Шторм (гет)

Гнев Посейдона тяжел и опасен, как девятый вал, который разносит корабль в щепки. В глазах бога шторм — и шторм раздражённо распускается за его спиной, низкими серыми тучами закрывает небо, хлещет жёсткими, колкими струями дождя. Цирцея не боится — ярость перекрывает страх. Ярость не на бога, нет, — на Миноса, мелкого смертного царька, посмевшему нажаловаться на неё самому Посейдону. "Ох, и не поздоровится ему, когда я вернусь", — зло мелькает в мыслях Цирцеи. И с шипением опадает, как морская пена. Нужно вернуться. Но на пути — гневный, безудержный бог.

— Если ты доверяешь моей стихии — прыгай, — его голос рокочет штормовой волной о скалы.

Позади Посейдона, там, куда он так невозмутимо кивнул, обрыв в три человеческих роста. И море. Море жадно, с бесстрастной жестокостью беснуется, кусая прибрежные камни. Оно почти черно от гнева владыки. Волны несутся с бешеной скоростью, сталкиваются, осыпаются водной пылью и вновь поднимаются, стремительные, огромные, сокрушительные. Сердце сжимается от мощи стихии. Страх и восторг мешаются в сердце Цирцеи, и она вдыхает полной грудью. Её испытание — довериться ревущему морю, продержаться, не утонуть. Для дочери океаниды — пустяк. Она справится. Другого выхода нет.

— Позвольте мне подготовиться, пожалуйста. Несколько мгновений, — склонять голову неприятно, но Цирцея изображает покорность. Ничего, не переломится, а злить сильнее и так раздражённого бога неразумно.

Посейдон величаво кивает, и Цирцея торопливо скидывает сумку с зельями и всякой необходимой мелочью в ближайший чахлый, полузасохший куст. Следом отправляется пурпурный, расшитый золотом пеплос, ожерелье, серьги с изображениями солнца, белый хитон. Взгляд Посейдона ощутимо тяжелеет, но Цирцея не оборачивается. Хорошо, что она со времен жизни в Колхиде привыкла носить набедренную и нагрудную повязки. Дольше всего приходится возиться с плетеными браслетами — Цирцея даже немного опасается, что терпение бога истончится, но тому, видимо, нравится смотреть на её почти обнажённую спину. Затем Цирцея поправляет повязки, перетягивая их потуже, чтобы не слетели, поспешно сплетает чары над кустом — намерена вернуться за вещами и не хочет, чтобы кто-то стащил их.

— Я готова, владыка Посейдон, — Цирцея спокойно смотрит в глаза бога.

Подходит к обрыву. И прыгает.

Разбиться о скалы страшно. От рева волн закладывает уши, живот дергает вверх, будто крюком, ледяная вода набрасывается на добычу, совсем не дружелюбно рвет волосы и одежду, забивает горечью нос, погружает по самую макушку и тащит куда-то. "Подальше от берега", — понимает Цирцея и даже немного улыбается. Нужно расслабиться. Почувствовать этот шторм. Плыть против течения бесполезно, остаётся лишь покориться мощи океана.

Волна размером с гору выносит на поверхность — и Цирцея едва успевает вдохнуть, прежде чем огромная гудящая масса воды обрушивается вниз, в холодный мрак. Магия утекает тонким ручейком: понять стихию, ощутить движение воды, согреться, выдержать толкающие туда-сюда вихри. Сперва сложно, но Цирцея стискивает зубы: она не может сдаться.

В какой-то момент мир переворачивается. Шум беснующегося моря становится привычным, солнечная сила наполняет изнутри теплом, а волны... Волны по-прежнему опасны и могут переломать кости, однако чувствуются они иначе. Понятными. Родными. Удобными. Цирцея делает вдох на гребне. И улыбается. Она не видит Посейдона, даже не ощущает его присутствие за разгулом стихии, однако этого и не надо. Падение кружит голову, срывает короткий восторженный крик с губ. Вода, смыкающаяся над головой, больше не кажется холодной. Цирцея знает, когда вдохнуть, когда выпустить воздух, когда напрячься, а когда расслабиться, позволить воде нести себя. Длинный, тягучий подъем — и сердце замирает в предвкушении. Мгновение невесомости на гребне, глубокий вдох, пока море вокруг захлёбывается рёвом. И полёт, практически птичий, наполняющий сердце неподдельной, фантастической радостью — кто ещё похвастается такими ощущениями, кто ещё осмелится играть со штормом? Улыбка всё увереннее рвется на губы, лихой крик тонет в грохоте волн, а Цирцея поражается: почему, почему она не плавала в бурю раньше? Такого чистого, незамутненного восторга она, наверное, никогда не испытывала.

