«Мороз и Глинтвейн» (гет)

Рождество 1973 года.

Площадь Гриммо 12.

В столовой, похожей на склеп, даже огонь в камине горел каким-то холодным, синеватым пламенем — не для тепла, а для видимости. Воздух был тяжёл и неподвижен, пропах воском старых свечей, пылью с гобеленов и ледяным презрением.

Во главе стола, будто выточенные из чёрного мрамора, восседали Орион и Вальбурга Блэк. Они не разговаривали. Ели бесшумно, отрезая куски мяса с хирургической точностью. Каждый звон ножа о тарелку отдавался в звенящей тишине гулким эхом.

Сириус сидел напротив Регулуса. Его младший брат, старался не поднимать глаз от тарелки, будто желая раствориться в фарфоре. Его поза была скованной, идеально вышколенной — спина прямая, локти прижаты. Полная противоположность Сириусу, который нарочито развалился на стуле, положив локоть на стол. Его гриффиндорский галстук был нарочно ослаблен.

На столе — не пир. Это была демонстрация богатства и безупречного вкуса, лишённая всякого намёка на радость. Холодный ростбиф, какая-то вычурная ерунда из рябчиков, брюссельская капуста, от которой Сириуса тошнило. Ни пряников, ни пирога, ни конфет. И уж конечно, никакой живой музыки или смеха.

Единственным звуком, кроме звона посуды, был голос Вальбурги. Она произносила не тосты, а монологи. Её высокий, ледяной голос резал тишину.

— …И да минует этот дом участь вырожденцев, что позорят свои имена, вступая в союзы с отребьем и заводя знакомства с теми, чья кровь разбавлена грязью, — её взгляд, острый как бритва, скользнул по Сириусу.

Сириус не моргнул. Он намеренно взял нож не «правильной» рукой и с преувеличенным интересом стал изучать узор на лезвии.

— Надеюсь, твоё пребывание в этом… заведении, — Орион произнёс слово «Хогвартс» так, будто это было название лепрозория, — не окончательно отучило тебя от манер, приличествующих твоему статусу, Сириус.

— О, ещё как отучило, — Сириус бросил нож на тарелку. Звон был оглушительным. Регулус вздрогнул. — Теперь я ем руками и рыгаю за столом. По-гриффиндорски.

Лукреция, младшая сестра отца, сидевшая поодаль, тихо ахнула. Дядя Альфард, вечно полупьяный и единственный, кто иногда смотрел на Сириуса с тенью жалости, уткнулся в свой бокал.

— Сириус! — прошипела Вальбурга. — Ты забываешься!

— Я ничего не забываю, — парировал он, и его голос, ещё не сломленный, звенел дерзостью. — Я просто не вижу смысла в этом цирке. Можно, я пойду? Или нужно ещё час смотреть, как вы жуёте с видом, будто на похоронах?

Орион медленно отложил вилку. Его взгляд был тяжелее свинца.

— Ты останешься. И научишься вести себя соответственно. Или мы найдём способы тебя научить.

Угроза висела в воздухе, густая и знакомая. Не крики, не порка — что-то худшее. Лишение магии, книг, прогулок. Заточение в комнате с портретами предков, которые будут шептать о долге и позоре.

Сириус откинулся на спинку стула, стиснув челюсти. Он смотрел на лицо матери — красивое, жестокое, бесчувственное. На отца — холодную статую. На испуганного Регулуса. На этот мрамор, шёлк и золото, в которых не было ни капли жизни.

В этот момент Орион положил салфетку рядом с тарелкой. Движение было бесшумным и окончательным.

— Мне пора, — произнёс он ровным, лишённым интонации голосом, не глядя ни на кого.

Вальбурга замерла. Её пальцы, сжимавшие нож, побелели. По тонкой, пергаментной коже на виске дернулась синяя жилка. Сириус знал этот признак — бешенство, кипящее под ледяной поверхностью. Любовница отца. Опять. И в сочельник. Это был высший шик, высшая форма презрения в их браке-договоре.

Но лицо её не дрогнуло. Она лишь чуть выше подняла подбородок.

— Конечно, дорогой, — её голос прозвучал так же холодно и ровно, но в нём была стальная хватка. — Дела не ждут.

Орион кивнул, не удостоив её взглядом, и вышел из столовой. Его шаги затихли в коридоре. Дверь в прихожую закрылась с мягким, но чётким щелчком.

Наступила новая тишина, ещё более напряжённая. Дядя Альфард сконцентрировался на дне своего бокала. Регулус, казалось, перестал дышать.

А Вальбурга, будто ничего не случилось, плавно положила свой нож и вилку крест-накрест. Она выпрямила спину, и её взгляд, полный ледяного, концентрированного яда, переключился с пустого кресла мужа на сыновей.

— Завтра, — произнесла она, поправляя локон, упавший на красивое лицо, и каждое слово падало, как отточенная льдинка, — мы наносим визит вашей тёте Друэлле и дяде Сигнусу. Я ожидаю от вас безупречного поведения. — Её глаза впились в Сириуса, а потом в Регулуса. — Вы будете одеты соответственно. Вы будете отвечать только когда к вам обратятся. Вы продемонстрируете знание генеалогии и должное отношение к семейным ценностям. Любое отклонение, любой намёк на… — её взгляд скользнул по гриффиндорскому галстуку Сириуса, — ...досадное влияние со стороны, будет расценено как прямое неповиновение. И повлечёт за собой последствия. Понятно?

