Кровавая доброта (гет)

Пустой автобус № 17 катился по мокрому асфальту, оставляя за собой шлейф дождевых брызг. В полупустом салоне — лишь беловолосая Амелия у переднего окна и двое сонных мужчин у задней двери. Она прижалась лбом к холодному, запотевшему стеклу. В наушниках хрипло рычал LABORATORY — рок‑группа из 90‑х, которую она обожала ещё с тех времён, когда тайком слушала кассеты в машине отца. Сейчас, спустя годы, эти рваные гитарные риффы оставались её личным антидепрессантом.

Автобус дёрнулся, зашипел дверями. Механический голос объявил остановку. Амелия выскочила под моросящий дождь. Ветер тут же взъерошил её белоснежные волосы, а капли застучали по капюшону жёлтой водолазки. Она подтянула его повыше и зашагала к университету.

Перед ней возвышалось здание института(в нашей истории-шараги)— массивный коричневый корпус из старого кирпича, будто вырубленный топором из монолита. Окна, десятки окон, отражали серое небо, словно глаза уставшего гиганта. Некоторые стёкла были заклеены скотчем, на других — следы граффити, давно выцветшие до призрачных силуэтов. Над входной дверью висела выцветшая вывеска: «Институт прикладных технологий и всего». Буквы местами облупились, а буква «Т» едва держалась на одном шурупе.

Дверь тяжело скрипнула, когда Амелия толкнула её. Внутри пахнуло смесью запахов:

сырость из подвала;

прогорклый кофе из автомата у лестницы;

сладковатая вонь арбузных ароматизаторов, пытающихся перебить запах туалета;

нотки клубники и других фруктовых отдушек;

едкий дух сигаретного дыма, застрявший в стенах.

Вестибюль был переполнен. Студенты толпились у расписания, смеялись, курили у запасного выхода, бросая окурки на грязный линолеум. Амелия скользнула взглядом по лицам:

Девчонки‑«лпшки» — в обтягивающих джинсах, кроссовках с неоновыми вставками и сумках, которые они держали так, будто это трофеи с 500 значками с Гарри Поттером и другой базой. Они обсуждали последние сторис, время от времени бросая на Амелию косые взгляды.

Две шепчущиеся у окна — их шёпот плыл по коридору, как ядовитый туман:

> — Короче, ты знаешь... ну та! Белобрысая! Она маньячка! Она хотела Вовку зарезать и Алексу задушить!

Амелия проигнорировала их. Её движения были точными, отработанными:

1. Села на белую лавку у гардероба.

2. Стянула чёрные ботинки с металлическими шипами(купленные на Ozon за 10 000). Они громко стукнули о пол, привлекая внимание.

3. Сняла чёрную куртку с надписью «Sley Diva» (с Wildberries за 5 000) и бросила вещи в свой ящик.

У гардероба стояла тётя Галя — женщина лет пятидесяти с усталыми глазами, вечно покрасневшими от недосыпа. В углу рта — неизменная папироса, даже здесь, в помещении. Её фартук был заляпан пятнами кофе и чем‑то похожим на кетчуп.

— Вот! — тихо произнесла Амелия, протягивая куртку.

— Ага, — буркнула Галя, даже не взглянув на неё. Забрала вещь и швырнула в кучу других, будто Амелия была невидимкой.

Это было привычно.

Амелия двинулась по коридору. Свет ламп мерцал, отбрасывая длинные тени. Стены украшали:

потёртые плакаты о «научных достижениях» (на одном — фото студентов 2005 года, все в галстуках и в мини юбках);

объявления о пропаже кота (наклеенные пять лет назад, бумага пожелтела);

граффити — кто‑то вывел красной краской: «Здесь скучно умирать»;

расписание пар, исписанное ругательствами и сердечками.

Коридор был узким, с потертым линолеумом, на котором местами вздулись пузыри. Вдоль стен стояли старые шкафы с пыльными папками, а на подоконниках — засохшие цветы в треснувших горшках. Где‑то вдали слышался скрип мела по доске и смех преподавателя, рассказывающего анекдот.

Из туалета тянулся запах арбузных ашек, перемешанный с клубничными и другими фруктовыми нотами, а также с едким духом сигарет. Амелия поморщилась, но не замедлила шаг. Она привыкла к этой вони, как привыкла к шёпоту за спиной.

В аудитории её ждал первый ряд— место, где она всегда сидела одна. Парта была исцарапана надписями («Вася + Маша = любовь», «Здесь был Коля»), но Амелия не обращала внимания. Она открыла скетчбук и достала карандаш.

Её пальцы дрожали, когда она начала рисовать:

петлю, свисающую с потолка (тонкая линия, будто нить);

капли крови (она выводила их с особой тщательностью, добавляя тени).

Закончив депрессивный, реалистичный рисунок, она подняла взгляд. Её глаза остановились на коричневолосом парне — Джейке. Он сидел через два ряда, смотрел на неё странно: не с ненавистью, не с презрением, а с чем‑то, похожим на робкое восхищение. Когда он заметил, что Амелия смотрит на него, тут же отвёл глаза, будто его поймали на чём‑то запретном.

Амелия достала дневник и быстро написала:

> «В меня влюбился парень... Ну капец!»

Спрятала дневник так же ловко, как и достала, и снова взялась за карандаш. Теперь она рисовала его — окружённого сердечками, с улыбкой, которую он никогда не показывал в реальности. На следующей странице — себя: в чёрном платье, с высунутым языком, стоящую посреди мрачного пейзажа. Рисунок был провокационным, будто адресованным ему лично.

День шёл по заданному плану. После пары Амелия отправилась в столовую. В воздухе висел запах подгоревшего масла и хлорки. Она взяла поднос, встала в очередь. На раздаче дежурная тётя в белом колпаке плеснула в тарелку серую кашу. Амелия пригляделась: в массе шевелились маленькие белёсые личинки. Она пожала плечами — в «шараге» к такому привыкли. Личинки придавали каше странную кислинку, но есть было можно.

Когда занятия закончились, Амелия направилась к выходу. По коридору плыли девчонки в мини‑юбках, их высокие каблуки стучали по линолеуму, а смех звенел, как битое стекло. Они шептались, бросая на неё взгляды:

> — Видели её рисунки? Она точно ненормальная...

Амелия вышла на улицу, достала из ящика чёрные ботинки с шипами. Когда она наклонилась, из обуви выпала сложенная бумажка. Она развернула её. На листке корявым почерком было написано:

> «Завтра в 19:03 на крыше шараги»

Она вздохнула:

> — Ну вот блин!

На остановке она достала наушники, включила рандомную песню и села в привычный автобус. Дождь усиливался, капли стучали по крыше, а город за окном растворялся в сером тумане.