Путешествие в Шир (гет)

Дождь, непрекращавшийся с самого рассвета, шёл не просто стеной — он ткал жидкую завесу, за которой сумерки опускались куда раньше положенного. В такую промозглую пору к западным воротам Бри неторопливо свернули две сгорбленные тени. Из-за мельтешащих брызг было не разобрать, скользит ли к городу одинокий путник и его зеркальное отражение в лужах, или же это пара незнакомцев, спрятавших лица под глубокими капюшонами. Широкая людская дверца и вплотную к ней — дверца поменьше, уютно округлая, словно только что вынутая из холма, замерли, будто затаив дыхание. Гобелен дождевых нитей трепыхался над крышами, когда сверху сухо щёлкнула щеколда — коротко, настороженно, словно сам город ещё решал, стоит ли впускать этих невидимых гостей.

— Вы кто таковы? Что вам надобно? — хриплый, недоверчивый голос привратника лишь немного приглушал звук ливня.

— Идём в «Гарцующего Пони», — отозвался мужчина, сдерживая усталость.

— А завтра направимся в Бакленд, — подхватил женский голос, — нужен лишь ночлег на одну ночь да сменить коней.

Дверь скрипнула; в тёмном проёме вспыхнула масляная лампа, и коренастый человечек, явно выше хоббита, но сильно ниже мужчины из мест откуда шли путники, прищурился, разглядывая дорожные плащи с промокшими капюшонами и ремни, на которых покоились мечи.

— Трактир по главной: дом жёлтый, вывеска, не промахнётесь, — проворчал он. — Правда, койки там не на ваш рост — для малаго люду меряны. Да и в такой-то час… — Он оборвал себя, отступая в сторону.

Эта усмешка — «не вашего роста» — вызвала молчаливый диалог между Эодред и Боромиром: она подарила ей лукавую улыбку, а он нахмурился, словно прочитав её мысли и заранее готовясь к неизбежной шутке, которая следовала за такими моментами. В его взгляде читалось смирение человека, который знает, что сейчас последует.

— Что, милорд, снова одна комната с одной кроватью? И, конечно же, наследник наместника Гондора будет так щедр, что возьмёт все расходы на себя? — протянула она с притворной невинностью в голосе, прекрасно зная, как эта старая шутка действует на мужа.

— Неужели даже спустя столько времени тебе не наскучила эта шутка? — вздохнул он, но в его голосе слышалась скорее нежность, чем настоящее раздражение.

Улицы Бри хлюпали под тяжелыми сапогами путников; в переплетении людских плащей то и дело мелькали невысокие фигуры полуросликов, спешащих по своим делам, а из-под плотно прикрытых ставней просачивались соблазнительные ароматы — свежеиспечённый хлеб с хрустящей корочкой, лук, томящийся на медленном огне, и сладковатый дымок лонгботтомского табака, который так любят местные жители. В «Гарцующем Пони» царила особая атмосфера: уютный гул разговоров сливался с потрескиванием поленьев в большом камине, а теплый бардовый свет, льющийся из окон, словно магическим образом отодвигал промозглую мглу куда-то за порог, создавая островок тепла и уюта. Хозяин заведения — пузатый мужчина с добродушно-круглым лицом и неиссякаемой любезностью в глазах (Бартоломью, как гласила потертая вывеска над входом), встретил их с живостью опытного трактирщика, но, бросив внимательный взгляд на их дорогие, хоть и основательно потрепанные дорогой плащи, мгновенно назначил такую цену за комнату, словно предлагал покои в королевском дворце.

После недолгого торга, приправленного парой добродушно-шутливых угроз со стороны путников, им всё же удалось сговориться на комнатушку для двоих. Комната оказалась с единственной кроватью — достаточно широкой, чтобы разместиться вдвоем, но заметно короткой для людей их роста, явно рассчитанной на постояльцев пониже.

— Вечно ты меня гоняешь, женщина.

— Ну кто-то же должен следить, чтобы ты не зарос лишайником, — улыбнулась она и, хоть делала вид, что досадует, на самом деле радовалась его неизменной предусмотрительности.

Она бродила по комнате, прислушиваясь к капелям за окном. Живот предательски завывал. Целый день на ветре, горько пахнущая сухая паёвая корка — и всё. В памяти, будто жаркий уголёк, тлели рассказы Мерри и Пиппина о Шире: крепкий чай с мёдом на заре, второй завтрак под яблонями, грибной пирог на ранний обед, лёгкие полдники днём, которые вовсе не казались “легкими” для человека, жаркое на ужин, а к вечернему очагу — сыр, сидр и табак. «И это, — смеялся тогда Пиппин, — лишь скромный день хоббита, когда он на диете!»

Эодред вздохнула: как далеко до подобной роскоши.

Снизу донёсся звон посуды, и вскоре послышался стук.

— Кто там? — спросила она, хоть прекрасно знала.

— Эо, открой, руки заняты.

