях на мгновение проявился силуэт Гуди Аддамс, сжимающей призрачный клинок.

— Ты опоздал со своим костром, Джозеф, — её голос был тихим, но он прорезал гул пожара, заставив Крэкстоуна вздрогнуть. — Времена инквизиции прошли. Теперь наступило моё время.

Крэкстоун медленно развернулся, его лицо перекосилось от ненависти.

— Аддамс... Ты должна была сгнить в кандалах вместе со своим проклятым родом.

Уэнсдей сделала шаг вперед. Там, где её подошвы касались пола, пламя мгновенно умирало, превращаясь в сверкающий иней.

— Ты забыл одно правило моей семьи, — она слегка наклонила голову набок, и в этом жесте было нечто нечеловеческое. — Мы никогда не умираем тогда, когда этого хочет кто-то другой.

Она резко вытянула руку вперед. Тени со всего зала, из каждого темного угла, начали стремительно стекаться к ней, сплетаясь и уплотняясь, пока в её ладони не сформировался длинный, тяжелый клинок из чистого, первородного мрака.

— Начнем наш танец заново? — спросила она.

Торнхилл в ужасе попятилась, осознав, что перед ними уже не школьница, а сама смерть, обретшая плоть. Финальная битва за «Невермор» началась.

________________________________________

Стеклянный дождь еще не успел осесть на землю, когда два зверя ударились о мерзлую почву внутреннего двора. Энид, в своей новой, серебристо-стальной шкуре, была воплощением лунного света, в то время как Хайд казался куском ожившей ночной грязи.

Они не просто дрались — они рвали друг друга. Хайд, обладая колоссальной физической силой, обрушил на волчицу удар, способный раздробить гранитный валом. Энид отлетела, пропахав боком гряду из камней, но тут же вскочила, издав звук, в котором не осталось ничего человеческого.

Из окон академии донесся многоголосый вой. Другие оборотни, запертые в своих комнатах и подвалах из-за полнолуния, чувствовали её ярость. Они бились в двери, царапали стены; академия буквально дрожала от их зова. Энид больше не была изгоем среди изгоев — она была вожаком, защищающим свою стаю.

Она прыгнула, метя в горло. Когтистые лапы Хайда сомкнулись на её ребрах, послышался сухой хруст, но Энид, не обращая внимания на боль, полоснула его по лицу. Чудовище взревело, отбросив её. В этот момент Хайд занес лапу для последнего удара, и Энид на мгновение замерла. Она посмотрела в эти огромные, выпученные глаза. В глубине этого безумия, за пеленой крови, на секунду промелькнул Тайлер — тот, кто приносил ей кофе и улыбался. Её лапа дрогнула.

— ЭНИД, СТОРОНИСЬ! — крик Аякса разрезал воздух.

Хайд уже начал движение, но Аякс, стоя на краю разбитого окна, резким движением сорвал свою шапку. Десятки змей на его голове зашипели, вытягиваясь в сторону монстра.

Взгляд Аякса встретился со взглядом Хайда. На глазах у Энид чудовище начало меняться. Коричневая шерсть покрылась серым налетом, яростный рык захлебнулся, превратившись в скрежет. Хайд застыл в нелепой, атакующей позе, превращаясь в гротескную статую. Энид тяжело дышала, глядя на каменное изваяние того, кого считала другом. Она коснулась носом холодной щеки Тайлера, и в её волчьих глазах отразилось понимание: всё, что было раньше, превратилось в прах.

Мрак против Инквизиции

Внутри зала воздух стал настолько плотным от магии, что обычным ученикам было трудно дышать. Уэнсдей двигалась не как человек, а как тень. Каждый взмах её клинка из первородного мрака оставлял в воздухе черные шлейфы, которые медленно разъедали саму реальность.

Крэкстоун был велик и страшен. Его посох изрыгал струи ядовитого огня, которые разбивались о невидимый щит, окружавший Уэнсдей.

— Ты лишь эхо! — гремел мертвец. — Ты — выродок, рожденный во грехе!

Ксавье, задыхаясь от дыма, понял, что Уэнсдей не может подойти достаточно близко. Крэкстоун восстанавливал свои раны мгновенно, подпитываясь страхом толпы. Торнхилл, стоявшая за его спиной, шептала заклинания, её глаза горели фанатичным безумием.

— Эй, фанатик! — выкрикнул Ксавье, выбегая из-за горящей колонны. В его руках был тяжелый канделябр. Он бросил его, целясь в голову мертвеца.

Крэкстоун отвлекся всего на долю секунды, взмахнув рукой, чтобы испепелить летящий предмет. Этой секунды Уэнсдей было достаточно. Она скользнула вперед, её подошвы выбивали иней на раскаленном паркете.

За её спиной, как величественная и страшная декорация, полностью проявился силуэт Гуди Аддамс. Призрачная рука предка легла на плечо Уэнсдей, направляя её удар.

Черный клинок вошел в грудь Крэкстоуна с тихим шипением. В ту же секунду Уэнсдей провернула рукоять.

— Времена меняются, Джозеф, — прошептала она ему на ухо. — Инквизиторы больше не жгут ведьм. Теперь ведьмы жгут вас.

Из раны Крэкстоуна вместо крови хлынул черный дым. Его тело начало осыпаться пеплом, а ядовитый огонь в зале мгновенно погас, сменившись ледяным холодом. Торнхилл вскрикнула, видя, как её идол рассыпается в ничто.

Бьянка, поддерживая едва живую директрису Уимс, вышла вперед. Её голос, наполненный силой сирены, заставил Торнхилл рухнуть на колени:

— Твой приговор вынесен, Мэрилин. Тишина.

В зале воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая только треском остывающих углей и тяжелым дыханием тех, кто выжил. Уэнсдей стояла посреди пепелища, её клинок медленно растворялся в воздухе, превращаясь в обычную тень у её ног. Она не праздновала победу. Она просто смотрела на свои руки, понимая, что сегодня в Неверморе родилось нечто гораздо более темное и могущественное, чем древний ужас.

