Горизонт событий (гет)

Скалистые горы здесь, на подступах к пику, окончательно перестали быть просто декорацией с туристических открыток и превратились в нечто первобытное, почти пугающее в своем безразличии. Огромные, агрессивно-зубчатые стены из древнего серого гранита уходили ввысь, словно колонны, подпирающие свод самого мироздания. Небо над ними менялось на глазах: дневная лазурь, еще час назад казавшаяся бесконечной и прозрачной, теперь стремительно наливалась тяжелым, тревожным фиолетом. Это не было мягким наступлением вечера; казалось, пространство просто густело, становясь плотным, как остывающее стекло.

Солнце, уходящее за гребень, отчаянно цеплялось за острые пики, обливая их предсмертным, расплавленным золотом. В этом свете гранитные грани казались раскаленными, почти прозрачными, но это была лишь иллюзия. На деле же камни уже начали излучать тот особенный, колючий холод, который бывает только на больших высотах. Но пока вершины пылали, внизу, в глубоких, как шрамы, ущельях, уже вовсю властвовала тень. Она не просто ложилась на землю — она скапливалась там, густая, почти чернильная, медленно поднимаясь вверх по склонам, словно прилив невидимого темного океана.

Эрик смотрел на эти исполинские выступы и чувствовал себя песчинкой, случайно застрявшей в механизме вечности. Здесь, среди хаоса валунов и снежников время текло иначе. Каждая трещина в камне, каждый нависающий карниз казались застывшими криками земли, а воздух, пропитанный тончайшей пылью стертого в порошок камня и запахом далекого снега, заставлял ноздри трепетать. Это была красота, лишенная милосердия: горы не приветствовали их, они просто позволяли им присутствовать, пока еще оставалось немного света.

Воздух на высоте четырёх тысяч метров на вкус напоминал колотый лед — чистый, кристально сухой и колючий. Эрик чувствовал, как с каждым вдохом легкие наполняются этой звенящей пустотой, которая обжигала горло, словно глоток спирта. Рюкзак привычно давил на плечи, его лямки впивались в ключицы, но мысли Эрика безнадежно застряли там, внизу — в душном, задыхающемся от летнего зноя Боулдере.

Он всё ещё видел лицо Элис так отчётливо, будто она стояла прямо перед ним. В их последнюю встречу она не плакала и не устроила сцены. Она просто смотрела на него с той невыносимой, тихой печалью, которая ранит сильнее любых слов. В её глазах он будто уже стал призраком, частью прошлого, которое невозможно удержать.

— Горы — это просто способ сбежать от того, что ты не можешь исправить в реальности, Эрик, — сказала она тогда, и её голос, обычно мягкий, прозвучал надломленно.

Он вспомнил аромат её волос — лавандовый шампунь и домашний уют, — который здесь, среди холодного гранита и запаха озона, казался чем-то из другой жизни. Их конфликт не был внезапным взрывом. Это была медленная эрозия, как у этих скал: капля за каплей, недосказанность за недосказанностью. Они любили друг друга с той неистовой, почти болезненной силой, которая в их возрасте казалась единственно верной, но на деле часто оборачивалась против них самих. В этой интенсивности чувств не было места для полутонов: любой пустяк, будь то не вовремя брошенное слово или случайный холодный взгляд, мгновенно резонировал, усиливаясь до масштабов катастрофы. Им просто не хватало терпения — той самой выдержки, которую требуют горы, — чтобы сесть, поговорить м вместе переждать шторм в их отношениях.

Эрик сжал лямки рюкзака. Он ушёл в этот поход, чтобы отвлечься, но правда была в том, что он притащил весь груз их разбитых отношений сюда, на вершину. Каждое брошенное в сердцах слово, недопитый остывший кофе в то утро, когда они окончательно перестали разговаривать — всё это теперь весило в сто раз больше, чем всё его снаряжение. Он надеялся, что высота обнулит его чувства, но горы лишь обострили их, сделав боль такой же четкой и острой, как гребни Скалистых гор на фоне засыпающего неба.