Шторм усиливается. Всё выше вздымаются пенные волны, всё яростнее завывает ветер. Владыке Посейдону не по вкусу её радость? Что ж, пусть: Цирцея понимает принцип и не борется с морем, а потому не тратит силы понапрасну. Это похоже на медитацию: вверх-вдох-вниз-выдох, пропустить волну, чтобы не принять удар водных масс, тяжелых и оглушающих.

— Не хочешь сдаться? — слова Посейдона разносятся над бушующим морем, и шторм замирает на мгновение, давая возможность подумать. Самого бога до сих пор не видно.

Цирцея жадно глотает воздух, но взгляд ее тверд.

— Нет, благодарю, — и волна, более сильная, чем прежде, тут же сдвигается, вновь обрушиваясь в темную бездну.

Цирцея больше не улыбается. Весь мир исчез, сузился до небольшого клочка гневного моря и безумных полетов. Она не чувствует ни времени, ни пространства — главное, что прибрежные скалы и твердое дно достаточно далеко, чтобы не разбиться. Вверх и вниз, вверх и вниз — простые, выверенные движения даются сложнее. Цирцее кажется, она уже несколько дней провела так, однако на деле вряд ли прошло больше суток, иначе она бы точно вымоталась в конец. Цирцея упорно сжимает зубы: качаться на волнах приятно, несмотря на усталость, и признавать собственную слабость не хочется.

— Как ты? Не хочешь сдаться?

— Нет, благодарю, всё чудесно.

— Тебе что, понравилось? — море светлеет, словно его владыка уже не так гневается. — А если я сделаю так?

Шторм ревет громче, волны вздымаются выше, пытаясь утопить в грозно-сером небе. Цирцея не боится, но начинает уставать. Впрочем, движения её по-прежнему точны.

— Ты упрямая, да? — Посейдон смеётся. — Давай попробуем по-другому.

Вода становится непредсказуемой, порывистой, течения грозят затянуть в водоворот, не выпустить к спасительному воздуху, а волны обрушиваются с неожиданных сторон, мешая сосредоточиться.

"Это нечестно, я должна была довериться стихии — и доверилась", — сказала бы Цирцея, если б могла хоть на секунду остановиться, но все её силы уходят на то, чтобы не попасть под удар тяжёлых масс воды и не захлебнуться. Страха нет, есть азарт: играть с морским богом в его стихии — что может быть отчаяннее и интереснее?

— Не устала? — ехидно спрашивает Посейдон, а очередная волна почти лениво плещет прямо в лицо.

Цирцея гневно хмыкает, тянет с ответом, приходя в себя.

— Немного устала, — все-таки признается она и ожидает, что волны вновь сдвинутся и будут испытывать ее, пока она не сдастся.

Но море внезапно успокаивается, разглаживается до зеркальной поверхности, и Цирцея облегченно ложится звездочкой, отдыхая, пока есть возможность. Она не думает о том, что до Крита, возможно, придется добираться вплавь, о том, что передышка временная, просто закрывает глаза, расслбляя перетруженные мышцы. Упругие струи воды массируют тело, словно чьи-то нежные и сильные руки. Чьи-то? Цирцея напрягается.

— Разве я не прошла ваше испытание, владыка Посейдон? — спрашивает она, обреченно осознавая, что бежать некуда, а сопротивляться богу бессмысленно и сродни самоубийству.