________________________________________

Иней на обломках

Рассвет над «Невермором» не пришел триумфально. Небо просто медленно выцвело из угольно-черного в грязно-серое, обнажая скелет обгоревшей академии. Дым над главным залом перестал быть ядовито-синим и превратился в обычную сизую дымку, лениво ползущую к лесу.

Во внутреннем дворе было пугающе тихо. Энид сидела на разбитой каменной плиты, обхватив колени руками. Трансформация оставила её опустошенной: мышцы ныли так, словно их пропустили через мясорубку, а в голове всё еще стоял гул первобытной ярости. Она снова была человеком — хрупкой девушкой в разорванной одежде, — но взгляд её, направленный в пустоту, стал на десятилетие старше.

Аякс подошел к ней бесшумно. Он не решался заговорить, видя её оцепенение. Молча сняв свой школьный пиджак, он набросил его ей на плечи. Энид вздрогнула от тепла ткани, пахнущей пылью и Аяксом, и наконец подняла глаза.

— Он там... — хрипло произнесла она, кивнув в сторону серой статуи Хайда, застывшей в прыжке. — Он всё еще там, Аякс?

Аякс лишь крепче сжал её плечо, не находя слов. Для них обоих мир перестал быть местом, где зло можно просто победить и забыть.

Вдали послышался вой сирен — на этот раз настоящих, человеческих. Колонна полицейских машин и карет скорой помощи ворвалась на территорию школы, разрезая утренний туман сине-красными вспышками.

Шериф Галпин выскочил из первой машины еще до того, как она полностью остановилась. Его лицо, обычно суровое и обветренное, сейчас напоминало маску из воска. Он пробежал мимо санитаров, мимо растерянных учеников, прямо к эпицентру битвы во дворе.

Он замер перед каменным изваянием.

— Тайлер... — выдохнул он. Голос шерифа надломился, превратившись в старческий хрип. Он протянул руку, коснулся каменной щеки монстра, ища в этих чудовищных чертах своего сына. В этот момент закон и порядок, которые он олицетворял всю жизнь, рухнули. Он был не полицейским, а отцом, чей сын стал кошмаром и застыл в нем навсегда.

В это же время в разрушенном зале Уэнсдей стояла у окна, наблюдая за суетой внизу. Рядом послышались тяжелые, неровные шаги. Ксавье, прихрамывая и прижимая руку к перебинтованному боку, подошел к ней. Его рубашка была в пятнах сажи и засохшей крови, а в волосах застряла пыль от обвалившейся штукатурки.

— Ты всё-таки выжила, Аддамс, — тихо сказал Ксавье, останавливаясь рядом. — Хотя, признаться, в какой-то момент я уже начал прикидывать, какой памятник тебе подойдет больше.

Уэнсдей даже не повернулась, но уголок её губ дрогнул в едва заметном намеке на усмешку.

— Твои художественные таланты лучше потратить на что-то менее меланхоличное, Торп. Например, на новый забор.

— Значит, это конец? — Ксавье посмотрел на фургон, выезжающий за ворота.

— Конец — это лишь иллюзия для тех, кто боится продолжения.

Рядом с ней воздух внезапно потеплел. Уэнсдей не оборачивалась — она чувствовала присутствие Гуди Аддамс каждой клеткой кожи. Призрачная фигура предка теперь не выглядела пугающей. Напротив, Гуди казалась почти невесомой, сотканной из утреннего тумана.

— Мы сделали это, — едва слышно прошептала Уэнсдей.

Гуди подошла к ней и впервые положила руку на плечо наследницы. Это не было прикосновением холода — это было тепло завершенного долга. Глаза Гуди, в которых столетиями горел огонь мести, наконец потухли, наполнившись мягким светом. Она посмотрела на встающее солнце, и её контуры начали дрожать и рассыпаться на золотистые искры. Она обрела покой, оставив Уэнсдей наедине с миром живых, который стал для неё еще более чужим, чем мир мертвых.

Уэнсдей смотрела, как последние искры духа растворяются в свете, и почувствовала странную пустоту в груди. Тьма отступила, но оставила после себя выжженную землю.

Уэнсдей почувствовала странную пустоту. Сзади послышались шаги. Директор Уимс, опираясь на плечо Бьянки, медленно вошла в зал. На её шее виднелся багровый след, но взгляд смягчился. Она остановилась рядом с Уэнсдей.

— Знаешь, Аддамс... — тихо произнесла Лариса, и в её голосе впервые не было официальной стали. — Глядя на тебя сейчас, я не могу не признать: ты поразительно похожа на свою мать. И сегодняшняя победа это только доказывает. Мортиша гордилась бы тобой так же, как... впрочем, неважно. Благодарю тебя.

Уэнсдей слегка повернула голову, сохраняя привычную невозмутимость.

— Сравнение с матерью — сомнительный комплимент, директор. Но я приму его как военный трофей.

Уимс едва заметно улыбнулась и, прихрамывая, обратилась к Ксавье:

— Мистер Торп, вам нужна помощь медиков. Бьянка, помоги ему дойти до кареты скорой помощи.

Ксавье бросил последний взгляд на Уэнсдей, словно хотел что-то сказать, но, встретив её непроницаемый взор, лишь кивнул. Бьянка подставила ему плечо, и втроем — директор, сирена и художник — они медленно направились к выходу из зала, их шаги эхом отдавались в пустоте.

Уэнсдей осталась одна. Она медленно обвела зал глазами, восстанавливая в памяти каждую секунду битвы. Пазл складывался почти идеально, но одна деталь упорно не вставала на место.

Блэк.

Она вспомнила хаос, огонь, крики и воскресшего Крэкстоуна. Она видела всех: напуганных сирен, яростных оборотней, сражающуюся Уимс. Но во всем этом кровавом спектакле не было ни тени Александра. Он исчез именно тогда, когда началось самое важное, словно его миссия в «Неверморе» закончилась за секунду до финала. Или же он был тем, кто из тени следил за тем, чтобы актеры четко следовали сценарию.

