Замороженное предсказание (джен)

Баки и Сэм шли по коридорам Старк Тауэр — и если бы настроение измеряли в люменах, Сэм сейчас светил бы как гирлянда на распродаже: ярко, настойчиво и с подозрительной готовностью украсить всё живое, включая кота, которого у Сэма, увы, не было.

Сочельник превратил башню в филиал магазина «возьми два — третий в подарок». Гирлянды висели так густо, словно Старк не декорировал пространство, а латал реальность: тут ниточка, тут бантик, а вот здесь — подозрительная дыра в мультивселенной, срочно добавьте мишуры. По углам стояли снежные шары — огромные, стеклянные, чуть безвкусные, но до смешного притягательные. Сэм поймал себя на выражении лица из категории «сейчас отполирую до состояния “вижу будущее, и в нём какао”».

Баки шагал рядом с видом человека, которого гирлянды сначала оскорбили, а потом ещё и попросили расписаться за моральный ущерб.

— Ну давай, Барнс, — Сэм толкнул его локтем. — Улыбнись хоть раз. Это же благотворительность: детишки, печеньки, горячий шоколад. Что здесь может раздражать?

Баки хмыкнул и глубже спрятал руки в карманы — как будто вместе с ними можно было спрятать и весь декабрь.

— Лотерея Старка, — напомнил он. — Помнишь прошлый раз?

Сэм помнил. «Главный приз» обернулся «эксклюзивным ужином с Тони», который на практике стал трёхчасовой лекцией о квантовой физике в мастерской и попыткой назвать Сэма «Капитаном Америка-лайт». Некоторые травмы не лечатся — они просто переходят в локальный мем и от этого еще больнее.

— Ладно, — бодро сказал Сэм. — В этот раз будет нормально. Наверное. Я очень на это рассчитываю.

Они спустились в главный холл — и там жизнь кипела по-настоящему. Волонтёры в колпаках Санты разносили какао, дети визжали у стенда с аквагримом, где пытались нарисовать Человека-паука и стабильно получали уверенного человека-помидора. У стены играл джаз-квартет — так уютно, что даже Баки на секунду перестал выглядеть несчастным. На секунду.

Пеппер махнула им от лотерейного стола:

— Мальчики! Как раз вовремя — осталось всего два билета!

Фраза «всего два» прозвучала как «всего два стула сомнительного содержанияодин с пиками, другой... в тесном зале»: одновременно подарок судьбы и причина драки.

Сэм и Баки потянулись синхронно — и, разумеется, ухватили один и тот же билет.

— Эй, я первый! — возмутился Сэм, не отпуская.

— Ты издеваешься? — огрызнулся Баки, сжимая билет металлической рукой с таким спокойствием, будто мог порвать бумагу, потом реальность и следом настроение Сэма. — Я его уже держу.

— Потому что ты влез!

— Я не влезал. Ты просто тормоз.

Пеппер посмотрела на них взглядом человека, который только что осознал: в её жизни слишком много суперсолдат и слишком мало отпусков.

— Джентльмены, — сказала она ровно, голосом «я тренирую терпение с девятого класса». — Их два. Второй — вот. На столе. В реальности. В мире, где вы иногда пользуетесь глазами.

Но Сэм и Баки уже занялись тем, что действительно важно: войной взглядов.

— Отпусти, Барнс, — прошипел Сэм. — Или я расскажу всем про историю с плюшевым медведем в Бухаресте.

Баки чуть наклонился к нему, почти ласково.

— Попробуй, Уилсон, — тихо сказал он, — и я покажу всем видео, где ты поёшь караоке *I’m a single lady*, изображая Бейонсе.

Сэм побледнел так быстро, будто его тоже держали в крио.

— Ты обещал стереть это!

— Обещания — штука гибкая, — мрачно сообщил Баки. — Особенно когда у тебя флешка с компроматом и сомнительная мораль.

Пеппер вздохнула, поймала момент, когда у Сэма отнялась душа, и сунула ему второй билет прямо в карман. А потом, словно этого издевательства было мало, каждому вложила по китайскому печенью с предсказанием.

— Поздравляю, вы оба участники, — сказала она. — А теперь идите. Пока вы не устроили дуэль на палочках леденцов.

— **

Сэм разломил печенье торжественно, как будто вскрывал секретный приказ.

— «Твоя доброта вернётся к тебе неожиданным образом», — прочитал он вслух и поднял глаза так, словно сейчас небеса поставят ему лайк. — Видишь?!

— Вижу.

— Это знак!

— Это признак того, что Старк закупился печеньями по акции, — буркнул Баки.

