Чебуречная у гостиницы "Полесье" (джен)

Мужчина медленно шел по старой, полуразрушенной дороге. Оглядываясь по сторонам, иногда замирая на краткие мгновения. И прислушиваясь.

Он не был вооружен, если только котомку на палке нельзя было назвать оружием. Но боялся он мало. Обитатели этих мест пока не поняли, кто он и нужно ли его есть.

Около двадцати лет назад здесь случилась страшная трагедия, а чуть меньше года назад — повторилась, но с еще большим размахом. Обычные животные, обитавшие тут еще до первой катастрофы, стали на вид мерзкими, жуткими тварями. Мутантами. А вокруг ранее красивого, молодого, а ныне забытого и искалеченного города на тридцать километров распростерлась Чернобыльская Зона отчуждения.

Усман пришел в Зону не ради поиска лучшей доли, как сделали до него многие другие. Не был он и бежавшим от проблем Большого Мира. Он пришел сюда, сам не зная зачем. Просто однажды проснулся и понял, что должен немедля ехать в Припять — город-призрак. Зачем, почему — он не спрашивал. Цель уже была поставлена перед ним. Высшими ли силами, Аллахом, Партией? Усман не знал. Он просто отправился в путь.

Проникнуть за периметр охраняемой Зоны было совсем несложно, ее охраняли спустя рукава. Даже взятку не потребовалось давать. Хотя у Усмана и была наготове пачка совсем новых банкнот с грустно смотрящим с них Франклином. Была у него при себе и другая валюта, более чтимая русскими военными — несколько бутылок водки. Но не пригодилось.

Весь путь до города, некогда бывшим надеждой на новый мир, где руки советских ученых и рабочих владеют мирным атомом, занял у него несколько дней.

Усман шёл, не замечая усталости. Его взгляд скользил по выцветшим стенам, по ржавым остовам машин, по деревьям, чьи ветви, казалось, тянулись к нему, как руки забытых душ. Ветер, гулявший по пустым улицам, приносил с собой не только запахи гнили и сырости, но и что-то еще — едва уловимый шепот прошлого.

Он миновал ржавый знак «Припять», буквы на котором почти стёрлись. Город встретил его тишиной — той особенной, звенящей тишиной, какая бывает только в местах, покинутых людьми. Ни лая собак, ни детского смеха, ни шума моторов. Только скрип старых досок под ногами и далекий, утробный вой где-то на окраине.

Усман остановился у первого же дома. Окна были выбиты, подъездная дверь висела на одной петле. Внутри царил полумрак. Он шагнул в темноту, и под его ботинками захрустело стекло. В воздухе висела пыль, а на стенах еще можно было разглядеть выцветшие обои и детские рисунки. Он провёл рукой по перилам лестницы, чувствуя под пальцами толстый слой пыли.

«Зачем я здесь?» — мысль, словно чужая, мелькнула в голове.

Но ответ не приходил. Он просто знал: он должен был дойти до самого сердца этого мертвого города. До того места, где всё началось. И где, возможно, всё должно было закончиться.

Выйдя из подъезда, он заметил движение вдалеке. Тень мелькнула между домами и исчезла. Усман замер, всматриваясь в серую мглу. Он не боялся. Он ждал. Зона уже знала о нём. И теперь она наблюдала.

Минуло еще минут пятнадцать уверенного шага и он остановился у небольшого, едва заметного здания у бывшей гостиницы “Полесье”.

— Здесь. Это будет здесь.

Усман стоял перед небольшим, приземистым зданием, которое, казалось, вросло в землю за эти годы. Вывеска над входом давно отвалилась, оставив после себя лишь ржавые штыри. Стёкла были выбиты, а на фасаде, словно шрамы, тянулись трещины. Это место не выглядело особенным. Просто ещё одна руина в городе-призраке.

Но Усман знал. Он чувствовал это всем своим существом. Это было то самое место.

Он шагнул внутрь, и его окутал запах сырости, плесени и пыли, который, казалось, был здесь всегда. Пол был усыпан битым кирпичом и кусками штукатурки. Сквозь дыры в потолке пробивались тонкие лучи света, в которых танцевали пылинки.

В центре комнаты, где когда-то, возможно, стоял стол или прилавок, Усман опустил свою котомку на пол. Развязал верёвку. Внутри не было ничего ценного: смена одежды, немного вяленого мяса, фляга с водой и, самое главное, — небольшой свёрток из грубой ткани.

Он бережно развернул его. Внутри лежали несколько простых вещей: пучок сухой мяты, банка с солью и потрёпанная записная книжка в кожаном переплёте. Он открыл её. Страницы были исписаны мелким, аккуратным почерком на незнакомом языке — смеси узбекского и каких-то старых, забытых наречий. Это были рецепты. Рецепты его отца.

Усман достал из котомки старую керосиновую плитку, которую нашёл по пути. Расчистил место на полу от мусора. Он работал методично, без суеты. Его руки помнили каждое движение. Он не думал о мутантах, о радиации или о том, что будет завтра. Он был здесь и сейчас.

В помятом котелке вода закипела быстро. Он заварил крепкий чай с мятой. Аромат, сладкий и терпкий, начал заполнять помещение, вытесняя запахи тлена. Затем он замесил простое тесто из муки и воды, которое нёс с собой в отдельном мешочке.

Он не стал искать мясо — это было бы безумием и верной смертью. Но у него была идея получше.

Усман вышел на улицу и огляделся. Ветер гонял по асфальту сухие листья. Он подошёл к ближайшему дереву — старой, больной берёзе, чья кора была почти чёрной. Он сорвал несколько скрученных, странного вида листьев и горсть мелких, сморщенных ягод, которые другие посчитали бы ядовитыми.

Вернувшись внутрь, он растёр листья и ягоды в ладонях, добавив немного воды. В воздухе появился новый аромат — горьковатый, терпкий, с нотками дыма и осеннего леса. Он добавил эту смесь в фарш из муки и воды.

Тесто он раскатал на куске чистого пластика. Вырезал круги, положил начинку и слепил полумесяцы, тщательно защипывая края пальцами.

Он положил первый чебурек на раскалённую сковороду.

Шипение было оглушительным в этой звенящей тишине. Запах жареного теста и странной начинки поплыл по пустому зданию, вырываясь через разбитые окна на улицу.

Усман закрыл глаза и вдохнул полной грудью.

Это был запах дома.

Это был запах жизни.

Он не знал, зачем он здесь. Но теперь это уже не имело значения. Он нашёл свой ответ. Он не пришёл в Зону. Зона привела его сюда, чтобы он принёс сюда частичку того мира, который она уничтожила.

Он был не просто путником.

Он был пекарем.

И сегодня он снова начал печь.

А Зона... Зона слушала шипение масла на сковороде и впервые за много лет казалась немного менее пустой.