Её взгляд замер на пустом месте в углу зала, где он обычно стоял. Ни следов борьбы, ни брошенных вещей. Просто холодная пустота.

— Прежний мир был переоценен, — прошептала она самой себе. — Начинается самое интересное.

________________________________________

«Невермор» замер в странном, болезненном оцепенении. Уроки были отменены «до особого распоряжения», но тишина, воцарившаяся в коридорах, не была мирной — она напоминала затишье перед очередным ударом. Завтра за ворота должны были въехать первые машины родителей, чтобы забрать детей из этого ставшего небезопасным приюта.

Готический фасад школы, местами обгоревший и покрытый копотью, смотрел на них пустыми глазницами выбитых окон. На площади перед фонтаном небольшие группы обсуждали случившееся, но главной темой был не только пожар. Город сотрясали перемены: шериф Галпин был с позором отстранен от должности — официальная версия гласила о «профнепригодности и сокрытии улик», хотя все понимали, что он просто стал козлом отпущения. Его сын, Тайлер, теперь находился далеко отсюда, в специализированном закрытом госпитале для буйных изгоев. Мэрилин Торнхилл, истинного архитектора этого хаоса, постигла еще более суровая участь — её отправили в психиатрическую больницу строгого режима, где каждый шаг контролировался вооруженной охраной, а стены были укреплены против любых ботанических манипуляций.

Мэр Уокер, верный своей политике «чистого города», уже успел выступить с лицемерным заявлением. Он выразил глубочайшие сочувствия академии в связи с «трагическим несчастным случаем», аккуратно вымарав из истории и воскресшего мертвеца, и монстра-хайда. Правда снова была надежно погребена под слоем официальных бумаг.

Внутри самой школы порядки тоже изменились. Директор Уимс, пережившая нападение и осознавшая, что старые методы скрытности больше не работают, принесла неожиданное решение. Орден «Белладонны» получил официальное разрешение снова собираться вместе. Теперь это было не тайное общество в подвале, а легальная элитная группа, призванная защищать школу, когда взрослые не справляются.

На площади оборотни больше не рычали в пустоту. В центре их круга стояла Энид — теперь полноценный вожак, обретший свою истинную форму. В её движениях появилась новая, хищная уверенность, а на лице, рядом со шрамами, застыло выражение осознанной силы. Она больше не была «недо-волком», она была той, кто выстоял в ту ночь.

Уроки отменили, и это безделье тяготило учеников. Всюду кучками теснились изгои. В их голосах не было привычного задора; они делились обрывками ночных кошмаров. Кто-то нервно пересказывал момент трансформации Энид, кто-то шепотом вспоминал ледяной взгляд Крэкстоуна. Страх стал осязаемым, как утренний туман.

Уэнсдей стояла в тени главной арки, наблюдая за тем, как Кент и другие сирены уныло собирают обломки своих лодок у берега озера. На её плече, вцепившись пальцами в черную ткань пальто, неподвижно сидел Вещь, словно горгулья-хранитель. Школа напоминала сломанный часовой механизм: шестеренки всё еще крутились по инерции, но время уже остановилось.

Она чувствовала на себе взгляды. Ученики обходили её стороной, словно она сама была частью того мрака, что едва не поглотил их всех. Для них она была героиней, которой они боялись сказать «спасибо», потому что её победа пахла могилой и горьким привкусом правды, которую город так отчаянно пытался забыть.

Комната в «Офелия-холл» была разделена невидимой, но почти осязаемой чертой. На половине Энид царил хаос отчаяния: открытые чемоданы извергали каскады розового меха, блесток и недописанных открыток. Воздух здесь был пропитан запахом дешевых духов и тревоги. Половина Уэнсдей была погружена в стерильный мрак; каждый предмет стоял на своем месте, словно ожидая вечного заключения.

Энид с силой впихнула в сумку плюшевого волка, её пальцы мелко дрожали.

— Не могу поверить, что завтра всё это закончится. Или только начнется? — она обернулась к подруге. — Уэнсдей, ты ведь не думаешь, что... ну, что кто-то из родителей может не приехать?

Уэнсдей методично заворачивала свою печатную машинку в плотную черную ткань. Её движения напоминали подготовку тела к погребению.

— Изгнание из «Невермора» — единственный семейный праздник, который ценят мои родители, Энид. Уверена, за тобой приедет целый караван розовых минивэнов.

В «Офелия-холл» просочился тот же ядовитый туман, что окутал всю академию. Комната, прежде четко разделенная на два мира, теперь казалась единым пространством, объединенным общим оцепенением. Даже яркие постеры на стене Энид поблекли, словно выцвели под тяжестью пережитого ужаса, а черный сектор Уэнсдей стал еще глубже, поглощая скудный свет вечернего неба.

Уэнсдей сидела за столом, ее спина была прямой, как надгробная плита. Ритмичный стук печатной машинки больше не звучал как марш — теперь это был сухой, костяной хруст, отсчитывающий последние минуты их пребывания в этих стенах. Вещь, расположившись на краю стола, медленно перелистывал глянцевый каталог. Его пальцы равнодушно скользили по изображениям кремов для рук, задерживаясь на баночках с ароматом полыни и сырой земли, будто он искал в них утешение от запаха гари, пропитавшего школу.

— Уэнсдей... — голос Энид прозвучал надтреснуто. Она сидела на полу среди раскрытых чемоданов, которые выглядели как открытые раны. — Сегодня в полночь. Директор Уимс официально разрешила «Белладонне» собраться. Мы встретимся там, под корнями библиотеки. Нас примут в общество по-настоящему. На этот раз без секретов.

Уэнсдей не оборачивалась. В полумраке ее косы казались застывшими змеями.

