Козырь в чужой колоде (гет)

Бирмингем зимой 1919-го пах углём, гнилью и страхом. Запах въедался в шерстяные пальто, в стены одинаковых кирпичных террас, в самые мысли. Особенно — в мысли таких, как мои родители. Марта и Альберт О’Хары боялись многого: что цены на уголь поднимутся снова, что отец повредит руку у станка, что чахотка, косившая наш квартал, заглянет и к нам в дом. Но больше всего они боялись их. Семейства Шелби.

Мои родители были совершенно обычными рабочими, по крайней мере так мне казалось на первый взгляд.

Отец — слесарь, мать — укладчица. Они трудятся от зари до зари, их лица и руки вечно в масляной копоти, но дома они всегда чистые, хоть и вечно уставшие.

Я же была их единственной дочкой, их гордостью, той ради кого стоит трудиться и жить в этом ужасно сложном мире. Мне было всего 20.

Как говорил папа: «ты ещё слишком молодая, чтобы понимать некоторые вещи»

Я была наслышана о семействе Шелби. Любой человек знал о них. Их нельзя было не знать. Их присутствие, казалось, было везде, даже там, где их не должно было быть.

О семействе Шелби говорят вполголоса. Это не просто гангстеры. Это хозяева района. Их контора — "Острые козырьки" — держит в страхе игорный бизнес, скачки, а теперь, поговаривают, и половину профсоюзов. Страх перед ними — это не паника, а холодная, повседневная осмотрительность. Не лезь в их дела, не встречайся взглядом на улице, не сплетничай громко в пабе. За их вниманием всегда следует действие: либо щедрая, но опасная "милость", либо безжалостная расправа.

Утро, понедельника:

На кухне пахнет жжёным хлебом и дешёвым кофе. Мама, Марта, застёгивает потёртое пальто, готовясь на утреннюю смену. Отец, Альберт, уже надел кепку и смотрит в окно на замерзшую улицу.

Сама же Эмма тоже собирается на работу, сидя за столом рядом с отцом и мамой.

— Опять тот "Роллс-Ройс" у конторы Гарретта. Третий день. Не к добру это. — уставше и тихо сказал Альберт.

— Дорогой, не надо. Не обращай внимания. Иди на работу. И ты, Эмма, иди к миссис Грин и тоже смотри в оба. Если увидишь на улице парней в хороших костюмах и таких... пустых глазах — перейди на другую сторону. И не заглядывайся. — проговорила обеспокоенно Марта, поправляя шаль.

— Мать права. Сегодня не день для лишней любознательности. Слухи ходят, что Томас Шелби затеял большую игру. А когда Шелби играют по-крупному, мелкие людишки часто оказываются разменными монетами. — он говорил это так, будто это уже какая-то обыденность, хотя это действительно было самым обычным утром здесь.

Альберт многозначительно смотрит на Эмму, надеясь, что она действительно поняла смысл его млов и не будет делать поспешных решений. А затем открывает дверь, впустив внутрь клубы ледяного тумана.

— Всё будет хорошо. Хорошего дня мам, пап! — девушка говорит это и натягивает улыбку. Что-то не так, будто плохое предчувствие. Будто что-то произойдёт скоро. Не по себе. Она отгоняет эти мысли и выходит из дома.

Воздух горький от дыма и зимней сырости. Девушка идёт, опустив голову, но краем глаза замечаете то, о чём говорил отец: у конторы Гарретта, мелкого ростовщика и торговца подержанным товаром, действительно стоит длинный, глянцевый «Роллс-Ройс» цвета воронова крыла. Он выглядит как инородный, хищный предмет в этой унылой улице. Рядом, прислонившись к стене, стоят двое мужчин в дорогих, но тёмных пальто и тех самых плоских кепках.

Они не курят, не разговаривают. Просто смотрят. Их взгляды скользят по прохожим, как лезвия.

Эмма резко переводит взгляд на мостовую и ускоряете шаг, сердце на мгновение замирает. 

«Не смотри. Иди дальше», — звучит в голове голос матери.

Дорога к мастерской миссис Грин ведёт через небольшой рынок. Даже в такую рань он уже живёт своей жизнью: торговцы раскладывают товар, разносчики кричат о свежих газетах. Вы покупаете яблоко у знакомой старушки, миссис Финн. Всегда. В одно и тоже время, будто это уже какой-то ритуал.

— Слышала, милая? Вчера на канале нашли Джонни Блэка. Бедняга. Говорят, был должен Гарретту. А теперь, видимо, должен был кому-то ещё... покрупнее. — старушка многозначительно кивает в сторону. Её глаза полны старческого, прожитого страха. Она не произносит имя Шелби вслух. В этом нет нужды. Всё и так понятно.

Эмма расплачивается, борясь с подступившим к горлу комом. Джонни Блэк жил в двух улицах отсюда. Он иногда чинил крыши. «Должен»...

Это слово висит в воздухе Бирмингема, как проклятие.