Ему казалось, что там, внизу, в их общей квартире, воздух стал слишком плотным, пропитанным взаимными претензиями и горьким осадком от бесконечных споров. Первые несколько недель после того, как они разъехались, он даже чувствовал пугающую легкость, теперь было можно наслаждаться тишиной и возможностью не подбирать слова. Но эта радость оказалась дешёвой подделкой. И сейчас, на высоте четырёх тысяч метров, правда становилась всё очевиднее: он скучал за Элис, до боли, до невозможности нормально дышать.

Эрик вдруг осознал, что свобода, которой он так жаждал, на вкус оказалась точно такой же, как этот разреженный воздух — абсолютно пустой. В ней не было жизни. В ней не было Элис.

"Теперь точно конец?" — этот вопрос пульсировал в висках. Он представлял, как вернется назад, как вставит ключ в замок, а за дверью его встретит только пыль и тишина. От этой мысли по коже продирал мороз, который не имела отношения к климату Колорадо. Он думал, что горы помогут ему перевернуть страницу, но вместо этого они стали огромным зеркалом, в котором он впервые увидел, как сильно был не прав.

Ему хотелось закричать, спросить у этих равнодушных скал: можно ли повернуть время вспять? Можно ли вернуться в то утро, когда они еще не успели сказать друг другу слов, которые нельзя забрать назад?

Он посмотрел на землю. На серый гранит начала оседать мелкая, сухая ледяная крошка. Это еще не был полноценный снегопад, который укрывает землю белым одеялом, — скорее колючая пыль, которую ветер срывал с дальних ледников и швырял им в лица. Снежинки не таяли на куртке; они скатывались с нее, как бисер, шурша по мембранной ткани.

​Этот "летний" снег Скалистых гор был лишен всякого романтизма. Он пах застывшим временем и металлом. На высоте 4200 метров он напоминал о том, что лето — это лишь короткая и случайная милость природы, а настоящий хозяин этих мест — холод.

​Эрик поднял взгляд. Туман, наползающий из долины, смешивался со снежной крупой, создавая странную, белесую завесу. Сквозь неё очертания скал плыли и двоились. Ему на мгновение показалось, что снег летит не сверху вниз, а застыл в воздухе, повиснув неподвижными точками.

— Эй, философ! Если будешь смотреть только на свои ботинки, пропустишь всё самое интересное! — звонкий, привычно бодрый голос Бена вырвал Эрика из оцепенения.

Бен шёл последним, и, несмотря на сложный подъём, умудрялся сохранять подобие энтузиазма. Он был тем самым парнем, который обязательно берёт в поход что-то вкусное и заставляет всех смеяться, когда у группы кончаются силы.

— До лагеря ещё сорок минут, — произнёс Марк, шедший впереди, .

Он даже не обернулся. Его голос был ровным и сухим, как работа хорошо смазанного механизма, не знающего усталости. Марк был "мозгом" и "двигателем" их компании. Профессиональный инженер в жизни, здесь, в горах, он становился абсолютным диктатором маршрута. Его рюкзак сидел на нем как влитой, а каждое движение было выверено до миллиметра — ни одного лишнего жеста, ни одной потраченной впустую калории.

— Прибавьте ходу. Ветер меняется, — добавил он, бросив короткий взгляд на наручный альтиметр.

— Если нас накроет на этом гребне, ночевать будем в ледяной трещине. А у меня на завтра другие планы.

Позади Марка, чуть ссутулившись под весом снаряжения, и постоянно оглядываясь на уходящую вниз тропу, шёл Джей, самый молодой и неопытный из всей четвёрки. На его бледном лице застыло выражение странной сосредоточенности, будто он пытался расслышать что-то в звуках ветра.