— Торжество в склепе на руинах прошлого. Весьма в духе этого места. Надеюсь, у них хватит вкуса обойтись без пафосных клятв.

— Мы просто хотим зафиксировать, что мы выжили, — Энид поднялась и подошла к окну. — Но я все время думаю об Александре Блэке. Ты ведь ушла с бала вместе с Торнхилл, а он... он исчез почти сразу после тебя. Словно тень, отброшенная кем-то из вас.

Каретка машинки с коротким звоном замерла. Вещь замер, прижав ладонь к столу.

— Ксавье заходил к нему, — тише добавила Энид. — Он сказал, что в комнате Блэка всё выглядит так, будто он вышел на пять минут. Вещи на месте, кровать заправлена. Никаких записок, никакой спешки. Но его самого нет.

Уэнсдей медленно повернула голову. Её взгляд был тяжелым, как свинец.

— Я видела, как Торнхилл вела свою игру, но я не видела, кто расставлял фигуры за её спиной. Если Блэк исчез именно в тот момент, когда меня вели на заклание, значит, его роль в этом спектакле была куда важнее, чем мы думали.

Она посмотрела на Вещь. Тот коротким жестом указал на пустую страницу каталога, словно подчеркивая недосказанность.

— Город может праздновать победу и верить в «несчастный случай», — произнесла Уэнсдей. — Но тот факт, что его вещи остались в Неверморе, а он сам растворился в ночи, говорит мне лишь об одном: он не бежал. Он просто сменил позицию.

Вещь захлопнул каталог, и этот звук в тишине комнаты прозвучал как удар могильной плиты. В «Офелия-холл» стало так холодно, что дыхание Энид превратилось в едва заметное облачко пара. Невермор засыпал, но тишина, оставленная Блэком, была громче любого крика.

________________________________________

Уэнсдей не привыкла ждать ответов — она предпочитала вырывать их из горла обстоятельств, как хирург извлекает пулю без анестезии. Оставив Энид в плену чемоданов, пахнущих тревогой и дешёвым лаком для волос, она направилась к кабинету директора Уимс. Но коридоры «Невермора» сегодня напоминали лабиринт в царстве теней, и в самом сердце этого лабиринта её ждала преграда.

У основания массивной готической колонны, чья резьба напоминала сплетение застывших змей, стоял Александр Блэк. Он выглядел возмутительно, почти вызывающе обыденно. Облокотившись на холодный песчаник, он листал страницы старой книги, и свет одинокого факела выхватывал из полумрака его лицо — спокойное, как маска посмертного слепка.

Уэнсдей замерла. Её рука инстинктивно скользнула к складкам пальто, ища рукоять кинжала. Воздух между ними задрожал от невысказанных обвинений, но Блэк не поднял глаз. Он захлопнул книгу с сухим, костяным стуком и медленно протянул ей свободную руку. Его ладонь казалась бледным пятном на фоне черного камня.

— Ты пришла за истиной, Уэнсдей, — его голос прозвучал как шелест страниц в пустой библиотеке. — Но истина — это не текст в учебнике. Это последовательность кадров, которые я бережно сохранил для тебя. Тебе ведь нужны ответы?

Уэнсдей ощутила, как внутри шевельнулось холодное предчувствие. Недоверие к этому человеку было физическим, едким, как привкус железа на языке, но её одержимость разгадками всегда была сильнее инстинкта самосохранения. Она сделала шаг и коснулась его пальцев.

Мир вокруг не просто исчез — он разлетелся на миллионы сверкающих осколков.

Видение обрушилось на неё не туманом, а ледяным цифровым потоком. Это был не дар экстрасенса, а симбиоз технологий и чистого разума. Перед её глазами запульсировала Сеть. Она увидела «Невермор» сверху, опутанный невидимыми нитями связи. Скрытые микрокамеры в пустых глазницах горгулий, в трещинах стен, в гниющих дуплах старых дубов. Блэк не просто жил в школе — он был её нервной системой. Она увидела себя в день приезда: зернистый кадр зафиксировал её бледное лицо у ворот, и она поняла — с первой секунды она была лишь объектом в его объективе.

Кадры сменились с болезненной резкостью. Тайлер и Торнхилл. Лес в синеватых сумерках. Блэк наблюдал за ними, как натуралист за хищниками. Она увидела момент превращения Хайда: хруст костей, разрыв плоти — всё это было задокументировано с ледяным равнодушием бога-наблюдателя.

Затем — Кубок По. Озеро превратилось в кипящий свинец. Уэнсдей увидела Блэка на скале; его лицо освещал тусклый свет пульта. Щелчок тумблера — и невидимая ультразвуковая волна ударила по воде, сбивая сирен с ритма, расчищая путь её лодке, словно он ставил на победу нужной лошади.

Вспышка боли в висках — инцидент с горгульей. Ксавье, застывший внизу, ещё не знающий о смерти, летящей сверху. Уэнсдей увидела, как Александр делает едва уловимый пас рукой. Это не было спасением. Телекинетическая волна, видимая в этом трансе как искажение пространства, намеренно толкнула глыбу чуть левее, прямо на Ксавье. Блэк не предотвращал трагедию — он её режиссировал.

Потом — больничное крыло. Блэк, лежащий под капельницей, чьи глаза в темноте палаты отражали бесконечные строки кода на виртуальном экране. Пока школа оплакивала раненых, он следил за пульсом шерифа Галпина.

Видение перенесло её к Юджину. Лес, запах крови и страха. Хайд уже заносил когти над мальчиком, но внезапный удар невидимого молота отшвырнул монстра в сторону. Блэк сохранил жизнь Юджину не из милосердия, а потому что тот ещё был нужен в его схеме.

И, наконец, битва на балу. Зал, залитый красным светом и кровью. Пока Уэнсдей сражалась с Крэкстоуном, она увидела Александра в тени за колоннами. В его руках был странный прибор, прицел которого замер на сердце ожившего мертвеца. Блэк был готов стереть Крэкстоуна в порошок в ту же секунду, если бы Уэнсдей оступилась. Он не доверял судьбе — он доверял только расчёту.