Внезапно рыночная суета затихает, сменившись натянутой, гулкой тишиной. Со стороны главной улицы входят трое. В центре — молодой человек в безупречно сидящем костюме-тройке, без пальто, несмотря на холод.

Его лицо — каменная маска, лишь в глазах мелькает холодная, расчётливая энергия. Это Джон Шелби, средний брат. По бокам от него — его «бойцы». Они идут не спеша, их шаги отмеряют ритм, которому невольно подчиняется всё вокруг.

Джон останавливается у лотка мясника, начинает с ним негромко разговаривать. Он не повышает голос, но спина мясника напряжена как струна.

Интересно, для чего он тут? Было безумно интересно, однако это может стоить жизни, особенно если лезть в их дела.

Путь к мастерской лежит как раз мимо них. Можно свернуть в грязный переулок, сделав крюк. Но это будет заметно. А можно попытаться пройти, опустив глаза и слившись с толпой, которая теперь осторожно обтекает эту неподвижную точку напряжения.

Она делает глубокий, незаметный вдох и двигается вперёд, подчиняясь выбранному ритму — обычная девушка с обычным яблоком, идущая по обычным делам. Её взгляд прикован к заплатанному каблуку впереди идущей женщины. Эмма мысленно считает шаги.

Шаг. Шаг. Шаг. Она уже поравнялась с ними. Девушка слышит низкий, ровный голос Джона Шелби, доносящийся словно сквозь вату:

-...и чтобы в следующий раз счёт был чист. Понимаешь?

Шаг. Она уже почти миновала. Из периферии зрения Эмма видит, как один из «бойцов», крупный мужчина с шрамом через бровь, лениво поворачивает голову. Его взгляд скользит по толпе, останавливается на ней на долю секунды. Он не любуется, он просто регистрирует. Словно сканируя местность.

— Тихая сегодня улица. Девчонки на работу бегут. — просто как факт сказал боец.

— Не всем же с утра по пивным шляться, Фредди. Иди уже, дело есть. — тихо говорит Джон Шелби.

И это даёт понять, что им нет никакого дела до неё. Эмма выдохнула с облегчением. Не заметили, это то, чего она и добивалась.

Она не сбавляет и не прибавляет шаг. Ещё несколько мгновений — и девушка выходит из зоны их непосредственного присутствия.

Рыночный гул, приглушённый на время, снова набирает силу. Она не оборачивается.

Наконец, О'хара сворачивает на знакомую улочку, где находится мастерская миссис Грин.

Старая вывеска со сломанной иглой скрипит на ветру. Она задерживается на секунду у двери, прислонившись лбом к холодному стеклу, пытаясь унять лёгкую дрожь в коленях. Это было слишком близко.

Внутри мастерской пахнет тканью, пылью и утюгом. Миссис Грин, женщина лет пятидесяти с вечно зажатыми в губах булавками, уже за работой.

— Опаздываешь на три минуты, Эмма. Говорила же, к девяти надо раскроить бархат для леди Эпс. Она хоть и скупая, но влиятельная. И не любит ждать. —

Старушка наконец поднимает на Эмму глаза, и её строгое выражение лица на мгновение сменяется настороженным.

— Ты... все в порядке? На улице ничего? Говорят, сегодня «козырьки» по делам ходят.

Кажется, весть об утреннем визите Джона Шелби на рынок уже облетела весь квартал со скоростью лесного пожара. Страх — самый быстрый курьер.

— Я их видела у мясника. Что произошло? Отец говорил машина у Гаретта стояла.- девушка решила поделиться информацией с мисс Грин.

— Машина у Гарретта — это конец для Гарретта. Это не вопрос. Ставки сделаны не на него. — Она делает паузу, прислушиваясь к уличным звукам.

— Это про канал. Про то, что случилось с Джонни Блэком. Поговаривают, Гарретт был должен не только деньгам, но и... информацией. Проболтался не тем людям о том, где Джонни прячется от своих долгов. А долги-то, выходит, были уже не ему, Гарретту, а... им...- Она кивает в сторону, где, находится «Гаретт Энда» и контора Шелби.

— Джон Шелби у мясника... Билл, тот мясник, он брат жены Гарретта. Он пытался вступиться. Глупец. Теперь он у них на крючке. Они пришли не за мясом, девочка. Они пришли за тишиной. Чтобы все видели, как они приходят, и чтобы после их ухода все молчали. Как мы с тобой сейчас.-

Она тяжело вздыхает, и в её глазах мелькает не страх, а усталая, горькая мудрость человека, который видел это десятки раз.

— Ладно. Хватит. Бархат леди Эпс не пошьёт себя сам. И помни: сегодня, после работы, иди самой людной, самой длинной дорогой. Не короткими переулками.

Она возвращается к своему станку, но её спина остаётся напряжённой. Мастерская наполняется стуком швейной машинки, но мирной атмосферы в ней уже нет. Она пропитана молчаливым, общим знанием, которое теперь разделяете вы вдвоём. Она не просто видела Шелби. Эмма увидела механизм их власти в действии: неявную угрозу, нависшую над всем кварталом.

