Хогвартс не забывает (джен)

Хогвартс всегда дышал.

Гарри Поттер знал это с первого курса — школа жила собственной, упрямой жизнью: коридоры вздыхали ночью, лестницы ворчали, портреты перешёптывались так, будто обсуждали не учеников, а их приговоры. Но теперь дыхание замка изменилось. Оно стало неровным. Прерывистым. Как у человека, который слишком долго молчал о боли.

Это случилось на третьей неделе учебного года.

Ничего не взорвалось. Никто не закричал. Просто одна из стен в западном крыле дала трещину — тонкую, как волос, но от неё потянуло холодом, не похожим ни на осенний ветер, ни на сквозняк. Магия там была… испорченной. Словно её оставили гнить.

Гарри почувствовал это сразу.

Он проснулся среди ночи с ощущением, что кто-то стоит у изножья кровати. Сердце билось слишком громко, а шрам на лбу — нет, не болел. Он молчал. И это было хуже.

В спальне Гриффиндора всё было на месте: Рон тихо храпел, Невилл ворочался, шторы кроватей слегка колыхались. Но Хогвартс — он не спал.

Гарри сел, опустив ноги на холодный пол, и тогда услышал звук.

Трррк.

Едва уловимый. Как если бы кто-то медленно проводил ногтем по камню.

Он не стал никого будить.

Интуиция, отточенная годами опасностей, подсказывала: это его зовут.

На следующее утро замок выглядел нормально — слишком нормально. Солнечные лучи падали в Большой зал, тыквенный сок был сладким, совы приносили письма. Но что-то изменилось.

Профессор Макгонагалл стала строже. Не обычной строгой — а напряжённой. Она задерживала взгляд на учениках на секунду дольше, чем нужно, словно пересчитывала их. Снейп… Снейп был тише обычного, и это пугало сильнее его криков. Он смотрел на классы так, будто видел не детей, а хрупкие сосуды.

На Защите от Тёмных искусств новый профессор — мистер Кроу — говорил о проклятиях, которые не оставляют следов.

— Самые опасные чары, — сказал он, медленно прохаживаясь между партами, — это те, которые не ранят тело. Они разъедают структуру. Личность. Память. Саму магию человека.

Гарри поймал себя на том, что сжимает палочку.

— Такие проклятия запрещены? — спросила Гермиона.

Кроу усмехнулся.

— Запреты — это иллюзия безопасности, мисс Грейнджер. Если магия существует — кто-то обязательно попытается её использовать.

Его взгляд задержался на Гарри.

Слишком надолго.

Трещину нашли днём.

Филч поднял шум, крича о «вандализме» и «неуважении к истории школы». Студентов отогнали, но Гарри успел увидеть.

Камень был тёмным, будто обгоревшим изнутри. Трещина шла зигзагом, нарушая древние руны, высеченные ещё при основании замка. И от неё веяло… пустотой. Не холодом — отсутствием.

— Это не просто повреждение, — прошептала Гермиона, когда они смотрели из-за угла. — Это… как будто магию вырвали.

— Или она сама ушла, — мрачно сказал Рон.

Гарри молчал.

Его шрам снова не болел.

И именно это означало, что опасность была не вовне.

Ночью он снова вышел.

Карта Мародёров показывала странное: несколько коридоров… пустовали. Не «без людей». Без отметок вообще. Как будто часть замка вырезали из реальности.

Гарри шёл медленно, считая шаги. Воздух становился плотнее, труднее для дыхания. Звук его шагов глох.

Трррк.

Теперь он слышал его ясно.

Трещина стала шире. Из неё сочилась тьма — не как дым, а как тень, которой не нужно было света, чтобы существовать.

И тогда он услышал голос.

Не шипение. Не крик.

Шёпот.

— Поттер…

Он замер.

— Ты остался, — продолжал голос, будто удовлетворённо. — Все уходят. А ты — всегда остаёшься.

Гарри поднял палочку.

— Кто ты?

Тишина растянулась, стала липкой.

— Я то, что Хогвартс прячет, — ответил голос. — И то, что он больше не может удержать.

Трещина дрогнула.

И на карте Мародёров появилось новое имя.

Одно.

Без фамилии.

«Наблюдатель».

Гарри понял:

война, о которой он думал, что она закончилась, только начиналась.