Видение оборвалось оглушительной тишиной. Уэнсдей отпрянула, её ладони горели, а в ушах всё ещё стоял гул статического электричества.

Блэк медленно убрал руку в карман, и на его губах заиграла тень усмешки, в которой не было ни капли тепла.

— Это была элементарная задача, Уэнсдей, — произнёс он, и каждое слово падало, как гильотина. — Все эти смерти, все эти шрамы на теле школы... они ложатся и на твою совесть. Твоё упрямство ослепило тебя. Если бы ты нашла в себе силы поговорить с матерью, ты бы знала о Хайдах десятилетия назад. Ты бы знала историю матери Тайлера и самого мальчика до того, как пролилась первая кровь.

Он подошёл ближе, и его тень накрыла её, холодная и плотная.

— Ты бы знала о дневнике Натаниэля Фолкнера. Его спрятали в сейф те, кто стоял у истоков «Белладонны». И будь ты настоящей частью клуба, а не капризным одиночкой, ты бы давно нашла те рисунки-предсказания. Их оставила мать Роуэна — ещё одна сломленная душа из «Белладонны».

— Кстати о клубе... встретимся на посвящении в полночь. Я представляю, в каком восторге будет Энид. А ты? Готова ли ты наконец признать, что в этой игре ты — всего лишь ферзь, которого я так долго защищал?

Он развернулся и растворился в темноте коридора так бесшумно, будто никогда и не существовал. Уэнсдей осталась одна у колонны. Запах озона всё ещё витал в воздухе, смешиваясь с горьким осознанием того, что её великая битва за истину была всего лишь сценой в чужом, тщательно выверенном спектакле.

________________________________________

Часы на главной башне «Невермора» неумолимо отсчитывали минуты до полуночи. Энид, не в силах сдержать лихорадочное возбуждение, убежала пораньше, чтобы встретиться с Аяксом — ей нужно было выплеснуть эмоции перед тем, как официально стать частью легенды.

Уэнсдей спустилась в библиотеку заранее, когда там ещё царила мертвая тишина. Подходя к портрету своих родителей, она долго и молча смотрела на их застывшие в надменном спокойствии лица. Слова Блэка о её упрямстве и слепоте эхом отдавались в голове. Были ли они так же слепы? Или они тоже были частью этого спектакля?

Тишина взорвалась мягким шорохом шагов и приглушенными голосами. Члены «Белладонны» спускались в подземелье. Они улыбались, обменивались рукопожатиями и короткими поздравлениями, словно эта ночь была триумфом, а не поминками на пепелище.

Бьянка Барклай, выпрямившись и обведя присутствующих взглядом своих ледяных глаз, взяла слово.

— Мы выстояли. «Невермор» ранен, но жив, — её голос звенел под сводами. Она бросила мимолетный, острый взгляд на Уэнсдей. — И хотя кое-кому наши старые обряды казались пережитком прошлого, именно традиции делают нас теми, кто мы есть.

Церемония была короткой и строгой. Когда на груди Энид и Уэнсдей засияли знаки отличия клуба, Энид едва сдерживала торжествующий визг, но радость быстро угасла, когда Уэнсдей сделала шаг вперед.

— Это не победа, — её голос разрезал праздничную атмосферу, как скальпель. — Это игра. И мы в ней — не игроки.

Зал замер. Уэнсдей методично, с ледяным спокойствием пересказала свою встречу с Александром Блэком. Она говорила о камерах, о подстроенном падении горгульи, о том, как за ними наблюдали, как за крысами в лабиринте. С каждым словом лица присутствующих бледнели. Радость сменялась липким страхом.

Наступила мертвая, звенящая тишина. И в этой тишине раздался новый звук.

Хлоп. Хлоп. Хлоп.

Медленные, размеренные аплодисменты доносились сверху. По каменным ступеням, выходя из густой тени, плавно спускался Александр Блэк. Вещь на плече Уэнсдей мгновенно встал в боевую позу, его пальцы напряглись, как пружины. Изгои инстинктивно сгруппировались; воздух в подземелье будто разом выкачали, оставив лишь липкое, удушливое предчувствие беды.

— Извините, я немного опоздал, — Блэк остановился на последней ступеньке. Пламя факелов дрогнуло, отбрасывая на его лицо изломанные, пляшущие тени, отчего улыбка казалась застывшим оскалом. — Поздравляю новичков. Вступление в «Белладонну» — это большой шаг.

Никто не ответил. Тишина была тяжелой, как могильная плита, нарушаемая лишь треском горящего дерева. Уэнсдей чувствовала, как по залу разливается холод, исходящий не от камней, а от этого человека.

— Зачем всё это, Блэк? — Уэнсдей смотрела на него в упор, не мигая. Её голос звучал как удар стали о камень. — Зачем этот театр теней?

Блэк обвел зал спокойным, почти сочувствующим взглядом, задерживаясь на каждом лице чуть дольше, чем позволяли приличия. От этого взгляда по спинам присутствующих пробежал мороз.

— За тем, Уэнсдей, что вы — изгои. Вы обладаете уникальными, пугающими способностями для этого дряхлого мира, но вы совершенно не знаете, как их использовать. Вы прячетесь в стенах школы, играете в тайные общества, боитесь собственной тени.

Он сделал шаг в центр круга, и тени, казалось, послушно расступились перед ним, удлиняясь и изгибаясь.

— Осмотритесь. Что плохого в том, что «Белладонна» снова стала щитом «Невермора», а не кружком по интересам? Что плохого в том, что вы наконец узнали правду о противостоянии изгоев и нормисов? Вы победили древнего демона. Вы спасли школу. Я лишь... придал вашим действиям нужный вектор. Разве результат не оправдывает мои методы?

Он посмотрел на Уэнсдей, и в его зрачках отразилось пламя — холодное и расчетливое.