Регулус едва заметно кивнул, уткнувшись взглядом в тарелку. Сириус лишь ухмыльнулся, глядя в окно. Он ненавидел эти визиты. Ненавидел душные гостиные, полные таких же, как его родители, фанатиков, ненавидел их оценивающие взгляды. Но сейчас эта угроза казалась мелочью. На фоне ледяного адюльтера отца и ярости матери, которую та даже не могла выплеснуть, — это было просто очередное действие в их вечном, нудном спектакле.

Его мысли унеслись в Хогвартс. В переполненный, шумный, пахнущий гусями и ёлкой Большой зал. К Джеймсу, который, наверное, сейчас корчил рожицы, заставляя Питера смеяться молоком из носа. Они проводили рождество вместе в этом году. К Римусу, тихо улыбающемуся в доме добрейшей Хоуп Люпин, которая наверняка испекла тот невероятный праздничный кекс, который присылала им в прошлом году. К обещанию веселья и настоящего, живого праздника после каникул.

Здесь же не было Рождества. Здесь был ритуал. Ритуал поддержания фасада, чистоты крови и вечной, всепоглощающей ненависти ко всему живому и радостному.

Сириус провёл остаток ужина в молчании, глядя в окно на тёмную, беззвёздную улицу, и мечтая только об одном — о том дне, когда он навсегда захлопнет за собой дверь этого склепа. И чтобы этот звук был самым громким и радостным, что эти стены когда-либо слышали.

Рождество в доме Блэков было не праздником. Это была ежегодная прививка ненависти. И Сириус принимал её, с каждым годом становясь только яростнее — и ещё более непокорным.

Дом Тонксов.

Здесь пахло иначе. Не воском и холодным камнем, а корицей, имбирным печеньем и хвоей настоящей, только что принесённой ёлки, которая стояла в углу гостиной, чуть накренясь, и была украшена самодельными игрушками и яркими гирляндами. Воздух был тёплым, густым от запаха жареного гуся, доносящегося с кухни, и звенел не тишиной, а далёким смехом.

В центре комнаты, в луче света от настольной лампы, стояла маленькая Кэтрин. Ей пять лет. На ней тёплое зелёное платьице, а тёмные волосы заплетены в две аккуратные, тугие косички — работа Андромеды. Её лицо было сосредоточенным, почти суровым, как у учёного, проводящего важный эксперимент.

Экспериментом была плетёная люлька. В ней, закутанная в голубое одеяло, спала маленькая Нимфадора. Её крошечный кулачок был прижат к щеке. А волосики сейчас были нежно розового цвета.

Кэтрин очень серьёзно, с полной ответственностью, качала люльку. Не быстрее, не медленнее — с идеальным, выверенным ритмом. Она что-то напевала себе под нос — не колыбельную, а какую-то сложную, выдуманную мелодию, полную важных нот.

Напротив, в кресле у камина, сидел Генри Кейм. Он не смотрел на ёлку, не слушал смех с кухни. Он смотрел в огонь, но его взгляд был пустым, устремлённым куда-то далеко за пределы этой уютной комнаты. В руке он сжимал потрёпанную газету «Ежедневный пророк», но не читал. Его лицо, обычно оживлённое пусть вежливым но вниманием, было мрачным и высеченным из гранита. На нём лежала тень, которую пятилетняя дочь ещё не могла понять, но уже чувствовала — поэтому она и качала люльку так старательно, будто этим могла отогнать ту тень от отца. Он недавно вступил в Орден Феникса. И его мысли были там, на тёмных улицах, в зашифрованных сообщениях, в лицемерных улыбках коллег-волшебников, за которыми мог скрываться враг. Рождество в этом году для него было не праздником, а передышкой. Короткой и тревожной.

Но из кухни, через открытую дверь, лился свет и совсем другие звуки.

Рейчел Кейм, жена Генри, с громким, искренним смехом что-то рассказывала Андромеде, поглаживая круглый живот. Она была полной противоположностью мужу — лёгкой, открытой, её лицо сияло от счастья быть среди этих «чудаковатых, но таких милых» родственников. Она помешивала соус, и запах ванили и рома разносился по всему дому.

Андромеда, изгнанная Блэк, но нашедшая здесь свой настоящий дом, улыбалась, слушая её. Она ловко чистила овощи волшебным движением палочки, но делала это без пафоса, по-домашнему.

А Тэдд Тонкс был душой этого маленького праздника. Он расставлял на столе тарелки, комментируя действия жены и Рейчел с такой добродушной иронией и такими дурашливыми шутками, что женщины то и дело взрывались смехом. Его присутствие было тем самым тёплым свитером, в который хочется закутаться — простое, неволшебное, но невероятно уютное.

— Тэдд, перестань, я сейчас соус пролью от смеха! — вскрикнула Рейчел. — Или рожу...не известно что хуже.

— Ничего, дорогая, Генри тут же изобретёт заклинание для экстракции соуса из-под обоев, — парировал Тэдд, подмигивая. — У него, кажется, уже пол-лаборатории таких спасательных зелий!

