Поза Цапли (джен)

Эктелион II всегда был… особенным. И не в том смысле, что он любил шокировать подданных (разве что иногда, но исключительно по делу). Просто во всём, что касалось привычек, образа жизни и взглядов, он шёл наперекор ожиданиям.

Вид у него был, конечно, самый что ни на есть достойный: сухощавый, с благородной сединой, но и с той внутренней сталью, что так легко угадывается в потомках Нуменора. А вот привычки — увы, совершенно неподходящие для старого вельможи. Эктелион почти не пил, ел умеренно, спал мало, зато каждый рассвет встречал во дворе — в простом плаще поверх старой тренировочной туники, разминая суставы перед сонным строем городской стражи.

Стража давно привыкла — сперва краснели, отворачивались: «неловко любоваться изваянием начальства!» Потом притерпелись, а двое молодых даже тайком повторяли движения за углом, надеясь, что за месяц-другой им тоже начнут отдавать честь с тем же уважением.

Однако истинные чудеса совершались в покоях. За тяжёлой дверью, пропитавшейся запахом кедра, Эктелион садился на колени, закрывал глаза — и начиналось безмолвие. Мир лишался гула, оставаясь лишь лёгким дрожанием внутренней Музыке Айнур — древним эльфийским гимнам, что он когда-то услышал в Ривенделле. Сначала гасли громоздкие думы о переписке с Дол-Амротом, потом таяли тревоги о северных дорогах… А где-то на самом дне сознания поднималась тёплая, глубокая струна, словно дыхание самого Белого Древа. Так он медитировал часами — пока свеча не сгорала почти до дна, а мирувор, собранный при серебряном свете Лориэнских лу, мерцал в чаше янтарной слезой.

Перед сном же — мягкая молочная лампа, полутень, и тихие эльфийские слова-дыхания, которыми его наставлял Элронд, когда ещё никто и не думал, что Мордор поднимет голову вновь. Дотронься пальцем до нужной точки — и от плеч уходит тяжесть целого дня, словно падает засевшая стрела.

Но кто сказал, что истинная мудрость — стоять в тени?

Именно поэтому двор видел его каждое утро, хоть можно было бы крутить суставы и за дверями. Эктелион верил: пример — лучший герольд. Пусть народ видит, что государь не прячется за мрамором, а делит с ними свежесть зари и ледяную росу под ногами. Так и вышло: городские мальчишки устраивали собственные «зарядки Стюарда», а торговцы спорили, чьи травники точнее воспроизводят травяной напиток Наместника.

В тот майский рассвет, отливающий медью, Эктелион стоял в самой странной для неподготовленного глаза позе: правая нога приподнята, руки протянуты, позвоночник прям, как копьё Гиль-Галада. Он был неподвижен, словно статуя.

— Дедуль?.. — вдруг раздался с краю тонкий, хрипловатый голосок, едва различимый в утренней тишине.

Из-за массивной мраморной колонны, украшенной древними узорами Гондора, выглянул пятилетний Боромир, лохматый, полусонный, с увесистым фолиантом в обнимку. С виду он был скорее похож на сбежавшего от строгой гувернантки юного книжника, чем на будущего наследника Наместника. Льняная рубашка сбилась наперекосяк, на щеке отпечатались полоски от подушки, а под глазами застыла та особенная усталость и бессонная обида на весь мир, что бывает только у детей, проснувшихся слишком рано.

— Почему ты не на совете? — Боромир моргнул несколько раз, явно поражённый необычным зрелищем: его дед, вместо того чтобы восседать в парадном одеянии за столом совета, балансировал во дворе, словно искусный цирковой акробат из далёких южных земель.

— Совет начнётся, когда расцветёт день, — не открывая глаз и сохраняя полную неподвижность, ответил Эктелион. — А день начинается с равновесия.

Мальчик осторожно подошёл ближе, его серые глаза, унаследованные от древней крови Нуменора, расширились от удивления:

— Ты стоишь так уж... ужасно долго, — с явным подозрением заметил мальчик, склонив голову набок. — Ты выжидаешь, пока враги сами упадут от усталости?

Наместник уголком губ усмехнулся так легко и загадочно, будто старинные картинки в витражах начали перешёптываться между собой, делясь древними секретами.