— Вы хотели быть героями, не так ли? Я просто позволил вам ими стать. Но за каждой сценой стоит режиссер.

Блэк еще раз медленно обвел взглядом притихших белладонцев. Его молчание давило сильнее любых слов. Он словно заглядывал в самые темные уголки их душ, оставляя там свой след. Наконец, он слегка склонил голову, и в этом жесте было больше высокомерия, чем почтения.

— До встречи в следующем году, — негромко произнес он.

Развернувшись, он так же плавно и бесшумно исчез в темноте лестничного пролета.

— Ах да, чуть не забыл, — он полуобернулся, и на его губах заиграла тонкая, едва уловимая усмешка. — Юджин Оттингер сегодня пришел в себя. Врачи говорили, что надежды почти нет, что это медицинский тупик... но, как видите, они ошибались.

Уэнсдей почувствовала, как внутри всё похолодело. Это не было совпадением.

— Еще одна победа, не так ли? — негромко добавил Блэк, и в его голосе прозвучало торжество кукловода, чей план сработал безупречно.

Он слегка склонил голову и на этот раз окончательно исчез в густой тени лестничного пролета, оставив после себя лишь запах озона и звенящую пустоту.

Ученики стояли неподвижно. Весть о Юджине, которая должна была стать самым счастливым событием недели, теперь ощущалась как тяжелый долг перед Блэком. В его логике не было изъяна, его правда была острой и расчетливой. Он действительно помог им. Он вернул им друга. Но от этого осознания во рту оставался горький привкус пепла.

Чувство триумфа испарилось. Осталось лишь тревожное ощущение, что их «свобода» — всего лишь более длинный поводок в руках мастера. Не проронив больше ни слова, белладонцы начали расходиться. Они шли по темным коридорам «Невермора» в свои комнаты, и звук их шагов казался им чужим. Победа была одержана, но в эту ночь никто не чувствовал себя победителем.

________________________________________

Горький вкус триумфа

Утро над «Невермором» выдалось ослепительно-ясным, словно природа пыталась смыть солнечным светом липкие тени вчерашней ночи. Двор академии превратился в живой, пульсирующий организм. Подъездная дорожка была забита черными лакированными автомобилями и старинными экипажами, которые казались пришельцами из прошлых веков.

Энид Синклер буквально светилась. Её мать, миссис Синклер, чье лицо всегда напоминало маску из холодного фарфора, теперь рыдала, не заботясь о макияже. Она то и дело хватала дочь за руки, проверяя, не исчезли ли когти, и засыпала её похвалами.

— Моя настоящая волчица! — причитала она. — Я знала, знала, что кровь возьмет своё!

Энид радостно щебетала, прижимаясь к матери, и в этот момент она была похожа на обычного счастливого подростка, если не считать того, что её объятия могли переломить ребра.

Неподалеку развернулась сцена куда более сдержанная, но не менее значимая. Винсент Торп, великий иллюзионист, чье присутствие всегда ощущалось как ледяной сквозняк, стоял перед Ксавье. Он не обнимал сына, но его рука, тяжело лежащая на плече юноши, и едва заметный кивок значили больше, чем любые слова. В глазах Ксавье читалось робкое облегчение — монстр отчуждения, терзавший его годами, наконец-то отступил.

Бьянка Барклай стояла в тени колоннады со своей матерью. Между ними искрило напряжение, но Бьянка больше не прятала взгляд. Она стояла прямо, как королева, отстоявшая свой трон, и даже Глорианна смотрела на дочь с неохотным уважением.

Но все разговоры стихли, когда к воротам, плавно разрезая толпу, подкатил массивный черный «Кадиллак» Аддамсов. Гомес выскочил из машины, как чертик из табакерки.

— Моя маленькая тучка! Мой предвестник гибели! — он подхватил Уэнсдей и закружил её, его усы топорщились от неистового восторга. — Ты выжила! Ты победила! Какое восхитительное бесчестье для нашей семьи!

Мортиша вышла следом, окутанная ароматом ночного жасмина и тления. Она коснулась бледной щеки дочери кончиками пальцев. Её взгляд, обычно холодный, как лунный свет, светился темной, глубокой гордостью. Она промолчала, зная, что Уэнсдей презирает излишние излияния чувств, но в этом молчании было всё. Пагсли, с трудом тащивший какой-то подозрительно шевелящийся мешок, радостно пискнул, а Вещь устроил настоящую чечетку на капоте машины.

Уэнсдей, отстранившись от объятий, направилась к Ларчу, который уже забирал её чемоданы. Проходя мимо тенистой арки главного входа, она замерла. Голоса из-за угла были едва слышны, но слух Уэнсдей был настроен на Александра Блэка, как компас на север.

— Мы искренне признательны вам за вашу роль в спасении академии, — голос Ларисы Уимс звучал торжественно, но в нем проскальзывала странная робость. — Надеюсь, Александр, вы снова посетите нас по обмену в следующем году? Нам нужны такие таланты.

— О, несомненно, — голос Блэка отозвался в груди Уэнсдей неприятной вибрацией. — На самом деле, директор, мне кажется, я останусь в «Неверморе» надолго. Здесь еще столько сорняков, требующих... прополки.

Блэк вытянул руку, чтобы поправить воротник своего безупречного пальто, и солнечный луч на мгновение вспыхнул на его пальце. Уэнсдей прищурилась. На его руке красовался массивный перстень из черненого серебра. В центре, в окружении сплетенных терниев, выделялась латинская буква «V», залитая кровяно-красной эмалью. Символ выглядел древним и хищным, как клеймо.

Прощание с друзьями было коротким, но в этот раз оно несло на себе печать пережитого кошмара. Бьянка просто кивнула — как равная равной, и в этом жесте было больше уважения, чем в любом реверансе. Энид, несмотря на присутствие матери, всё-таки стиснула Уэнсдей в «медвежьих» объятиях и всучила ей какой-то ядовито-розовый пушистый брелок.