Это была картина хрупкого, но настоящего счастья. Смех, перекрывающий тревогу. Простая еда, пахнущая домом. Забота старшей сестры о младшей. И любовь — тихая, как взгляд Андромеды на спящую Дору, и громкая, как шутки Тэдда.

Но над всем этим, как призрак за окном, висела мрачная фигура Генри у камина. Он был частью этой семьи, её защитником и опорой, но в эту ночь часть его души уже ушла на невидимую войну

Маленькая Кэтрин, закончив свою вахту у люльки, обернулась. Её серьёзный взгляд скользнул по комнате, мимо сверкающей ёлки, и остановился на отце. На его ссутуленной спине, на руке, всё ещё сжимающей газету, на лице, которое даже в свете огня казалось каменным и далёким.

Она не побежала, а пошла медленно, как будто боялась спугнуть что-то хрупкое. Подошла к его креслу и, не говоря ни слова, забралась к отцу на колени. Её движения были неуклюжими, детскими — она вскарабкалась, устроилась и прижалась всем телом к его груди, уткнувшись носиком в его шерстяной свитер. Свернулась калачиком, как маленький, тёплый котёнок, ищущий тепла.

Генри Кейм вздрогнул, словно его выдернули из глубокой, тёмной воды. Мир с его шифрами, угрозами и чувством надвигающейся бури, последними вылазками с Аластором, на мгновение разлетелся в прах. Всё, что осталось — это тёплый, живой комочек на его коленях, доверчиво вверяющий ему всю свою пятилетнюю тяжесть.

Он замер. Потом, медленно, почти нерешительно, его рука разжалась, газета бесшумно соскользнула на пол. Он обнял дочь. Сначала одной рукой, потом второй, крепко, но бережно, прижимая её к себе. Он опустил голову, прикоснувшись щекой к её тёмным, аккуратным косичкам. Он глубоко вздохнул, и в этом вздохе вышло всё напряжение, вся отстранённость. Пахло детским шампунем, имбирным печеньем и абсолютным, безоговорочным доверием.

Кэтрин задремала, её тяжёлая головка окончательно обмякла на груди у отца. Ровное, доверчивое дыхание смешалось с тихим треском поленьев в камине. Генри не шевелился, боясь нарушить этот хрупкий мир. Он смотрел, как снежинки цепляются за стекло и тают, оставляя мокрые следы, и чувствовал, как вместе с ними тает и ледяная скорлупа тревоги внутри него. Пусть ненадолго.

За стенами этого дома лежал мир, полный шифров и теней. Но здесь, сейчас, под бесшумным покровом падающего снега, была только эта точка абсолютного покоя: вес дочери на коленях, её тёплая щека, прижатая к его сердцу. И он поклялся себе про себя — этот покой он будет защищать. Ценой всего.

Так они и сидели, пока снег за окном не замел все следы на дорожке, а комната наполнилась тихим, рождественским чудом — не громким, а самым простым и самым важным: чудом присутствия. Чудом того, что ты не один.

Рождество 1979 год

Воздух в гостиной был густым, как сироп, и таким же приторным. Он был наполнен запахом жареного гуся, глинтвейна и ёлки, но под этим всем сквозил другой, едва уловимый запах — пота, пороха и страха. Смех Джеймса был слишком громким, его шутки — слишком натянутыми. Он метался по комнате, разливая напитки и хлопая всех по плечам, как будто пытался в одиночку раскрутить маховик веселья, который вот-вот остановится.

Римус сидел в кресле у камина, с бокалом в руке, но не пил. Он смотрел в огонь, и его лицо было маской вежливой, усталой отстранённости. Полнолуние было недавно, и тень зверя ещё лежала на нём тяжёлым синяком под глазами. Питер, сидевший рядом на диване, нервно грыз печенье, крошки сыпались на его новый, явно купленный для праздника, но всё равно как-то жалко сидящий свитер. Его взгляд беспокойно бегал от двери к окну и обратно.

Сириус стоял у камина, прислонившись к мраморной полке. В одной руке у него был стакан неразбавленного виски, в другой — он нервно вертел волшебный складной ножик, подарок Джеймса. Он не смеялся. Он наблюдал. Его взгляд, острый и неспокойный, скользил по комнате, выискивая невидимые трещины в этом карточном домике праздника. Он был на взводе. Каждая мышца в его теле была напряжена, будто ожидая удара. Это была не бравада подростка из Гриммо — это была ярость загнанного волка, готового в любой миг рвать глотку любой тени. Он жаждал драки. С пожирателями, с призраками, с собственной беспомощностью — неважно. Действие. Любое.

Лили вышла из кухни, неся поднос с чистыми бокалами. Её лицо было спокойным, но вокруг рта залегла тонкая, усталая складка. Она видела всё: натянутость Джеймса, тихую агонию Римуса, паранойю Питера, взведённую до предела пружину в Сириусе. Она поставила поднос, подошла к мужу, мягко взяла его за локоть, заставив замолчать на полуслове.

— Джеймс, помоги мне на кухне на секунду. Там… клюквенный кисель, который ты просил угрожает сбежать с плиты, — сказала она с лёгкой улыбкой, но в её глазах была просьба. Успокойся. Остановись.

Джеймс, на мгновение смущённый, кивнул и позволил увести себя. В гостиной воцарилась натянутая тишина, нарушаемая только треском огня.

