Ад напоминает о себе. (джен)

В мотелях редко бывает средний уровень шума. Обычно в них стоит либо гробовая тишина, либо постоянные крики и громкие, резкие звуки. В основном это бьющаяся посуда, удары мебели о стены и крики разъярённых в пылу ссоры людей. К счастью, эта зимняя ночь выдалась поразительно тихой.

Было за полночь, на улице — светло: свет от уличных фонарей и мерцающих поневоле неоновых вывесок так отражался от свежего снега, что пробивался сквозь щели старых штор, которыми Дин не до конца закрыл окно. Мягкие белые хлопья продолжали стремительно, но плавно плыть сверху-вниз, создавая собою целую снежную стену в воздухе, а на земле — никем не тронутый ковёр. В блёклом и самом дешёвом одноместном номере мотеля рядом с захудалым гордишко, где пропало несколько человек, казалось, всё было мертво, если бы не ритмично вздымающаяся грудь мужчины, сопровождаемая его тихим дыханием.

Дин лежал на животе, одной рукой приобнимая подушку, на которой покоилась его лохматая голова и под которой лежала вторая рука — это была его обычная поза для сна. В этой умиротворённой картине было что-то карикатурное из-за контрастирующей темноты и лёгкого сияния, отбрасываемого на охотника.

Можно было бы назвать это чем-то вроде приятной сказки, где тебе тепло и уютно, пока на улице так тихо и спокойно.. как вдруг — резкий вдох, эхом отразившийся от стен. Затем его брови сдвинулись к переносице. Ещё один вздох, но уже более рваный, вырвался из груди. Шершавые ладони сжали затхлые простыни.

— Нет... — шепчут уста в пустоту номера, словно прося её рассеяться. — Пожалуйста.. не могу.. не надо больше...

Молитва оставалась в воздухе никем не услышанной. Местами плесневелые стены с гадкого цвета обоями, по ощущениям, впитывали каждый звук, держа Дина в клетке из собственных кошмаров. Дыхание учащалось, а пульс всё подскакивал. Пальцы были готовы разорвать ткань и добраться до наполнителя подушки, капли ледяного пота выступили на лбу, медленно скатываясь на кровать. Тело слегка заворочалочь, отчего одеяло сползло вниз и разгорячённую кожу обдало холодным воздухом номера.

— Помогите.. — взмолился хриплый голос Винчестера, и хмурое, сосредоточенное выражение его лица сменилось на страдальческое. — Кто-нибудь.. помогите.. кто.. кто угодно..

Перевернувшись на спину, Дин заметался во сне: руки бесконтрольно поднимались и опускались, стараясь от кого-то отмахнуться, лёгкие с трудом вбирали спёртый воздух, голова поворачивалась из сторону в сторону. Дрожь проходилась по всему телу, неоднократно проникая так глубоко, что казалось, достигала самих костей.

— Помогите, — закричал мужчина, и его голос прошёлся по тишине как раскалённое лезвие по льду, — Сэм! Помогите!

Рука нащупала пистолет под подушкой и рефлекторно сжала его, но не удержала и, когда тело ринулось вперёд, пистолет остался.

— Кас! — имя вырвалось из горла диким криком, а рука вытянулась вперёд, словно желая схватить невидимую сущность перед собой, когда Дин неожиданно сел.

Зелёные глаза бешеным взглядом смотрели куда-то перед собой, на тёмную стену с пейзажем в чёрной рамке на ней, а затем на собственные руки, дрожащие чересчур сильно.

Дин притянул их к себе, глядя на ладони так, будто они чужие. И, в общем, каком-то роде так и было. В ушах стоял мучительный звон, будто его только что огрели по голове чем-то тяжёлым, а в висках ощущалось, как бешено колотится в груди сердце о рёбра. С небольшим опозданием Дин заметил, что что-то падает с его лица и растворяется на ткани и руках слишком быстро. Слишком.. мимолётно, чтобы быть чем-то стоящим.

Холодные пальцы коснулись щеки, ощущая на ней влагу, которую Дин никогда и никому старался не показывать — слёзы. Эти твари ручьями бежали из глаз, явно желая унизить Дина перед самим собой ещё больше, чем это делала жизнь. Губы Винчестера дрогнули, и он, издав сдавленный ни то стон, ни то всхлип, закрыл ладонями глаза. Ему была ненавистна мысль о том, как он выглядит в этот момент. Было даже гадко предположить, насколько сейчас он уязвим перед... Да перед всем. Перед монстрами, перед ангелами, демонами. Перед собой. Он не может. Он больше не может сдерживать за самостоятельно возведённой плотиной все те чувства, что он подавлял столько лет.

Всхлип подавить не получается, и он звучит ещё громче, чем должен был быть. Этот звук, помимо отвращения, вызывает какой-то странный страх и ком в горле. Винчестер трёт глаза до белых пятен перед ними, желая сместить внимание сознания на боль, но это не работает. Во тьме ненавистные силуэты и воспоминания мерещатся ему всё чётче. Резким движением он ступает на отнюдь не тёплый пол босыми ногами и идёт в ванную, немного пошатнувшись.

Маленькая лампочка над зеркалом загорается, старый кран шумит от напора воды, а трубы приглушённо гудят, боясь быть слишком громкими в такой тонкий момент. Старший из Винчестеров старается взбодрить себя: он так усердно моет лицо холодной водой, что в какой-то момент появляется надежда, будто таким образом получится смыть часть его тревоги и все грехи вместе с ней.

Измученные, раскрасневшиеся зелёные глаза встречаются с точно такими же в зеркале. Губы плотно прижимаются друг к другу в попытке сдержать что-то жуткое внутри, но неровный вдох всё равно находит освобождение, а за ним — такой же неровный выдох. Сколько бы Дин не умывался, он стойко ощущает, как по влажной коже катятся всё те же проклятые слёзы. На мгновение ему кажется, что он по ошибке оказался в чужом теле, которое не может контролировать.

Охотник какое-то время стоит и смотрит на своё отражение. Ему не нравится то, что он видит. Ему противно. Омерзительно. Если бы он мог, он бы предпочел увидеть любого монстра, но только не себя. Зелёные глаза ждут, что отражение вот-вот изменится на что-то лучшее, но ничего не происходит. Лишь его заплаканное, влажное лицо, а на фоне — тёмный номер с лёгким светом из окна.

— «Нет хуже чудища для меня, чем я сам», — цитирует он какую-то старую книгу из коллекции старого охотника-параноика, которую прочёл ещё в далёком детстве, когда отец оставлял его у того самого охотника-параноика — Бобби.

Дин замахивается над зеркалом, но не бьёт. Его крепко сжатый кулак зависает в воздухе, и мимолётный гнев быстро уходит, сменяясь прежней меланхолией. Разбив ещё одно зеркало, ничего не изменится — и он это знает. Сломав ещё несколько предметов мебели, боль не уйдёт — и он это знает. Держать все проблемы при себе не поможет почувствовать себя лучше — и он это знает. Но возвращается к этому из раза в раз.

Вернувшись в ещё тёплую постель, Дин укутывается в тонкое одеяло практически с головой, будто бы оно способно защитить его от кошмаров прошлого и будущего. Старший из братьев молит, сам не зная кого, лишь об одном: уснуть без сновидений. Просто выспаться перед очередной чередой проблем, неудач и боли. Прежде, чем он успевает повторить молитву, тело подозрительно наливается свинцом, веки закрываются сами собой, а слух улавливает чёткий взмах огромных крыльев, которые Дин никогда не перепутает ни с чьими другими крыльями.