— Попробуй только его выбросить, Аддамс, и я выслежу тебя по запаху, — прошептала волчица, прежде чем отскочить к сияющей миссис Синклер.

Ксавье подошел последним. Он выглядел осунувшимся, но его взгляд был прямым. Он долго держал её руку в своей, и Уэнсдей, вопреки своим правилам, не отстранилась сразу.

— Я знаю, что ты презираешь современные технологии и считаешь их инструментом для лоботомии масс, — тихо сказал он, протягивая ей небольшую черную коробку. — Но мир за пределами «Невермора» становится теснее.

Уэнсдей открыла крышку. Внутри лежал смартфон — матово-черный, лишенный всяких украшений, холодный, как могильная плита.

— Я уже занес туда контакты, — продолжий Ксавье, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Там номера всех «Белладонцев». Бьянка, Энид, Аякс... и мой. Мы поклялись, Уэнсдей. Если тени вчерашней ночи решат вернуться или кто-то из «норми» вздумает закончить дело Крэкстоуна — мы должны быть на связи. Теперь мы не просто случайные встречные. Мы — стая.

— Стая — это слишком шумно и отдает мокрой шерстью, Торп, — ответила Уэнсдей, изучая устройство с таким видом, будто это была неразорвавшаяся граната. — Но я ценю твою попытку систематизировать наш хаос.

— Обещай, что не скормишь его первому попавшемуся аллигатору в поместье, — усмехнулся Ксавье. — Просто напиши, когда доберешься.

В этот момент за спиной Уэнсдей возникли Гомес и Мортиша. Гомес, затаив дыхание, подался вперед, разглядывая гаджет в руках дочери.

— О, посмотрите на это! — воскликнул он, картинно всплеснув руками. — Маленькое черное зеркало для связи с миром живых! Кара миа, наша дочь обзавелась портативным пыточным устройством для собственного внимания!

Мортиша плавно скользнула ближе, её взгляд скользнул по Ксавье с легким, едва уловимым одобрением.

— Как предусмотрительно с вашей стороны, мистер Торп, — произнесла она, и её голос был подобен шелку, волочащемуся по земле. — Уэнсдей всегда предпочитала письма, написанные кровью на пергаменте, но... в наш век цифрового разложения даже Аддамсам стоит иметь окно в бездну. Главное, дорогая, не позволяй ему излучать слишком много оптимизма.

— Не волнуйся, мама, — сухо отозвалась Уэнсдей, захлопывая коробочку. — Я буду использовать его исключительно для координации нашего сопротивления. Или для того, чтобы игнорировать сообщения с особым изяществом.

Гомес радостно захохотал и хлопнул Ксавье по плечу так, что тот едва устоял на ногах.

— Славный малый! Заезжай к нам в октябре, Ксавье. У нас как раз зацветет ядовитый плющ, а Пагсли устроит великолепную канонаду на болотах!

Уэнсдей бросила на отца предостерегающий взгляд, но коробку в карман пальто всё же спрятала.

________________________________________

Уэнсдей вернулась в комнату, чтобы забрать свою печатную машинку. В помещении было тихо и пусто. На столе, где еще утром лежал её неоконченный роман, теперь белел единственный лист бумаги. Тот самый сорт, который она заказывала специально.

Она подошла ближе. В самом центре листа четким, резким шрифтом было напечатано всего одно слово:

КОНЕЦ?

И чуть ниже, там, где обычно стоит имя автора, красовались инициалы:

А. В.

Уэнсдей нахмурилась. «Александр Блэк?» — пронеслось в голове. Но буква была «В», а не «Б». Она медленно вытянула лист из каретки, ощущая подушечками пальцев свежую вдавленность шрифта. В этом жесте была насмешка, вызов, брошенный прямо в лицо.

Сложив лист, она спрятала его в карман и вышла.

________________________________________

За окном пронзительно взревел гудок «Кадиллака». Машина Аддамсов плавно скользила сквозь стену тумана, который тяжелым саваном окутывал вековые сосны. В салоне царило привычное, уютное безмолвие, прерываемое лишь тихим лязгом — Гомес с нежностью перебирал коллекцию фамильных ножей. Мортиша, отрешенная и прекрасная в своем меланхоличном спокойствии, созерцала проплывающие мимо заброшенные часовни, а Пагсли в багажном отделении сосредоточенно возился с детонатором.

Уэнсдей сидела у окна, неподвижная и бледная, точно мраморное изваяние. Она кожей чувствовала чужое беспокойство. Вещь, устроившийся на подлокотнике рядом с ней, нервно перебирал пальцами, то и дело касаясь её рукава. Он знал её слишком хорошо: этот ровный, почти замедленный пульс был верным признаком того, что её разум ведет напряженную, лихорадочную работу.

Она снова извлекла из кармана смятый листок. Две буквы внизу — «А. В.» — жгли кожу, точно капли раскаленного воска.

— А. В.... — едва слышно произнесла она. Имя застыло на губах холодным привкусом железа.

Вещь замер. Его «запястье» приподнялось, и он быстро застучал по коже сиденья, задавая на языке жестов тревожный вопрос.

— Александр Блэк, — ответила она, не сводя глаз с записки. — На первый взгляд — ответ лежит на поверхности. Но истина редко бывает столь прямолинейной, Вещь. Слишком предсказуемо для человека, чей самоконтроль граничит с патологией.

В памяти, как в кадрах старой кинохроники, всплыл перстень на руке юноши. Латинская «V». Хищная, остроугольная, залитая эмалью цвета запекшейся крови. В лучах утреннего солнца она вспыхнула, как сигнальный огонь.

— Если «А» — это Александр, то что скрывает в себе «V»? — Уэнсдей прищурилась, глядя на то, как капли дождя разбиваются о стекло. — В латинском алфавите буква «V» многогранна. Venator — охотник? Или же это фамилия, которую он так расчетливо похоронил под невзрачным псевдонимом «Блэк»?

