Потеря (джен)

Мыслан уже битый час пялит в потолок, пытаясь найти в себе силы встать с кровати.

Будильник давно оповестил всех вокруг о том, что наступило семь утра, но желание делать хоть что-то всё никак не появлялось. Пятичасовой сон не принёс никакого облегчения. Серый потолок. Общажная комната, погруженная в густой полумрак зимнего утра. Бесконечные мысли о том, что пора бы вставать и собираться, а то снова на пары опоздает... Пропустить не получится — он и так зачастил с прогулами в последнее время.

Мыслану тяжело. Наверное. Честно говоря, он сам не помнит, в какой момент жизнь начала ощущаться так. Будто радостей в ней с каждым днём становилось всё меньше и меньше. А тяжесть, напротив, только копилась, угрожая одним прекрасным днём намертво прибить к земле его неокрепшее тело. Как жаль было бы.

Мыслан кинул взгляд на стоящую у окна кровать, пустующую ещë со вчерашнего дня. «Точно... Мейер ведь к родителям уехал...», — от этой мысли остатки сил улетучились окончательно. Всë, чего он хотел сейчас — это лежать и разлагаться. Это всë, на что ему хватило бы сил.

Просыпаться с Мейером как-то проще. Проще, когда он разбавляет мрачную атмосферу будней своими разговорами и глупыми шутками. Проще, когда он подгоняет Мыслану какой-нибудь батончик или любую другую закуску, чтобы он не шëл в универ совсем голодным. Проще, потому что с Мейером у него был стимул хотя бы минимально скрывать, что с ним что-то не так.

Но сейчас его нет рядом — и всë сразу ощущается острее и неприветливей. А собираться по-прежнему надо.

С усилием поднявшись с кровати, Мыслан доковылял до выключателя. Яркий жёлтый свет резанул глаза, являя царящий во всей комнате беспорядок, с которым боротся не было ни сил, ни желания. Если у Мейера всë было более-менее цивильно, то Мыслан свой бардак уже даже прятать не пытался — мятые простыни, мусор на столе вперемешку с немытыми кружками, сваленная в одну кучу одежда в шкафу... и прочие свидетельства его лени и отвратительного отношения к себе.

Он выцепил из общей массы потрёпанную зелëную толстовку и джинсы — самый дефолтный наряд на пары. Уложив тетрадки в сумку и с горем пополам запихнув в себя какой-то бутерброд, Мыслан отправился в универ, молясь, чтобы его никто сегодня не дëргал.

Пары пролетели, как в тумане, пусть и тянулись бесконечно долго, оставляя после себя привкус тоски и ощущение бесполезно потраченного времени. Никто к нему особо не приставал — знакомые поспрашивали, где он три дня пропадал, да и отстали, забыв о нём уже на следующей перемене. И хорошо, наверное — желания разговаривать с одногруппниками у него все равно не было.

Вернулся в комнату, бросил сумку на пол, сел на кровать. Залипал в стену около получаса. Наконец решился открыть ноутбук и заняться единственной вещью, которая не вызывает у него отторжения и неприязни, а именно — стримами. Да, пожалуй, всё его психическое равновесие последние полгода держалось только на них. И на общении с аудиторией, любящей его многогранное творчество, которая уже успела разрастись до 100+ тысяч человек. Мыслан хмыкнул, вспоминая про серебрянную кнопку, которую Ютуб так и не соизволил ему доставить. В любом случае, он чувствовал гордость за свой канал — хоть какая то положительная вещь в море сплошного негатива.

За окном уже стемнело, когда Мыслан закрыл крышку ноутбука, завершив трансляцию. Вот так и пролетел весь день... Он тихо вздохнул, ощущая, как общажные стены вновь давят на него. Одиноко. Во время стрима это ощущение было куда легче игнорировать, но вечно бегать от него, к сожалению, не получится. А в тёмной общажной комнатушке, где из источников света только тусклый свет фонаря с улицы — тем более.

За окном серыми хлопьями валит снег. Где Мейер?

Почему его ещё нет?

Стоило тревожным мыслям зажужжать в голове, как дверь отворилась, и в проёме показалась знакомая розовая макушка, не узнать которую было невозможно. Щелкнул выключатель — это Мейер свет включил. В его голосе звучала дружеская ухмылка, когда он обратился к другу:

-Чего в темноте сидишь? Заждался уже?

Тревога растаяла, как снежный ком под весенним солнцем. Мыслан слабо улыбнулся — и впервые за день почувствовал, что сделал это искренне.

Весь оставшийся вечер Мейер щебетал о том, как прошли его прекрасные выходные и показывал фотки, попутно разбирая рюкзак с вещами. Мыслан слушал, угукал и иногда делал комментарии, вызывающие хихиканье у парня напротив. Про себя рассказывать было нечего, — почти всë время в отсутствии Мейера он не расставался с кроватью, — поэтому послушать истории друга ему было куда интересней, чем вставлять что-то своë.

