Теоретик (джен)

Дома Шурик Черемховский первым делом остановился у рукомойника. На пальцах будто бы остался мел, которым он строчил на досках памятные надписи про Яшку.

Нет, мел не пачкал рук — это только казалось, потому что поступок был, прямо скажем, бунтарский. Словно вызов.

Но руки Шурик все равно вымыл тщательно: не хотел испачкать белую ткань будущего паруса, который собрался дошить как раз сегодня.

Он зашел в свою комнату.

Ветер из форточки трепал раскрытый учебник по физике и дневник, где внизу страницы краснела двойка.

Шурик закрыл окно на задвижку и снова посмотрел на непривычную оценку. Даже четверки у него случались редко, разве только по физкультуре. А тут — пара за поведение, будто он хулиган какой.

— Докатился, учительнице дерзишь, — сказала мама в тот день, когда Шурик получил двойку. — Говорила же, нечего со Звягиным и компанией водиться.

Cказала, правда, не сразу — несколько минут пыталась поверить, что видит то, что видит.

Шурик не любил спорить, но тут не сдержался:

— При чем тут Генка и остальные? Это я сам. И учителя тоже ошибаются. Не мог Яшка из-за легкомыслия!

Мама на пару секунд словно онемела, а потом сказала недовольно:

— Ты теперь и на меня повышать голос будешь, Александр?

— Извини, — неохотно пробурчал он, глядя куда-то в сторону. — Пойду размышлять над своим поведением.

И время от времени он смотрел на эту двойку, раз обещал маме.

Но виноватым себя не чувствовал.

Разве Яшка не был его другом?

Разве Шурик не должен его защищать?

В том же развороте дневника лежал листок со стихами про парус. «Будто другая чаша весов», — думал Шурик, скользя близорукими глазами по аккуратным строчкам.

Он постарался переписать как можно красивее и разборчивее, хотя у него и так был каллиграфический почерк.

Да и Шурик наизусть выучил каждое слово. И повторял стихи про себя, когда кроил и шил белый парус.

Чаша весов склонилась целиком и полностью к тому, чтобы защищать Яшку.

И сегодня он — неожиданно для себя — написал про него на досках. Пусть все знают, что смерть его друга не легкомыслие, а героический и человеческий поступок. Героям ставят памятники и стелы. Доски, конечно, совсем не стелы, но хоть так.

Шурик сел за большой письменный стол, на котором была швейная машинка. Потом откинулся на спинку стула, стянул очки и закрыл глаза.

Яшки все-таки не хватало.

Некому больше рассказывать про марки и слушать насмешливые Яшкины восклицания: «И вечно же ты в теории силен! Хоть бы одну марку купил!»

Так было и с воздушными змеями — мальчишки со всей округи ходили к Шурику за расчетами, бумагой и нитками, а сам он не запустил в небо ни одного «конверта».

А Шурик хотел бы еще хоть раз увидеть полет «Шмеля» в небе. И обязательно прийти на выручку, когда змей упадет...

Тут в стекло нетерпеливо постучали.

— Шурка! Ты дома? — раздался звонкий Илькин голос.

— Дома, — ответил он, распахнул окно и поздоровался.

Илькины ноги переминались на завалинке, будто им не терпелось куда-то бежать дальше.

— Слушай, Шурка, ты парус для фрегата когда закончишь? Меня Генка прислал спросить.

— Почти готов. — Шурик бросил взгляд на Яшкино стихотворение и сказал решительно: — Сейчас и дошью.

— Ух, — вырвалось у Ильки. — Здорово! Можно посмотреть?

И не дожидаясь очевидного разрешения, он спрыгнул с подоконника в комнату.

— Ой, и вправду пара.

Шурик даже не успел уследить, как тот оказался у стола и посмотрел в открытый дневник.

Шурик немного смутился.

Не из-за оценки — о ней и так все знали, а уж Илька слышал эту историю со всеми деталями. Обычно он лучше всех понимал Шуркину любознательность. И никогда не смеялся с другими над тем, что Шурику важны оценки.

Но лежащие рядом Яшкины стихи явно выдавали что-то потаенное — такое, что даже Ильке не расскажешь.

— Я вот тоже хочу буквы на том обрыве написать, как ты на досках. Чтобы все знали, что Яшка — герой. Только Генке не говори, а то не пустит, — тихо попросил он.

Шурик оглядел маленькую фигуру Ильки и восхитился твердой решимостью.

Да, все они сражались за честь Яшки как могли, но, пожалуй, сильнее всего обида за несправедливые обвинения говорила именно в Ильке.

— И ты не запрещай, ладно, Шурка? Я все равно пойду.

Опасная затея. Куда опаснее, чем ссора с будущей классной руководительницей.

Но все же Шурик чувствовал, что спорить и запрещать бесполезно.

— Я начерчу тебе план, — сказал Шурик. — И попроси Владика помочь, хорошо?

Илька кивнул.

А Шурику снова вспомнилось Яшкино: «Теоретик ты, Шурка». Он опустил голову.

Яшка был проницательный.

Но Шурику просто не успеть до поездки в Дубно. Ни на эту вылазку с Илькой, ни на парусник.

— Но даже если Владька будет отговаривать, все равно сделаю. Потому что наше молчание — вот настоящий неуд. А они, — он сердито ткнул в дневник, — ничего не понимают.

Шурик кивнул и вытащил стихотворение. Потом закрыл дневник и швырнул его в нижний ящик стола.

— Сейчас дошьем парус. — Он сел за швейную машинку, чтобы прострочить последние швы.

Илька заглядывал из-за плеча, Шурик слышал его частое дыхание. — Ну вот, можешь отнести.

— Фантастика, Шурка! Совсем настоящий! Для нашего фрегата! — воскликнул он, прижимая к себе парус. — У-ух, жаль, что ты не поплывешь с нами.

— Я всего лишь теоретик, Яшка был прав, — пробурчал Шурик себе под нос.

Тихо, но этого было достаточно, чтобы Илька услышал.

Илька непонимающе захлопал ресницами, а потом будто выпрямился. В его глазах читалась та же решимость, когда он говорил про надпись над обрывом.

Он возмутился:

— Но ведь пара твоя не в теории! И надписи на досках, которые пока еще никто не стер. И парус для фрегата настоящий. И вообще все мальчишки чуть что — сразу к тебе. «Мне Шурка сделает то, мне Шурка подскажет это!»

— Мне же не сложно. — Пожал плечами Шурик.

— Сложно или не сложно — какая разница! Воробей, между прочим, тоже это ценил. А на «Африке» еще поплаваем, когда ты вернешься из Подмосковья, а мы — из Одессы.

— Договорились, — улыбнулся Шурик.

Легко становиться практиком рядом с таким, как Илька.