Время тоже боится (гет)

Во время войны прячутся не только люди.

Иногда даже время ищет, где переждать ночь.

— Я обязательно сделаю это!

— Ты никуда отсюда не выйдешь, Элисон!

Голос матери разрезал гостиную, как хлёсткое заклинание. В нём не было ни страха, ни заботы, только холодная, безупречно воспитанная ярость чистокровной ведьмы дома Гринграсс. Элисон стояла у лестницы, сжимая в руках книгу с выцветшей маггловской обложкой. Бумага пахла пылью, типографской краской и чем-то запретным. Тем, что нельзя было любить.

— Ты снова таскаешь это в дом, — мать шагнула ближе. — Ты позоришь нас. Маггловские книги, как курение. Сначала любопытство, потом зависимость, а потом, грязь под ногтями.

Элисон молчала. На запястьях ещё темнели синяки, следы «воспитательных разговоров». Они болели сильнее, чем хотелось признавать.

— Я сказала: ты никуда не пойдёшь.

— Я обязательно сделаю это! — выкрикнула Элисон, и в следующую секунду развернулась и побежала.

Дверь хлопнула так, что задрожали портреты предков.

Она не помнила, как оказалась за пределами дома. Только резкий вдох, мир сложился, сжался, провернулся.

Трансгрессия. Косая аллея встретила её запахом сырости и магии. Элисон не остановилась. Она знала чёрный ход. Это был узкий, почти неприличный проход между лавками, ведущий туда, куда чистокровным ходить было не принято. На маггловскую улицу. Там она провнла весь день, до самого вечера. Она говорила с усталыми, одинокими дамами, слушая разговоры о новых военных гостиницах, о нехватке мест, о том, что книги заканчиваются быстрее, чем хлеб. Она держала в руках томики, перелистывала страницы, будто касалась чего-то настоящего.

А потом раздался взрыв. Земля дёрнулась. Воздух завыл. Элисон замерла. Её пальцы сами сжали тонкую, длинную, светлую косу. Она дышала тяжело, слишком громко, а глаза, широко раскрытые, метались по улице. Люди бежали. Падали. Кричали. Кровь была повсюду. Она увидела мужчину.

Он стоял на коленях. Там, где должна была быть рука, не было ничего. Только обрывок рукава и кровь, слишком много крови. Элисон смотрела, не моргая. Мир сузился до него одного. Она не могла оторвать взгляд от этого зрелища, пока кто-то не дёрнул её за плечо. Элисон не сразу поняла, что её тащат. Только когда ноги начали запинаться, она моргнула и увидела узкую спину.

— Ему… ему нужна помощь! — крикнула Элисон, задыхаясь.

Ответа не было.

Девушка молча тянула её, словно хищная птица, ухватившая добычу. Взрыв, ещё один, и они уже скатывались вниз, в тёмное, сырое убежище.

Только когда двери захлопнулись и гул стих, Элисон смогла рассмотреть её.

Незнакомка была тощая до чёртиков. У неё были слишком худые руки, сухая кожа, будто давно не ощущала воды. У этой девушки, которая явно считала себя спасительницей, были тёмно рыжие волоы, не дозодящие до плеч, чуть вьющиеся, словно обломанные. Глаза были слишком тёмные. Настолько, что невозможно было понять, где зрачок.

И первые слова Элисон были вовсе не благодарностью.

— Ты не дала мне помочь человеку.

Девушка подняла взгляд. Улыбки не было.

— Ты бы умерла, — спокойно сказала она.

— А он? — голос Элисон дрогнул. — Ты видела его?

— Видела.

— И?

— Он уже мёртв.

Язвительность повисла между ними, как дым. Элисон сжала губы, собираясь ответить, но вдруг боковым зрением она заметила движение в глубине убежища. Там, где тени были слишком плотными. Там, где не должно было быть никого. Из темноты шагнула третья фигура. Её одежда была неправильной. Она была старинной. Это была тяжёлая ткань, чуждая этому времени. Причёска была ещё страннее: заплетённые волосы, уложенные так, как давно никто не носил.

Воздух стал холоднее.