— Нет, мой юный друг. Я учусь не падать сам.

— О, — необычайно серьезно кивнул мальчик, выпрямляясь во весь свой небольшой рост, — а можно мне тоже с тобой?

Он решительно, с той особой детской важностью, что часто посещает пятилетних, ставит свой внушительный фолиант на резную каменную лавку. Затем торопливо скидывает сапоги — один, правда, падает набок с глухим стуком, но кто станет беспокоиться о ровно стоящей обуви, когда речь идет о таком важном деле, как "равновесие"? Боромир встаёт рядом с дедом, старательно вытягивая маленькие руки и пытаясь поднять ногу, как делает Наместник. Получается... мягко говоря, не совсем удачно. Он шатается, как молодое деревце на ветру, мотает головой, пытаясь восстановить равновесие, и снова выпрямляется с решительным видом.

"Поза цапли" в исполнении юного Боромира больше напоминала танец неуклюжего птенца, который никак не может определиться, в какую сторону ему клюнуть воздух — влево или вправо.

— Неплохо для первой попытки, — бесстрастно констатировал старик, хотя в глубине его голоса притаилась едва заметная теплота. — Но твоё дыхание слишком неровное, словно горный ручей по весне, а спина изогнута, как боевой лук гондорских лучников.

— Это всё из-за Фарамира, — недовольно фыркнул мальчишка, покачнувшись. — Он опять ревел почти всю ночь напролёт. Ему, наверное, никто не даёт примерить настоящую броню, вот он и злится, как маленький.

— Он пока слишком мал для военных доспехов, едва научился ходить.

— А я уже совсем не маленький! — воодушевлённо возразил Боромир. — Представляешь, мне даже снилось, что я стою в настоящих доспехах на самой высокой стене города, и все смотрят на меня с восхищением... прямо как на Торо... — мальчик зажмурился, напрягаясь всем телом от усердия, пытаясь вспомнить сложное имя, —Торона... э-э...

— Торонгила, — мягко подсказал дед, сохраняя идеальное равновесие, словно высеченная из камня статуя.

Боромир просиял, как солнечный луч, пробившийся сквозь утренний туман:

— Точно! Я тоже когда-нибудь буду таким же великим воином. Только вот...

Тут юная "цапля", попытавшись совершить героический полуоборот, отчаянно взмахнула руками, словно пытаясь ухватиться за воздух — и с негромким "плюх" приземлилась на чистый каменный пол двора.

— Дедушка, у тебя что, ноги из железа выкованы? — спросил он с искренним детским недоумением.

— Нет, мой маленький воин. Просто я прожил достаточно зим, чтобы понять: в старости учишься держаться за землю крепче, как древний дуб своими корнями.

— А я пока не хочу так крепко держаться, — философски заметил Боромир, зевая так заразительно широко, что, казалось, его зевок мог бы передаться половине обитателей двора. — Лучше я немного посплю.

Сказал — и тут же устроился прямо у ног Наместника, уютно уткнувшись щекой в свой любимый фолиант, словно тот был мягчайшей периной, сотканной из перьев легендарных эльфийских лебедей. Прошло всего три спокойных вдоха — и вот уже его дыхание стало ровным и безмятежным, а на губах появилась та особенная улыбка, что бывает только у счастливо спящих детей.

Эктелион открыл глаза, медленно опустил ногу — каменные плиты не издали ни звука, хотя наверняка хотели вздохнуть. Он склонился, аккуратно подхватил спящего внука и поднёс ладонь к растрепанным волосам.

— Вот и равновесие, — прошептал он — не залу, не страже, а самому свету зари, что тихонько целовал башни.

Стражники, встреченные по пути, вытянулись струнками — но во взглядах у них вспыхнуло не официальное почтение, а тёплая, почти семейная гордость.

И если кто-нибудь позже скажет, что сегодня Стюард пропустил половину утреннего комплекса, Эктелион лишь усмехнётся: физическая стойкость — добродетель достойная, но умение склониться ради слабого — вот истинная сила Нуменора. Потому что удерживать равновесие проще, когда сердце уже нашло свой центр тяжести.