Клетка (гет)

— Сыны мои, сыны мои милые! Что будет с вами? Что ждет вас… — глотая горькие соленые слезы, тихим, срывающимся голосом повторяла немолодая на вид женщина со следами рано отцветшей красоты на бледном лице, в розовом повойнике на голове, алых бусах и переднике, расшитом яркими крупными цветами.

Хотя яркость этих прекрасных цветов отнюдь не символизировала ни счастья, ни радости, которые, казалось, должна была испытывать эта худощавая миниатюрная женщина, обреченно глядящая на двух юных черноволосых красавцев, мирно и безмятежно спящих в ароматной душистой летней, чуть подернутой блестящими серебром капельками росы траве. Остап и Андрий. Ее любимые дорогие ненаглядные сыновья, которых она не видала целый год. Ровно год прошел с прошлых каникул, как они приезжали погостить домой на хутор из Киева, где обучались в бурсе.

Находящийся в трех днях езды от Запорожья хутор, которым владел ее муж — казачий полковник Тарас Бульба, включал в себя обширные земельные угодья, хозяйственные постройки, загоны для скота. С рассвета до зари на благо хозяев трудились многочисленные слуги. Там было все для безбедной и беззаботной жизни. Занимающий высокое положение муж, дом — полная чаша, прекрасные сильные сыновья. Что же еще нужно для счастья?

Вдалеке, где бескрайняя зеленая, покрытая летними цветами, словно волшебным ковром, степь сливалась с небом, забрезжил рассвет, погасла последняя, одиноко горящая утренняя звездочка. Степь осветили первые, робкие золотистые лучи солнца. Один из юношей — Андрий — открыл такие же большие и темные, как у матери, но еще не таившие в себе ни печали, ни грусти, а блестевшие молодым задором глаза.

— Мамо… Уже утро? — сладко потянулся он, приветливо улыбаясь матери.

Сев на траву, он обнял ее и расцеловал в обе щеки.

— Мне бы умыться, пока батьку с Остапом не бачат, а то скажут, что я как баба, — протирая сонные глаза, рассмеялся заливистым смехом Андрий.

— Да, сынку, добре. Я зараз принесу воды, — с нежной улыбкой ответила мать, поглаживая его густые, темные, остриженные полукругом волосы.

Младший сын Андрий всегда был с нею ласков, своим нравом он больше напоминал мать, нежели сурового отца. Но и старшего, более жесткого характером Остапа она любила не меньше, ведь он был похож на мужа — того, кого она любила когда-то так безумно, так страстно, со всем жаром своего молодого пылкого сердца, так, как только может любить женщина. Осталось ли хоть что-нибудь от того огромного чувства, целиком охватившего ее душу много лет назад? Она знала, что осталось, несмотря ни на что, даже несмотря на то, что столько лет муж, будто бы специально, старательно уничтожал ее любовь своим несправедливым отношением и жестоким обращением.

Вот и нынче ни уговоры, ни горькие слезы, ни отчаянные мольбы жены не смогли повлиять на твердое решение Тараса увезти сыновей в Запорожскую Сечь. Увезти на следующий же день после их прибытия из Киева. Обучение в бурсе подошло к концу, и теперь из желторотых юнцов им должно было превратиться в настоящих казаков, коим являлся он сам. Да и незачем попусту время терять — разнеживаться, сидя подле женской юбки. Тарас искренне полагал, что это совершенно ни к чему.

— Едем на Сечь. Сечь-мать — вот где наука! — объявил он домочадцам, не терпящим возражений тоном.

Впрочем, таким тоном он говорил всегда. Тарас был жесток и страшно упрям, переспорить его не удавалось никому, тем более слабой женщине. Но все еще оставалась малая толика надежды упросить его повременить с отъездом, хотя бы на несколько дней.

— Неужто ты не уступишь мне несколько дней? Прошу, Тарас. Дай мне побыть с ними хотя бы немного, подывиться на них. — Она попыталась пригладить его длинный поседевший чуб, как делала много лет назад, как пыталась делать снова и снова, но нынче Тарас был глух к ее мольбам.

— Уйди, стара! — лишь раздраженно отмахнулся он. — Бабье дело у печки, иди собери нам еды в дорогу, да поживее!

* * *

— Мамо, а я такую дивчину в Киеве встретил, — мечтательно улыбнулся собирающей припасы в дорогу матери Андрий. — Така гарна.

— Так привези ее, сынку, свадьбу справим, — погладила его по щеке мать.

Быть может, если Андрий женится, то будет реже покидать отчий дом?

— Но она не наша, — смущенно опустил глаза он. — Она ляшка.

— Так и что же, коль ты ее кохаешь? Окрестим в православие.