Справа от тропы, в глубоком разломе, который никогда не видел прямых солнечных лучей, тускло мерцал ледник. Это не был чистый белый снег; за столетия он превратился в плотную, спрессованную массу грязно-голубого цвета, изрезанную глубокими трещинами. Эрик бросил взгляд на этот ледяной язык и поёжился: казалось, ледник наблюдает за ними, медленно и неотвратимо сползая в бездну со скоростью миллиметра в год.

— Мы на сорока двух сотнях, — бросил Марк. Его голос на этой высоте звучал непривычно хрипло.

Эта цифра повисла в разреженном воздухе, заставляя каждого из них невольно сбиться с шага. Конечно, это были не заоблачные семь или тем более восемь тысяч метров, как в Гималаях, где альпинисты нередко умирают в "зоне смерти" просто от невозможности дышать. Но здесь, в Скалистых горах, эта высота считалась порогом, за которым заканчивались прогулки и начиналось испытание на износ. Здесь климат был злее и капризнее: шторм мог налететь за считанные минуты, превращая летний вечер в ледяной ад.

Сорок две сотни. Высота, где само присутствие человека кажется досадной ошибкой природы. Здесь небо уже не ощущалось защитным куполом — оно превращалось в бездонную, пугающе темную воронку, из которой выкачали весь земной уют.

— Еще немного, и выйдем к "Замочной скважине". Там встанем. На гребне ночью нас просто сдует.

Эрик прислушался. Сердце колотилось в горле: тук-тук, тук-тук. Но где-то на самой грани восприятия, словно эхо в скалах, он услышал еще один звук. Тяжелый, размеренный шаг по камням. Шаг, который не сопровождался звуком дыхания. Казалось, что воздух просто сгущается, поглощая все остальные шумы, оставляя только этот глухой, неотвратимый звук.

Холодный пот выступил на спине, несмотря на ледяной ветер. Эрик медленно повернул голову. Он знал, что с этой высоты и при таком освещении легко обмануться: тень от валуна может показаться человеком, а шелест ветра — голосом. Он убеждал себя, что сейчас обернётся, посмотрит на то место ещё раз, внимательно и спокойно, и увидит, что там нет ничего, кроме пустого камня и снежной крупы.Эта мысль, такая логичная и правильная, должна была успокоить, но вместо этого она вызывала непонятную тревогу.

​Когда Эрик взглянул назад,то его сердце сначала пропустило удар, а затем пустилось вскачь, отдаваясь болезненной пульсацией в висках. На повороте тропы, метрах в пятидесяти позади, где гребень терялся в сгущающихся сумерках, между двумя серыми, выветренными валунами, ему на мгновение показалось, что он видит фигуру. Она была высокой, неестественно тонкой и абсолютно черной, будто вырезанной из самой наступающей ночи. На ней не было ни бликов от яркой альпинистской куртки, ни отблесков от металлического снаряжения. Просто провал в пространстве. Более того, она не двигалась, не дышала и не издавала звука, кроме того глухого шага, который сейчас почему-то перестал быть слышен. Она просто была, неподвижная, как монумент, и смотрела. Эрик чувствовал этот взгляд — не любопытный, а древний, как сами горы, и бесконечно равнодушный.

Эрик моргнул. Силуэт исчез. Растворился в мгновенно сгустившейся тени, которая ползла за ними по пятам, словно хищник, выжидающий своего часа.

— Галлюцинации на подступах? — усмехнулся Бен, заметив его взгляд. Он стоял чуть позади и теперь вглядывался в ту же точку.

— Это гипоксия, дружище. Добро пожаловать в зону, где мозг начинает играть в прятки. У меня самого бывает, что камни начинают разговаривать.

— Наверное, — тихо ответил Эрик, стараясь успокоить себя логическими доводами, но понимая, что ему не показалось. Это не игра воображения, не усталость. Он точно видел. Присутствие той чёрной фигуры ощущалось буквально физически.