— Двери незнакомым мужчинам не открываю, — отозвалась игриво, — Муж запрещает.

— Не до игр. Кажется, ты хотела есть?

Запах, просочившийся через щель, был убедительней любых слов: дымок перца, жирная нотка говядины, пар от трав. Эодред отодвинула стул, которым Боромир велел ей подпереть дверь, памятуя тот единственный инцидент в трактире на границе Рохана сразу после событий на Амон Хен, и впустила ворчливого мужа с двумя дымящимися мисками.

— Похлёбка… — протянула она, едва глядя в сероватый, хоть и ароматный, омут.

— А что ты ждала? Пирогов с белыми грибами? — фыркнул Боромир, сгибаясь, чтоб пролезть в низкую балку.

— Я ждала… — она понизила голос, — жаркое, картофель, хруст у корочки, а сверху зелень… словом, хоть маленький праздник.

Боромир вздохнул, но вместо ответа опустил миску, бросил на плечи плащ и снова вышел в коридор, бормоча что-то о «женских ожиданиях и проклятом дождливом городе». Эодред, правда, знала: когда он так ворчит, особенно после долгого дня, когда усталость буквально валила с ног, значит, упрямо желает исполнить прихоть до конца.

Минуты тянулись мучительно. Издалека доносились приглушённые голоса; внизу кто-то то ли спорил, то ли расплачивался медью. Когда же дверь распахнулась вновь, Боромир внёс целый поднос, от которого поднимался многоярусный пар: на верхнем краю из золотой курительной трубки струилась сладкая пряность, а сам поднос источал запах жареного бекона, чесночных грибов и сдобы.

— Эо, — сказал он, ставя всё на крошечный столик, едва ли не покосившийся от тяжести, — я вспомнил рассказы нашего друга Пиппина. Стоило сказать старому Бартоломью «хоббитский завтрак», и у него загорелись глаза: мол, хоббиты платят щедро и едят долго. Пришлось пообещать двойную плату.

— Я охотно заплачу тройную, — шёпотом ответила она, поглядев на жаркую сковородку с беконом, пышные булочки, миску сливочного масла и кубок медовухи.

Они расселись, склонившись над сокровищем. Стул под Боромиром чуть скрипнул, но выдержал.

— Помнишь, как наши друзья-полурослики рассказывали про распорядок дня? — начала Эодред, намазывая хлеб маслом. — Второй завтрак, потом «элевенсис», ленч — и всё не ради обжорства, а для «бодрости сердца», так они говорили.

— А Пиппин ещё утверждал, будто настоящий хоббит может на запах отличить жареный лук от жареного чеснока на расстоянии трёх полей, — вспомнил Боромир, ухмыльнувшись. — Я поверил бы, глянув на эту тарелку.

Они ели молча, но молчание это было тёплым, как кошма. Бекон трещал, булочки таяли, мёд тек янтарём; над всем витал терпкий пар травяного чая с мятой и тимьяном. За окном всё ещё лил дождь, но капли вместо унылого стука звучали теперь словно аккомпанемент раздольному пиру.

— Завтрак отметили, — сказала Эодред, облизав пальцы. — Как насчёт обеда?

— Хочешь весь хоббитский день в один вечер? Тебе же плохо будет.

— Я разберусь с этим завтра.

Он покачал головой и поднял кружку: — За тех, кто умеет ценить каждую трапезу.

Она чокнулась краем своей кружки: — И за тех, кто умеет добывать еду для жены-вредины.

Вскоре тарелки опустели, кружки звякнули пустым дном. Камин потрескивал, дразня запахом палёного дуба. Эодред откинулась на спинку стула и прикрыла глаза. Столько хоббитских историй всплыло за вечер — о пиршествах на дне холма, о сырных ярмарках в Мичхоле, о фестивалях солода в Баклбарроу… А теперь, под шум дождя, они сами стали частью такой истории: странники, нашедшие тепло и стол, полный яств.

— Скажи, — прошептала Эодред, — если завтра дождь утихнет, возьмём в дорогу булочек? Я хочу устроить второй завтрак прямо на опушке: чай из котелка, холодный бекон, яблоки…

— И эль, — добавил Боромир и, переведя дух, заключил: — Но для начала — крепкий сон.

Они поднялись. Стул, что подпирал дверь, остался на месте, но теперь выглядел скорее вечно дежурным стражем у очага, чем преградой. За окном шумела тёплая летняя ночь, насквозь влажная, но уже не мерзлая. Наверху в слоистых облаках, будто плывущие острова сливок, пробивались первые звёзды — а внизу, в тесной комнатке «Гарцующего Пони», всё ещё стоял дух жареного бекона, мёда и тимьяна.

Так закончился их идеальный хоббитский день — день, в который утренний голод обратился в тёплое довольство, а ворчание сменилось тихим смехом двух спутников, знающих цену дороге, дождю и хорошей трапезе.