Вещь вопросительно согнул указательный палец, указывая на инициалы.

— На бумаге — «А. В.». Латиницей — «A. V.», — она провела подушечкой пальца по резким, вдавленным буквам. — Он намеренно изменил свою подпись. Это не просто автограф, это приглашение в лабиринт. Он хочет, чтобы я начала искать. Хочет, чтобы я перебирала в памяти каждую проклятую династию, каждую вычеркнутую из хроник фамилию, пытаясь разгадать, чье клеймо он носит.

Она вспомнила его прощальные слова, сказанные директору Уимс: «Здесь еще столько сорняков, требующих прополки». В его устах это не звучало как метафора — это звучало как приговор.

— Это не просто обмен талантами, Вещь. Это начало партии, правила которой известны лишь одному игроку. Блэк — или тот, кто скрывается за этим именем — обладает знанием, которое делает его опаснее любого монстра. И этот листок... это не финал. Это вызов, брошенный мастеру.

Уэнсдей убрала записку и коснулась черной коробки с телефоном в другом кармане. Гаджет казался неестественно тяжелым. Ксавье сказал, что они теперь — стая. Ирония судьбы: стае очень скоро может понадобиться вожак, способный учуять чужака еще до того, как тот обнажит клинок.

— Он полагает, что оставил последнее слово за собой, — губы Уэнсдей тронула едва заметная, почти пугающая тень улыбки. — Опрометчиво. Больше всего на свете я люблю разгадывать тайны. Особенно те, что пахнут старой кровью и глубокими могилами.

Автомобиль окончательно скрылся в густой серой мгле, увозя Уэнсдей навстречу лету, которое обещало стать самым интригующим в её жизни. Загадка Александра Блэка стала её личным наваждением. А Уэнсдей Аддамс никогда не закрывает книгу, пока не допишет в ней последнюю эпитафию.

________________________________________

Станция «Норт-Хилл». Рассвет.

Городок Норт-Хилл просыпался тяжело, словно больной после долгой лихорадки. Над ним нависали высокие холмы, поросшие вековыми соснами — их черные зазубренные верхушки пронзали мутное, сизое небо. Клочья ночного тумана лениво сползали по склонам, обнажая сонные улочки, шпили старых церквей с почерневшими крестами и обшарпанные крыши пригорода. В этом холодном утреннем свете город казался выцветшим, словно старая фотография, забытая на солнце.

На самом краю платформы, там, где ржавые рельсы ныряли в непроглядную лесную чащу, замерла фигура. Девушка в безупречно белом пальто выглядела здесь не просто инородным телом, а прекрасным видением, случайно зашедшим в этот богом забытый край. Ветер, принесший с гор запах хвои, яростно трепал её золотистые волосы, но сама она казалась изваянием, высеченным из чистейшего алебастра. Ни одного лишнего движения, ни единого облачка пара от дыхания, несмотря на утреннюю изморозь.

Она была ослепительно красива — той редкой, аристократичной красотой, которая вызывает у окружающих невольное желание преклонить колени. Черты её лица были тонкими и выверенными, словно над ними трудился величайший скульптор: высокая лебединая шея, идеально очерченные скулы и губы цвета бледной розы, застывшие в безмятежном спокойствии.

Она не смотрела на часы. Её взгляд был прикован к собственным ладоням — узким, изящным, с длинными пальцами пианистки. Она изучала их с легким, почти нежным интересом, словно любовалась безупречностью собственной кожи, на которой не осталось и следа от ночного хаоса.

В кармане её пальто коротко и резко завибрировал телефон. Она достала устройство, и свет экрана на мгновение отразился в её глазах. На дисплее, как безжалостный приговор, высветилось всего одно слово: «НЕВЕРМОР».

— Простите, мисс?.. — скрипучий голос старого кассира заставил воздух вокруг платформы вздрогнуть.

Старик в поношенной кепке высунулся из окошка своей будки, близоруко щурясь. Он наблюдал за незнакомкой уже добрых десять минут, пораженный её грацией. В её облике было нечто такое, от чего у него, прожившего в Норт-Хилле семь десятков лет, заныли старые кости. Она была слишком совершенна для этого мира.

— Поезд через пять минут, — пробормотал он, завороженный её профилем. — На чье имя были заказаны билеты? Моя система сегодня капризничает, я не нашел вашей фамилии в списке на ранний рейс.

Незнакомка медленно, пугающе плавно повернула голову. Когда она посмотрела прямо на кассира, тот невольно затаил дыхание. У неё были необыкновенные, льдисто-голубые глаза — прозрачные, как озерная вода под первым льдом. В них не было зрачков, лишь бесконечная, манящая белизна бурана, которая ослепляла своей чистотой.

На её губах расцвела улыбка — вежливая, кроткая и настолько обворожительная, что старик на мгновение забыл, как дышать. Но через секунду по его спине пробежал ледяной пот: эта красота была мертвой, как блеск бриллианта на пальце покойницы.

— О, прошу прощения, — голос её прозвучал как звон тончайшего хрусталя, ласкающий слух и одновременно ранящий своей остротой. — Должно быть, возникла путаница. Посмотрите еще раз.

Она сделала паузу, и в этой тишине кассир услышал, как гудит кровь в его собственных висках.

— Анна, — наконец произнесла она, и её улыбка стала чуть шире, обнажая жемчужную белизну зубов. — Анна Вайт.

Старик, внезапно охваченный желанием угодить этой прекрасной гостье, судорожно застучал по клавишам. Он не заметил, как девушка легко, с небрежной грацией подхватила свой белоснежный чемодан.

— Ах, да... вижу. Простите, мисс Вайт. Всё верно. Счастливого пути...

Анна шагнула в вагон прибывшего состава. Тяжелые двери захлопнулись с коротким, окончательным лязгом. Поезд вздрогнул и начал набирать ход, унося её прочь от Норт-Хилла.