— Давай, Барнс. Теперь ты. Вдруг там написано «перестань быть занудой».

— Уилсон, мне плевать на…

— Давай!

Баки разломил печенье с видом человека, который делает это только ради тишины. Бумажка выскользнула ему на ладонь. Сэм навис над плечом так близко, что любой психолог в радиусе пяти метров уже достал бы блокнот.

Баки прочитал, морщась:

— «Скоро привычный день станет ярче, чем ты планировал».

Он поднял взгляд.

— Чушь.

— Это не чушь! — Сэм ткнул пальцем в воздух, будто там прямо сейчас появится презентация с графиками и подписью «МАГИЯ». — У меня про доброту, у тебя про яркий день. Это судьба. Это вселенная. Это… ты никогда не думал стать блондином? Тебе бы пошло.

— Нет.

Баки выдохнул тем самым выдохом людей, которые в очередной раз пожалели, что выжили.

— **

Остаток ярмарки Сэм собирал «знаки», как следопыт — следы, как хоббит — второй завтрак, как Старк — повод покрасоваться.

Девочка в костюме оленя уронила печенье — Сэм поднял, отдал, улыбнулся. Знак.

Наташа выиграла плюшевого медведя — Сэм предложил отдать его малышу, который смотрел на игрушку так, будто это последняя надежда. Знак.

Баки споткнулся о гирлянду и едва не снёс стол с глинтвейном — Сэм подхватил его и спас ситуацию. Тоже знак, хотя этот знак скорее кричал «техника безопасности плачет где-то в углу».

К вечеру Пеппер объявила розыгрыш главного приза. Толпа стеклась к сцене, и Тони Старк вышел в костюме Санты — без бороды, потому что, цитата: «мою бородку не трогать, это бренд».

Он засунул руку в шляпу, вытащил билет и выдержал паузу как истинный драматург.

— И победитель… номер двести тридцать семь! Сэм Уилсон!

Сэм подпрыгнул.

— Я же говорил! Магия Рождества!

Баки скрестил руки.

— Где тут магия?

— Моя доброта вернулась ко мне! — торжественно заявил Сэм, потрясая билетом. — Я, между прочим, великодушно уступил тебе первый!

— Ты чуть не вырвал мне руку, — напомнил Баки.

— Детали, — отмахнулся Сэм. — Важен результат!

— Результат в том, что Пеппер положила тебе билет в карман.

Сэм открыл рот… и тут Тони постучал по микрофону:

— Уилсон, ты идёшь за призом или продолжишь убеждать вселенную, что ты хороший мальчик?

— Иду! — Сэм сорвался к сцене, сияя так, будто его сейчас канонизируют в покровители благотворительности.

— **

На следующий день Сэм стоял в холле Старк Тауэр и любовался экраном телефона так, как люди обычно любуются котиками, новорождёнными и своей финансовой грамотностью.

На фото был его приз: гигантская рождественская гирлянда. Очень яркая. Очень музыкальная. С проекторами снежинок. Сэм вчера ставил её дома полвечера — и теперь его гостиная выглядела как декорация к рождественскому мюзиклу, где в любой момент из шкафа выскочит хор и запоёт о надежде.

Настроение было безупречным.

Ровно до секунды, пока дверь напротив не распахнулась чуть резче нормы — ещё не «сейчас сломается», но уже «кто-то явно не в ресурсе» — и в холл не вошёл Баки.

Вся левая сторона его тела была облита ядовито-зелёной краской.

Сэм завис.

— Молчи, — предупредил Баки, даже не замедляя шаг.

— Зелёный… — выдавил Сэм, сражаясь с собой, потому что смех уже поднимался приливом.

— Да, Уилсон. Как стена, которую красят у нас в холле.

— Яркий…

— Ещё слова знаешь? — Баки глянул так, что благотворительность в радиусе десяти метров срочно вспомнила о самооценке.

И тут у Сэма щёлкнуло. Он полез в карман, достал помятую бумажку с предсказанием Баки и расправил её, как улику.

— Смотри-ка… — протянул он. — «Скоро привычный день станет ярче, чем ты планировал».

Баки остановился.

— Не надо.

— ЯРЧЕ, — Сэм уже трясся. — Ты весь в неоново-зелёной краске, Барнс! Оно сбылось!

— Значит, магия печенья заставила маляра уронить ведро мне на голову? — спросил Баки наконец.

— Именно! — Сэм сиял. — Вселенная действует изящно.

— Вселенная — идиотка, — буркнул Баки и направился к лифту, оставляя за собой едва заметные зелёные следы.

— Подожди! — крикнул Сэм, и его осенило так, что даже домашняя гирлянда могла бы позавидовать. — Слушай, а ты заметил, что твоё сбылось позже моего?