Сириус фыркнул, отхлебнул виски.

— Кисель. Угрожает. Классно, — его голос прозвучал хрипло и язвительно. — Может, следующий вызов Ордена будет по поводу бунта пудинга?

Лили вернулась одна. Она подошла к камину, делая вид, что поправляет гирлянду, но её голос, тихий и чёткий, был предназначен только для него.

— Хватит.

Сириус даже не повернул голову.

— Хватит чего, Лили-цветочек? Дышать? Или просто стоять здесь, пока они там режут друг друга на улицах?

— Хватит этого, — она махнула рукой в его сторону, не глядя. — Этой готовности взорваться. Ты сводишь всех с ума. И себя в первую очередь.

— О, извини, что моё настроение портит тебе праздник, — он ядовито усмехнулся. — Может, мне надеть колпак и спеть колядку? Будет веселее. Пока мы тут едим гуся, МакКиннон уже второй месяц в земле. Весело, правда?

Лили сжала губы. Она подошла ближе, опустив голос до шепота, полного сдержанной ярости.

— Не смей. Не смей использовать её имя, чтобы оправдать своё… своё саморазрушение. Она погибла, сражаясь. А не потому, что рвалась в бой сломя голову, чтобы заглушить собственную боль. Ты думаешь, я не вижу? Ты не бьешься за что-то, Сириус. Ты бежишь от чего-то. И тащишь за собой Джеймса.

Это попало в цель. Сириус резко выпрямился, его глаза вспыхнули.

— Я его не тащу! Он сам…

— Он последует за тобой в ад, если ты попросишь! — перебила она, и в её глазах блеснули слёзы — не от жалости, а от бешенства и страха. — Потому что ты его брат. И он теряет тебя с каждым днём. Последний раз, когда ты был просто Сириусом, а не этой… этой ходячей бомбой? Мы все видим тебя либо в бою, с лицом, искажённым ненавистью, либо в каком-нибудь кабаке с очередной глупой девчонкой, чья юбка задрана до ушей! А её подружку, если верить слухам, ты уже зажимал в углу неделей ранее! Это твой способ чувствовать себя живым? Это то, ради чего мы все тут воюем?!

Сириус отшатнулся, словно она ударила его физически. Его бравада на миг треснула, обнажив что-то голое и уязвимое под ней. Но он тут же, с рычанием, нарастил новую броню из ярости.

— Ага, вот оно что! — его голос зазвенел фальшиво и зло. — Добрались до сути. Не нравятся тебе мои развлечения, миссис Поттер? Боишься, что я разнесу заразу твоему идеальному браку? Не переживай, твой драгоценный Джеймс слишком чист для такого. Он получил главный приз. А мне что остаётся, а? Ждать, сложа руки, пока все, кого я знаю, превратятся в воспоминания? Нет уж. Я буду драться. И трахаться. Потому что это — единственное, что ещё заставляет что-то чувствовать!

— Значит, дело в твоих чувствах? — Лили не отступала, её щёки горели.

— Значит, дело в твоём муже? — Сириус отшатнулся от камина, его лицо исказила гримаса. — А я что? Расходный материал? Ну конечно. У тебя теперь есть на ком сосредоточиться. Свой угол, свой очаг. А мы, остальные… мы просто пушечное мясо, которое должно благородно сложить головы, чтобы не мешать вашему семейному счастью. Понял.

Это было низко. Грязно. И он знал это. Но боль и ярость были сильнее.

Лили побледнела. Она смотрела на него, и в её взгляде было что-то похожее на отвращение.

— Ты действительно так думаешь? — её голос дрогнул. — После всего? После того, как этот дом стал твоим? После того, как мы… — она оборвала себя, с силой выдохнув. — Знаешь что, Сириус? Задолбал. Просто задолбал. Иди и убей кого-нибудь, если тебе так этого хочется. Сорвись с цепи. Но сделай это в одиночку. Не веди за собой моего мужа. Он… — её голос сорвался, — ...он мне нужен. Живым. Ты понял? ЖИВЫМ.

Последние слова повисли в воздухе, тяжёлые и беспощадные в своей правде. В них не было ненависти. Была простая, животная правда жены, которая видит приближение бездны.

Сириус смотрел на неё. На эту девочку из числа «слишком правильных слизней», которая стала сильнее и жёстче, чем он мог себе представить. Которая защищала своё не яростью, а этой чёртовой, нелогичной, земной заботой. Которая имела наглость любить его брата не как героя, а как человека, которого хочется сохранить.

Вся его бравада, всё его кипящее бешенство вдруг наткнулось на эту каменную стену и… рассыпалось. Оставив только пустоту и леденящее осознание: она права. Он опасен. Не для врагов. Для своих.

Он медленно, будто двигаясь под водой, поставил стакан на камин. Раздался глухой стук. Он даже не взглянул на Римуса и Питера, которые замерли, затаив дыхание.

— Понял, — прошипел он, и в его голосе не было ни ярости, ни насмешки. Была только плоская, мёртвая пустота. — Не буду мешать вашему… очагу.

Он развернулся и пошёл к двери. Не к выходу на кухню, а к парадной. Его шаги гулко отдавались в тишине.

— Сириус, подожди… — начал было Римус, поднимаясь с кресла.

Но Сириус уже взялся за ручку. Он не обернулся. Просто резко, со всей силы, дернул дверь на себя.