Мыслана в этом парне всегда что-то удивляло. Не то, чтобы Мейер сам по себе был каким-то необычным, но эта его открытость и раскрепощенность чтоли... Она, без сомнения, была привлекательной, но всегда вызывала вопросы. Взять хотя бы их каналы — у Мейерхольда недавно стукнуло всего 5 тысяч, пока у Мыслана подписчиков набирается в разы больше. Случись всë наоборот — Мыслан бы себе, наверное, все локти обкусал от зависти, а Мейера будто вообще не колышет — общается с ним так же, как и всегда, испытывая по поводу успеха друга лишь чистую радость. И ведь не позавидует даже, гад такой... Как ему только удаётся таким быть?

Проболтав весь вечер, парни уложились ближе к одиннадцати часам. Мейер отрубился почти сразу, а Мыслан, бессонно ворочаясь, сумел наконец уснуть только тогда, когда время перевалило заполночь.

...но и эта ночь для него не выдалась спокойной.

В болезненном полусне Мыслан вновь видел до боли знакомое место, которое затёртая в кровь память продолжала рисовать перед ним каждую ночь, заставляя проживать этот ужас снова и снова, будто мучая за былое бессилие. За то, что в то самый момент он оказался неспособным ни на что повлиять.

Вдали горело зарево огня. Жар.

"Кажется, мой дом горит"

С немеющим от шока телом он каждый раз бросался к дому. К крошащимся от жара балкам, уже больше напоминающим уголь. К лопнувшим стёклам окон, раздувающих пламя лишь сильнее. К яростному, всепоглощающему и дышащему раскалённым воздухом в лицо пожару, отнимающему у него всё то, что было ему дорого.

Мыслан прибегает, но совершенно не знает, что делать. Слышит крик. Раздирающий нутро крик человека, похороненного под горящими досками, когда-то служившими крышей. Кто это? Мама, папа, сестра, брат? Или все сразу? Ноги подкашиваются, и он падает, дрожащими губами бормоча несвязные обрывки слов. Больше всего на свете хотелось верить, что это просто кошмар. Что это всё не по-настоящему. Но жгущая руки реальность диктовала обратное.

Мышцы немеют. Глаза наполняются слезами.

Вздрагивая всем телом, Мыслан просыпается с мокрыми от слёз щеками и непрекращающимися всхлипами. Всё болит, всё так болит. Снова этот сон. Снова воспоминания. Ощущение, будто его сбил поезд.

"Может, было бы легче, если бы и вправду сбил"

Еле волоча отнимающиеся ноги, он добирается до рюкзака и перерывает всё вверх дном в поисках нужной вещи. И находит. Он её еще неделю назад из общей кухни утащил, пока никто не видел — на случай, если наконец решится. Вот и решился.

Ни о чём не думая — ни о предстоящей боли, ни о Мейере, ни об остатках желания жить, он подставляет нож к горлу. Он устал, боги, он очень сильно устал. Никому на свете, наверное, не понять, как сильно ему хотелось сейчас просто исчезнуть навсегда, лишь бы не чувствовать всего этого. Не чувствовать тоски по дому, не чувствовать вины перед покойной семьëй, не чувствовать этого гребанного жара, преследующего его с той самой ночи.

Он должен был сгореть там, вместе со всеми. Это то, чего он на самом деле заслужил.

"Теперь пора. Теперь всё будет правильно"

Но рука не двигается, чтобы полоснуть лезвием по шее. Застывает намертво. Мыслан чувствует, как из-за спины его обхватывают и сжимают в объятиях чьи-то тёплые руки. А затем слышит не менее тёплый и нежный голос:

"Алан... пожалуйста, положи нож", — Мейер не пытается выбить орудие у него из рук, не кричит, какой он подлец и эгоист, раз решил так с ним поступить — нет, он просто здесь, рядом с ним. И этого "рядом" вполне достаточно, чтобы Мыслану стало чуточку легче.

Нет... Он не может так поступить с Мейером.

Нож выскальзывает из рук и звонко падает на пол, а сам Мыслан — в руки Мейера. Слёзы катятся сами по себе. Он не знает, куда себя деть. Не знает, что делать с вечными кошмарами, затяжной депрессией и своим многострадальным прошлым, но рядом с другом хотелось верить, что всё пройдёт. Что в конце концов жить станет проще. Что какое-никакое будущее без всего этого ужаса у них всё же будет.

А Мейер молчит, тихо поглаживая друга по голове. Ему хочется верить в то же самое. Он ждёт, пока Мыслан оклемается от этой жуткой потери, а до тех пор... он готов быть рядом и во всём его поддерживать.

Так они и сидели, пока оба не провалились в сон. За окном плавно наступало утро.