Баки очень медленно обернулся.

— Что?

— Моё про доброту — вчера. Я выиграл приз. А твоё про «ярче» — сегодня. Знаешь почему?

Баки прищурился.

— Уилсон…

— Потому что ты *замороженный*, — выдал Сэм с удовольствием человека, который сейчас погибнет, но погибнет счастливым. — У тебя всё с задержкой. Даже магия!

Лицо Баки стало настолько тихо-опасным, что воздух в холле словно похолодел.

— Уилсон, — произнёс он очень тихо, — Боже, пусть это будет шутка, а не твоя искренняя тупость.

Но Сэм уже добивал себя:

— Магия тоже размораживается медленнее! Это же… научный факт!

Баки нажал кнопку лифта.

— Я ухожу. Пока не сделал что-то, о чём пожалею.

— И знаешь, на кого ты похож? — крикнул Сэм ему вслед, вытирая слёзы. — На Гринча! Зелёный, ворчливый! Тебе только шапку Санты—

Баки, не оборачиваясь, поднял ладонь. Средний палец был идеально ровным, как подписанный контракт.

— Гринч Барнс! — радостно донеслось следом. — Только не кради Рождество!

Двери лифта закрылись, и Сэм остался один в холле, улыбаясь так, будто окончательно убедился: да, магия существует.

— **

Двери закрылись. Внутри было тихо, стерильно и слишком светло — светло, чтоб не увидеть на своей куртке эту ядовитую, празднично-омерзительную зелень. Он посмотрел на руку. На металл. На то, как краска собралась в мелких бороздках, как будто решила поселиться и жить там до пенсии.

— Прекрасно, — пробормотал он себе под нос.

На своём этаже Баки дошёл до ближайшей раковины, он начал оттирать краску с металла — сначала механически, яростно, но краска уходила плохо.

Голос Сэма всё ещё звенел в голове: «МАГИЯ ПЕЧЕНЬЯ». «С ЗАДЕРЖКОЙ». «ТЫ ЗАМОРОЖЕННЫЙ».

Баки сжал челюсть, сильнее надавил бумагой и почувствовал, как в груди поднимается раздражение — привычное, удобное. Раздражение вообще было его спасательным кругом: пока злишься, не думаешь.

Только вот мысль всё равно пролезла.

«Скоро привычный день станет ярче, чем ты планировал».

Глупость. Сахарная бумажка. Китайское печенье из лотерейного набора.

Он фыркнул, снова потёр.

И всё же… как будто что-то в этом было неприятно цепкое. Не предсказание — формулировка. Не «тебя ждёт любовь» и не «тебя ждут деньги», а просто… день станет ярче. Привычный. Как будто кто-то обещал не чудо, а сбой в рутине.

Баки поймал себя на том, что думает о «привычном дне», как о чём-то, чего у него толком и не было. У него были дни “держись”. Дни “не дергайся”. Дни “не вспоминай”. Дни “не верь”. Дни “выживи”.

Привычный — это когда ты знаешь, что будет дальше, и это не вызывает тошноты.

Он бросил окрашенную бумагу в раковину и оторвал новую, но тёр уже медленнее. Вода шумела ровно, как белый шум, от которого мысли иногда становятся честнее, чем тебе хотелось бы.

А если… вдруг реально что-то поменяется?

Не магия. Не печеньки. Не вселенная, которая, по словам Уилсона, «работает загадочными путями».

Просто… что-то в нём.

Меньше напряжения в плечах, когда кто-то подходит сзади. Меньше желания исчезнуть в тени, когда вокруг люди. Больше терпения на чужой смех. Чуть-чуть легче дышать. Как будто к тебе вернулась часть себя, которую ты давно вычеркнул из списка доступного.

Он почти рассмеялся — без звука, одним носом. Нелепо.

И всё равно эта мысль… была не противной. Она была опасной. Потому что за ней, как всегда, шли ожидания. А ожидания — это то, о что больнее всего ломаться.

Баки выключил воду, вытер руку свежим бумажным полотенцем и посмотрел на металл. Краска осталась в микротрещинах — тонкими линиями, как напоминание: полностью чистым ты не станешь, как ни старайся.

Он вздохнул, глухо, устало. Поднял глаза на своё отражение в зеркале — и поймал там на секунду выражение, которое редко себе позволял: почти нормальное. Почти человеческое.

И тут в голове снова всплыло Уилсоново сияющее «это работает, старикан!»

Баки скривился и тихо, почти нежно выругался:

— Да ну… бред какой-то. Во что ты вообще веришь, Барнс.