ХЛОП!

Звук удара толстого дуба о косяк прокатился по всему дому, подобно выстрелу. В гостиной на мгновение воцарилась абсолютная тишина. Даже огонь в камине, казалось, замер.

Потом из кухни выскочил Джеймс, с полотенцем в руках, с глазами, полными тревоги.

— Что это было? Сириус? Где Сири…

Его взгляд упал на Лили, которая стояла, сжав кулаки, и смотрела на пустой дверной проём. На её щеке скатилась одна-единственная, быстрая, яростная слеза. Она тут же смахнула её тыльной стороной ладони.

— Он ушёл, — тихо сказала она, и её голос был ровным, но в нём дрожала тончайшая стальная струна. Потом она посмотрела на Джеймса, и в её взгляде была вся её нежность, вся её боль и вся её железная воля. — А теперь идём доделывать этот чёртов кисель. Праздник ещё не кончился.

Но праздник, конечно, кончился. Он разбился вдребезги о правду, прозвучавшую в этой комнате. Правду о том, что война проникает даже сюда, в самое сердце того, что они пытаются сохранить. И что иногда самые страшные битвы происходят не с врагами, а с теми, кого любишь больше всего.

Временный штаб Ордена.

Воздух в подвале заброшенного паба «Гадюшник» был густым от табачного дыма, пыли и запаха старого пива. Сириус ворвался внутрь, с силой хлопнув дверью. Его дыхание было частым, глаза горели — в них читалась смесь ярости, боли и отчаянной потребности куда-то её приложить.

Навстречу, прихрамывая, шёл Аластор Грюм.

— Блэк. Ты здесь зачем? — прохрипел он, не останавливаясь.

— Мне нужно задание. Сейчас. Любое, — выпалил Сириус, перекрывая ему путь.

Грюм остановился, глаза сверлил Сириуса с холодным презрением.

— Задание? Ты выглядишь так, будто задание для тебя — не сойти с ума и не угробить никого из своих по дороге. Сиди и не отсвечивай. Дамблдор через полчаса будет здесь. Если взорвёшь что-нибудь за это время — прибью сам как щенка нассавшего в углу.

Он грубо отодвинул Сириуса плечом и заковылял вверх по лестнице, оставив того в полутьме. Сириус тяжело дышал, его пальцы судорожно сжались. Он огляделся.

В дальнем углу подвала, за столом, уставленным склянками и заваленным пергаментами, под светом одинокой лампы сидел мужчина. На нём был потрёпанный твидовый пиджак, а седеющие тёмные волосы были коротко и небрежно острижены. Он не поднял головы, полностью погружённый в изучение сложной схемы, больше похожей на чертёж какого-то механизма или магическую формулу. Его рука — широкая ладонь, пальцы в тонких шрамах и пятнах от реактивов — быстро и точно делала пометки.

— Где доска с планами? — Сириус бросил вопрос, как обвинение, его голос резал тишину.

Мужчина не отреагировал. — Эй! Я с тобой разговариваю! — Сириус сделал несколько резких шагов к столу. — Мне нужно задание. Сейчас же.

Только тогда незнакомец поднял голову. И Сириус увидел его глаза.

Ярко-зелёные. Не как у Лили — тёплые, живые. Эти были холодными, как хвоя, прибитая инеем к скале. В них не было ни удивления, ни раздражения — лишь плоская, вымороженная ясность. Взгляд, который видел не человека, а набор симптомов: адреналиновый взвод, подавленная паника, готовность к саморазрушению. Взгляд Ревелио, направленный прямо в душу.

— Убирайся, — прозвучал низкий голос с грубоватым шотландским акцентом. Слова были просты и плоски, как удар голышом о камень. — Ты мешаешь.

— А ты кто такой, чтобы меня гнать? — Сириус вскипел, его рука потянулась к палочке в кармане мантии.

— Тот, кому нужно закончить работу, пока ещё есть что спасать, — ответил мужчина, и его взгляд скользнул по Сириусу, будто ставя окончательный диагноз. — А ты — шумный щенок, который мешается под ногами. Грюм сказал ждать — жди. И не дыши громко.

«Щенок». Это слово вонзилось глубже любого заклятья. Сириус почувствовал, как кровь ударила в виски.

— Щенок? — его голос сорвался на хриплый шёпот. — Я уже больше двух лет в этой войне! Я видел вещи, от которых…

— Видел, — холодно перебил незнакомец, снова опуская глаза к бумагам. В его тоне не было сочувствия, лишь усталая констатация факта. — Все мы видели. У некоторых даже хватило ума не кричать об этом на каждом углу. И уж точно не бежать сломя голову на задание в таком состоянии. Ты сейчас полезешь под нож, и кто-то другой умрёт, пытаясь вытащить твой труп. Это твоя цель?

Сириус замолчал, сжав кулаки так, что кости затрещали. Этот человек говорил не как солдат, а как алхимик, предсказывающий неизбежный взрыв при неправильном смешении компонентов. Страшно, потому что это звучало правдой.

— Я просто не могу сидеть сложа руки! — вырвалось у него, и в голосе прорвалась та самая, детская беспомощность, которую он так яростно хоронил под слоями цинизма и бравады.