— Это уже не испытание, а награда, — Посейдон во плоти подхватывает ее на руки, поднимает над водой, и холодный воздух режет кожу, заставляя неосознанно прижиматься к теплому мужскому телу. — Или тебе она неугодна? — в тяжелом, грозовом взгляде ультрамариновых глаз клубится желание, что опаснее шторма.

— Благодарю, но, мне кажется, я не достойна подобной награды. Я буду рада, если вы вернете меня на Крит, — Цирцея юлит, хотя в глубине души понимает, что это бесполезно. Ни один аргумент не остановит, не сдержит страсть бога.

И верно: Посейдон лишь фыркает, стискивает ее в руках — бережно, уверенно.

— Я считаю тебя достойной. Я редко видел тех, кто так легко справлялся с моим штормом вплавь. И ни разу не видел, чтобы это делали с радостью. Ты меня весьма впечатлила, теперь моя очередь, — он улыбается благосклонно. — Не волнуйся, я дам тебе отдохнуть сперва.

— Я не настолько устала, — Цирцея смиренно выдыхает, пряча взгляд. Не хочется мешать восторг от шторма с предстоящей грубостью Посейдона, но оттягивать неизбежное кажется бессмысленной трусостью.

— Правда? А мне показалось иное. Но ладно, как скажешь, — вокруг разливается синий свет — и мир исчезает.

Перед глазами возникает комната, большую часть которой занимает огромное ложе. Цирцея вздрагивает и отводит глаза, словно это способно помочь. Словно хоть что-то способно помочь. Она рассматривает фрески, изображающие морских животных, странные голубоватые светильники, лепнину в виде волн — все, кроме хозяина комнаты. Посейдон садится на кровать, не разжимая рук, гладит по плечу. Пока осторожно, но Цирцея знает, что мужчины грубы и ненасытны. "Свиньи, — кривит губы она. — Лучше бы сначала вот это, а потом уже шторм, хоть успокоилась бы". Расслабленность спадает, и Цирцея подрагивает от страха.

— Хочешь поесть или выпить что-нибудь? — спрашивает Посейдон. Его голос больше не ревет бушующим морем, а шелестит, как тихий ласковый прибой, приятно и чуть успокаивающе. — Мы никуда не спешим.

— Нет, спасибо, мне ничего не нужно. Поем, когда вернусь на Крит, — Цирцея старается, чтобы ее слова звучали твердо, а не растерянно и жалко.

— Как хочешь, — Посейдон аккуратно целует ее в висок, гладит настойчивее, уже по нагрудной повязке, и Цирцея жмурится.

В ушах до сих пор грохочет шторм, голова устало кружится, а мышцы слабы после пережитого заплыва. "Смысла сопротивляться нет, — говорит себе Цирцея. — Хорошо бы это было быстро". Но Посейдон ласкает ее тело неспешно, сжимает, не причиняя боли, шепчет о том, что она сильная и упрямая девочка, что бояться нечего, что он будет аккуратен, что она ему очень нравится и он ее не отпустит. Усталость притупляет страх, и Цирцея верит тому, кто создал великолепный шторм.

— Можно потом еще раз в море? — спрашивает Цирцея, когда руки Посейдона избавляют ее от нагрудной повязки.

— Не наплавалась еще? — бог раскатисто смеется, скользя руками по спине. — Можно в любой момент, хоть сейчас, но у меня есть идеи поинтереснее.

Цирцея бы хотела возразить, что интерес тут сомнительный, однако ее мягко укладывают на живот, тщательно разминают уставшие мышцы, и возражения как-то растворяются в расслабленном удовольствии и сладких обещаниях. Нежность Посейдона расплавляет изнутри, пробуждая запретное влечение. Цирцея когда-то любила. Больно, одержимо, сгорая дотла. Та любовь была огнем. Страсть Посейдона кажется водой. Бережной, поддерживающей, дающей опору. И это удивительно, и странно, и ново.

Когда горячие губы Посейдона штормовой волной обрушиваются на грудь, Цирцея стонет и сама прижимается ближе. Бог ее не обидит. А жалобы Миноса? В Тартар их!

Во дворец на Крите она возвращается только на следующий день. И за ее плечом довольно скалится Посейдон.