Работа идёт медленно. Пальцы Эммы, обычно такие ловкие, слегка дрожат. Она всё время ловит себя на том, что взгляд сам тянется к окну, к двери. Каждый стук колес по булыжнику заставляет её вздрагивать.

Вечер. Она заканчивает работу. Миссис Грин, расплачиваясь, крепко сжимает её руку на секунду дольше обычного и суёт девушке не только монеты, но и маленький, тупой штопор.

— На всякий случай. Не как оружие. Чтобы дверь клином подпереть или окно, если что. Иди с Богом.

Эмма выходит на улицу. Сумерки сгущаются, фонари зажигаются, отбрасывая жёлтые, неровные круги света.

«Самой людной, самой длинной дорогой» — это значит идти по Главной улице, мимо пабов, которые к этому времени начинают наполняться шумом. Это безопаснее, но и... тревожнее. Именно здесь к вечеру собираются «бойцы» разных банд, здесь могут вспыхнуть ссоры. Но идти тёмными переулками после сегодняшнего дня — немыслимо.

Девушка сворачивает на Главную. Воздух гудит от голосов, пахнет пивом, жареной рыбой и конским навозом.

И тут, из двери самого шумного паба «The Garrison» вываливается группа молодых людей. Они громко спорят, смеются, толкают друг друга. Эмма старается обойти их, прижимаясь к стене. И в этот момент один из них, высокий, уже изрядно выпивший парень в кепке рабочего, пошатнувшись, наступает вам на ногу и, пытаясь удержать равновесие, хватает вас за руку.

— Ой, прости, красавица! Не ушиблась? Давай я тебя пропущу... или лучше куплю тебе стаканчик? Развеселю! -

Его дружки хохочут. Его хватка сильная, пахнет от него потом и дешёвым джином.

Сердце замирает. Ситуация стремительно выходит из-под контроля. 

— Отпусти, дурак. — единственное что выходит из уст девушки, резкое движение и грубый окрик действуют как удар хлыста.

Парень, больше удивлённый, чем обиженный, на секунду отпускает её руку и отшатывается. Его пьяные глаза пытаются сфокусироваться на ней.

— Ой, как мы громко! Ну ты и...! -

но его дальнейшие слова тонут в новом звуке. Из-за его спины, из той же двери «Гаррисона», выходит ещё один человек.

Он не пьян. Он одет в хорошее, хотя и не новое, пальто. И на нём — плоская кепка. Это не один из тех, кого вы видели утром, но тип тот же. Он смотрит на сцену холодными, оценивающими глазами.

— У тебя проблемы, Майк? -

В его голосе нет заботы. Есть только констатация факта и скрытая угроза. Пьяный Майк замирает, его бравада мгновенно сменяется похмельной трезвостью страха.

— Нет-нет, Артур... всё в порядке. Просто... девушка не поняла шутки. Ничего.- он бросает на неё быстрый, полный паники взгляд и пятится обратно к своим притихшим друзьям. Всё произошло за считанные секунды. Вмешавшийся человек — Артур — теперь смотрит на Эмму.

Его взгляд скользит по её лицу, одежде, останавливается на корзинке в её дрожащей руке.

— Сволочь, но в основном безвредный. Ты из этих мест? Не видел тебя раньше. —

Его вопрос звучит нейтрально, но в Бирмингеме «не видел тебя раньше» от человека в такой кепке — это допрос.

Сердце колотится где-то в горле. Она стоит в луже жёлтого света от фонаря, а вокруг продолжает кипеть вечерняя жизнь, но для неё всё сузилось до этого человека и его спокойного, опасного внимания.

— Я недавно сюда приехала. Спасибо за помощь. Мне нужно идти. Меня ждут. — девушка говорит это быстро, чтобы Артур не успел её остановить или ответить что-то.

После сказанного она быстрым шагом уходит за переулок, оставляя его одного.

Тот самый переулок, по которому не советовала ходить миссис Грин.

Тишина здесь оглушающая после шума Главной улицы. Лишь ваши собственные шаги, гулко отдающиеся от стен, да капающая с карнизов вода. И сердце, колотящееся так, будто хочет вырваться наружу.

Она идет, почти бежит, не оглядываясь, пока не оказывается в полутора кварталах от того места.

Только тогда она останавливается, прислонившись к холодной, влажной кирпичной стене, чтобы перевести дух. Руки дрожат. «Я недавно сюда приехала». Глупая, глупая ложь. Любой, кто захочет проверить, узнает правду за полдня. Но, может быть, он не захочет.

Может быть, она для него — просто какая-то нервная девчонка, не стоящая внимания.

Она выдыхает клубы пара в холодный воздух и уже собираетесь двинуться дальше, к дому, как внезапный звук заставляет Эмму застыть.

Из глубины переулка, из-за груды пустых ящиков, доносится приглушенный стон. А затем — слабый, хриплый голос:

— помоги... ради всего святого...

Рисковать? Подойти? В Бирмингеме, в темноте, это может быть ловушка. Или что-то похуже. Но в голосе слышится настоящая, неистовая боль.