— Никто и не просит, — мужчина сделал очередную пометку, не глядя на него. — Просят думать. А с этим, я смотрю, туго. Садись вон в тот угол. Остынь. Подумай, зачем тебе на самом деле нужно это «задание» — чтобы помочь или чтобы самому забыться. Когда решишь — поговорим.

В этот момент сверху донёсся хриплый оклик Грюма:

— Кейм! Идём, Дамблдор ждёт по тому вопросу с реагентами!

Мужчина — Кейм — мгновенно встал, собрав бумаги в аккуратный стопку. Он бросил последний, оценивающий взгляд на Сириуса, застывшего посреди комнаты, раздавленного и обнажённого этим ледяным анализом.

— Угол, Блэк, — коротко бросил он, уже направляясь к лестнице. — Не шевелись. И подумай о том кто тебе рад, а не кто будет тебя оплакивать.

Он вышел. Дверь захлопнулась. Сириус остался один в звенящей тишине подвала. Фраза «чтобы помочь или чтобы самому забыться» гудела в его ушах, как навязчивое заклятье. Он стоял, чувствуя, как ярость медленно стекает с него, оставляя после себя пустоту и стыд. И перед глазами всё ещё стояли эти зелёные глаза — всевидящие, беспощадные, словно видевшие его насквозь ещё до того, как он сам себя понял.

Он даже не спросил имя.

Рождество 1994 года

Пещера в горах Шотландии.

Здесь пахло сыростью, птичьим помётом и одиночеством. Клювокрыл дремал в углу, спрятав голову под крыло. Сириус сидел на корточках у жалкого, едва тлеющего костра, свёрток, который он забрал у домика Кэтрин, лежал у него на коленях. Он развернул его медленно, почти благоговейно.

Грубый, тёплый свитер. Угольно-чёрный, колючий, как его собственный нрав. Он провёл по нему ладонью — и под шершавой пряжей угадал нежность. Ту самую нежность, с которой она, наверное, вязала его, думая о нём. О его широких плечах, о его исхудавшем теле, которое она так хорошо знала.

Рядом — флаконы. Аккуратно подписанные её чётким почерком. Антисептик. Обезболивающее. Общеукрепляющее. Не «вылечишься», а «продержись». Не «вернись», а «останься живым». Она понимала. Понимала его лучше, чем кто-либо.

И на самом дне, завёрнутая в чистую ткань, маленькая коробочка. Имбирное печенье из Сладкого Королевства.

Он рассмеялся. Звук вышел сдавленным, похожим на лай. Маленькая, нелепая слабость. Напоминание о том, что жизнь — это не только борьба за выживание в пещерах. Это ещё и тепло, и вкус, и её руки, которую он будучи псом лизал в знак благодарности за ласку и приют.

Он провёл ладонью по лицу, стирая несуществующую грязь, а на самом деле — пытаясь смахнуть внезапную, дикую слабость, подступившую к горлу. Даже сейчас. Даже в разлуке, даже когда он был для всего мира чудовищем и беглецом, она заботилась о нём. Не требовала. Не осуждала. Просто давала. Как давала ему себя, свою тихую силу, своё упрямое, светлое сердце. И тогда воспоминания нахлынули волной, сметая холод пещеры.

Не картинки. Ощущения.

Её кожа под его губами — бархатистая и тёплая, пахнущая морем и травами.

Её смех, тихий и искренний, когда он говорил что-то особенно дурацкое.

Её руки на его лице — осторожные, исцеляющие, после очередной стычки с призраками прошлого.

Её зелёные глаза, смотрящие на него без тени страха, лишь с пониманием и той самой, бесконечной, всепрощающей нежностью.

Его шотландка. Его Кэт.

Он сжал свитер в кулаках, прижал к лицу, вдыхая слабый, угасший запах дома. Потом откинул голову, глядя в потолок пещеры, где влага сверкала, как далёкие звёзды.

Он не мог быть с ней. Не мог даже сказать, что жив. Но он мог сделать одно. Одно маленькое, огромное чудо.

Сириус поднял палочку. Не ту, боевую, а старую, потрёпанную, свою. Он закрыл глаза, отыскивая в памяти не просто счастливый момент, а её саму. Её суть. Её спокойную улыбку у камина. Её голос, читающий вслух какую-то научную статью. Её взгляд, полный абсолютной веры в него, даже когда он сам в себя не верил.

— Экспекто патронум, — прошептал он, и слова вышли не командой, а молитвой.

Из кончика палочки хлынул поток чистого, серебристого света. Он клубился, собирался, формировался — и принял облик огромного, благородного волкодава. Не дикого пса Бродяги, а стража. Верного, могучего, полного тихой, непоколебимой силы. Патронус стоял в пещере, освещая стены холодным, живым сиянием, и смотрел на Сириуса бездонными глазами-озёрами.

— Найди её, — тихо приказал Сириус, и в голосе его слышалась вся боль, вся тоска, вся невысказанная любовь. — Напомни ей. Напомни, что она… — он сглотнул комок в горле, — ...что она — моё самое светлое воспоминание. Что бы ни было. Всегда.

Серебристый волкодав склонил голову в молчаливом понимании. Потом развернулся и исчез, просочившись сквозь скалу, как призрак, унося с собой частицу его души, его самый сокровенный свет, — туда, где, как он надеялся, его ждала она. На холодный берег Чёрного озера, под звёздное небо, в её одиночество — как обещание, как щит, как немое признание.

Сириус остался сидеть в темноте, сжимая в руках чёрный свитер. В пещере снова пахло сыростью и одиночеством. Но теперь в воздухе висело что-то ещё. Не тепло, а его призрак. И слабый, едва уловимый запах имбирного печенья и надежды, заставляющий отступить даже мороз.

Рождество 1995 год.

Площадь Гриммо 12.

Воздух в пещере ещё не рассеялся — запах сырости, имбирного печенья и призрачного тепла от давно растаявшего патронуса — как вдруг его сменил другой. Густой, оглушительный, живой.

Не сырость камня, а запах жареного гуся, корицы, хвои и десятка разных тел в одном доме. Не тишина, а грохот — оглушительный смех Фреда и Джорджа, взрывающих что-то наверху, вопли Джинни, спор Рона с Гермионей о правилах какой-то настольной игры, низкий, успокаивающий голос Билла, доносящийся с кухни. Не одиночество, а давление жизни, ворвавшейся в склеп и отчаянно пытающейся его оживить.

Сириус стоял в дверях гостиной, опираясь на косяк, и в первый момент его просто оглушило. Год в пещере с Клювокрылом, месяцы затворничества в этом самом доме, когда тишина была такой тяжёлой, что звенела в ушах, — ничто не подготовило его к этому какофоническому празднику.

И посреди этого хаоса он увидел его. Гарри. Сидевшего на полу у ёлки (кривой, жалкой, но настоящей, притащенной Биллом и Тонкс под покровом ночи) и что-то объяснявшего Нимфадоре. Свет гирлянды падал на его очки, и на секунду, всего на мгновение, Сириус увидел не мальчика, а отблеск зелёных глаз Лили, таких же ясных и живых. Его мальчик. Здесь. Живой. Не призрак из воспоминаний, а плоть и кровь, спорящая о «Квиддичных стратегиях».

А потом его взгляд нашёл её.

Кэтрин.

Она ходила между гостями, слегка припадая на правую ногу. Шрам под алым платьем, он знал, всё ещё болел. Но в её движениях не было ни жалости, ни скованности — была целеустремлённая, спокойная деловитость. Она поправляла гирлянду, ловила падающий со стола стакан, отвечала на какой-то вопрос Молли, кивая. Она суетилась. Не металась в панике, а создавала уют. Как алхимик, смешивающий ингредиенты для сложного зелья, только здесь ингредиентами были тепло, шум и ощущение общего дома.

И вот она прошла мимо него, направляясь на кухню. Не глядя, будто случайно, её рука — та самая, с изуродованными пальцами, которая так бережно упаковывала ему флаконы в свёрток, — коснулась его руки. Мимолётно. Легко. Просто провела кончиками пальцев по его костяшкам.

Ни слова. Ни взгляда. Просто прикосновение. Язык, понятный только им двоим. «Я здесь. Ты здесь. Я вижу тебя.».

Это длилось меньше секунды. Потом она скрылась в дверях на кухню, унося с собой поднос и этот мимолётный якорь.

Сириус закрыл глаза, сжав кулак там, где только что было её прикосновение. Он чувствовал под ногами не холодный камень пещеры, а скрипучие половицы Гриммо. В ноздри бил не запах одиночества, а аромат праздника, насильно, яростно втиснутого в стены этого склепа.

Война шла там, за окнами. Тьма сгущалась. Но здесь, в этом эпицентре шума, среди этих людей, с этим мальчиком, унаследовавшим глаза его лучшего друга, и с этой женщиной, которая, хромая, строила им всем крепость из простого уюта, — шла другая война. Война за жизнь. За нормальность. За право дышать полной грудью, хоть на одну ночь.

И он, Сириус Блэк, беглый узник, призрак собственного прошлого, стоял посреди этого и понимал, что он — не наблюдатель. Он — часть этого. Их яростный, непокорный страж. Их Бродяга, нашедший, наконец, не просто убежище.

* * *

Тишину библиотеки нарушил тихий скрип двери и лёгкое припадание шагов на правую ногу. Сириус, всё ещё стоявший у камина, не обернулся, но уголки его губ дрогнули. Он узнал эту походку.

Он наконец обернулся. Кэтрин стояла в дверях, держа в руках две глиняные кружки с глинтвейном, от которых поднимался густой, пряный пар. В свете огня её зелёные глаза блестели мягко, без тени былой боли. Она медленно подошла, поставила кружки на каминную полку рядом с ним, а сама сделала шаг вперёд и... прижалась лбом к его спине, между лопаток. Свободной рукой она обняла его за талию, нежно, но крепко.

Сириус замер на секунду, потом расслабился, позволив её теплу просочиться сквозь ткань рубашки.

— Привет. Ты здесь один, красавец мужчина? — прозвучал её голос сзади, тихий и чуть насмешливый.

— Кэтрин Кейм, — произнёс он, и в его голосе зазвучала знакомая, игривая хрипотца. — Ты что, пытаешься флиртовать?

Она прошептала прямо в его спину, её голос был немного приглушён тканью:

— О... ты меня раскусил. Это ужасно?

Он мягко высвободился из её объятия, повернулся к ней и взял её лицо в свои ладони. Его большой палец провёл по её щеке.

— Это очаровательно. — Его взгляд смягчился. — Но в моё время это делали иначе.

Кэтрин подняла на него бровь, играя роль наивной ученицы.

— И как же флиртовали в семидесятых, мистер Блэк? — её губы тронула едва заметная улыбка. — Покажи. На мне. Для образовательных целей.

Сириус откашлялся, принял вид знатока и сделал шаг назад, как будто готовясь к демонстрации. В его позе вдруг проступила та самая юношеская, чуть нелепая бравада, которой он щеголял когда-то перед девушками у Часовой башни.

— Во-первых, — начал он с преувеличенно серьёзным видом, проводя рукой по воображаемому галстуку, которого не было — требовалась правильная стойка. Расслабленная, но с намёком на опасность. — Он встал, отклонившись назад, засунув большие пальцы за пояс и выставив вперёд подбородок. Получилось настолько театрально и по-дурацки, что Кэтрин закусила губу.

— Во-вторых, взгляд. — Он прищурил один глаз, сделав вид, что прицеливается. — Не просто смотреть. А... сверлить. С намёком на тайное знание о том, где в Хогвартсе лучшие места для поцелуев.

— О боже, — прошептала Кэтрин, её плечи уже начали подрагивать.

— И наконец, — Сириус подошёл ближе, пытаясь воспроизвести ту плавную, немного развязную походку, которая когда-то сводила с ума первокурсниц. — Подход. Никакой суеты. Ты как будто случайно оказываешься рядом, и... — он сделал попытку «случайно» облокотиться на полку рядом с ней, но перестарался, и полка громко скрипнула, грозя обрушиться. Сириус поспешно выпрямился, пытаясь сохранить достоинство. Он откинулся, принял вызывающую позу, подбоченился и уставился на неё, сверкнув зубами в ухмылке. Это была карикатура на него самого в семнадцать лет — напыщенная, нелепая и до умиления искренняя попытка быть крутым.

Кэтрин смотрела на него — на этого великовозрастного сорванца с сединой на висках, стоявшего в позе гриффиндорского забияки в проклятой библиотеке своего детства — и не выдержала. Из её горла вырвался смех. Не сдержанный, не тихий, а чистый, серебристый, звонкий смех, который, казалось, рассеивал пыль с книжных полок. Она откинула голову, зажмурившись от удовольствия.

— О, боги! — сквозь смех выдохнула она, держась за бок. — Это ужасно!

Сириус на мгновение смутился, его бравада разбилась вдребезги о её искренний смех.

— Эй! В моё время это работало! — попытался он защититься, но уже сам начал смеяться — низким, хриплым смехом, полным облегчения и радости от того, что рассмешил её.

— О да, — Кэтрин вытерла слезу с ресницы, всё ещё хихикая. — Я просто представляю, как бедные девочки падали в обморок от такого «сверлящего» взгляда. У тебя бы глазодвигательный нерв свело.

— Эй! — он сделал вид, что обиделся, но в глазах прыгали весёлые искорки. — Я был эталоном стиля! Меня копировали!

— Копировали твою способность сносить углы, когда ты пытался идти «расслабленной походкой» — не сдавалась она. — Сириус, ты больше похож на мокрого пса, который нашёл палку!

Он закрыл расстояние между ними за шаг, уже без всякой театральности, и обнял её за талию, прижав к себе.

— Мокрый пёс с отличным вкусом на палки, между прочим! — парировал он, уже не скрывая смеха. Он сдался, его плечи тряслись. — Ладно, ладно, признаю, возможно, стиль немного устарел. Или это я постарел.

— И то, и другое, — с нежностью сказала она, её смех постепенно стих, сменившись тёплой, сияющей улыбкой. Она шагнула к нему и положила ладони ему на грудь. — Это было самое нелепое и самое милое, что я видела за последние... ну, за всю свою жизнь. Спасибо.

Он обнял её, прижав к себе, и зарылся лицом в её волосы, всё ещё тихо посмеиваясь.

— Только не рассказывай Римусу. Он до сих пор помнит мои «знаменитые» подходы и никогда не даст мне забыть.

— Мои губы запечатаны, — пообещала она, её голос был приглушён его свитером. — Но только если ты покажешь, как в семидесятых на самом деле целовались. Без этой... птичьей стойки.

Сириус отстранился, чтобы посмотреть ей в лицо. Вся нелепость исчезла, осталась только тёплая, взрослая нежность и та самая, настоящая уверенность, которая была у него сейчас — не наигранная, а выстраданная.

— Это, — он сказал тихо, проводя пальцем по её губам, — я могу сделать без всяких напоминаний.

И он поцеловал её. Уже не как карикатурный герой-любовник из своей юности, а как Сириус Блэк — человек, нашедший свой дом посреди войны в объятиях женщины, которая смеётся над его нелепостями и любит его вопреки им. Это был лучший флирт из всех возможных — не из семидесятых, а из того хрупкого, настоящего «сейчас», которое они отвоевали друг для друга.

И в самой глубине души, там, куда не доходил даже отблеск огня и куда он редко решался заглядывать, Сириус признался себе в чём-то, от чего сжалось горло и стало тепло в груди одновременно.Он крепче обнял Кэтрин, чувствуя, как она прижимается к нему в ответ.

Это... это рождество было лучшим за всю мою жизнь.