— Ежели она захочет, — с сомнением в голосе ответил Андрий.

— Твой брат бы ее не спрашивал*, — горько усмехнулась мать.

Прервав их разговор, на пороге горницы появился Тарас:

— Все готово? — строго взглянул он на поникшую от скорой разлуки с сыновьями жену. — Давай, стара. Неси все сюда, мы зараз едем.

А ведь она не была старухой, но иначе, как «стара», Тарас жену уже давно не называл. Помнил ли он ее имя, которое много лет назад жарко шептал ночами?

* * *

В девять часов утра диск яркого июльского солнца поднялся уже высоко, освещая хутор своими дарящими тепло, но пока еще не палящими летним зноем лучами. Олесе не терпелось пойти с подружками на речку — искупаться в чистой холодной воде, да и Одарку напоить водицей и оросить освежающими прохладными капельками. А пока она сидела на пеньке под большим раскидистым вишневым деревом, длинными белыми пальцами срывая с темно-зеленых ветвей крупные, спелые, алые и такие манящие ягоды. Вкус вишни пьянил, словно молодая домашняя наливка, которую строгий отец дозволял пить лишь по большим праздникам. Негоже девице пить хмельные напитки, вот выйдет замуж, а там, ежели муж позволит: после свадьбы власть отца над дочерью кончается и начинается власть мужа над женой.

Своему отцу — богатому казачьему полковнику — Олеся привыкла во всем повиноваться, к тому же она восхищалась его силой, смелостью и удалью. Она мечтала, что и у нее будет такой же красивый, храбрый и сильный муж, и конечно же, он тоже будет казачьим полковником. Она была старшей из шести детей — трех дочерей и трех сыновей, а значит первой из дочерей должна выйти замуж. Нынче же, сидя под тенью развесистой вишни, Олеся пыталась представить себе будущего мужа. Каким он будет? Быть может, отец уже кого-то подыскивает; в хуторе проживало немало бравых парубков, желавших посвататься к дочери полковника, да еще такой красавице.

Сама же Олеся привлекательной себя не считала, несмотря на прекрасные темные глаза и густые, шелковистые, каштановые, отливающие золотом волосы. Она обладала маленьким ростом и весьма худощавой фигуркой, а ведь в девице ценятся рост и пышные округлые формы. Верно, кто-нибудь и так полюбит. Вдоволь наевшись ароматной травы с клевером, Одарка — любимая коза Олеси — подошла и уткнулась ей мордой в колени. Поправив колокольчик на ее шее, Олеся поглядела вдаль — туда, где простирались бесконечные зеленые волны степного моря. Она желала пойти туда прогуляться, полной грудью вдохнуть запах летних трав и цветов, но подобная прогулка была невозможна без дозволения отца, а он строго следил за тем, чтобы дочь не уходила далеко от дома, тем более в одиночестве.

Неожиданно она заметила рослого казака, приближающегося к ней. Она хотела было встать и убежать домой, но не успела вскочить с пенька, как казак оказался рядом, с интересом глядя на нее с высоты своего немалого роста.

— Здоровеньки булы! А как зовут Вашу козу? — без церемоний спросил казак и пристально посмотрел Олесе в глаза.

Он был очень высок, статен, из-под вышитой белой рубахи проглядывали стальные мускулы, на поясе широких алых шаровар висела чуть искривленная казачья сабля. Длинный черный чуб на выбритой голове был заложен за левое ухо, а глубокие синие, васильковые, чуть прищуренные глаза насмешливо глядели на нее. Олеся хотела возмутиться подобной бесцеремонностью и уйти, но небесная синева его глаз, весь его мужественный облик заставляли сердце биться быстрее, а щеки пылать обжигающим огнем. Быть может, остаться и поговорить с ним, ведь их подворье совсем недалеко, опасности не будет. Это же православный казак, а не басурманин, лях или жид, чего ей бояться?

— Ее зовут Одарка, коль Вы интересуетесь, — смущенно улыбнулась Олеся.

— Гарное имя, — усмехнулся казак. — А тебя, дивчина?

— Олеся, — опустила глаза она.

— А я Тарас. Я с Сечи пришел, своего дядьку побачить — Свирида Сирко, — ответил казак.

— Я его знаю! — оживилась Олеся.

Свирид Сирко жил на окраине хутора бобылем, никогда не был женат и лишь двое старых слуг проживали вместе с ним в хате. В прежние времена он был бравым казаком, славно рубился с врагами, ходил на турок и татарву, а нынче здоровье было уже не то, он мог лишь вспоминать о былых подвигах и, несомненно, немного приукрашивая действительность, рассказывать о них юным парубкам. Ведь впоследствии им тоже предстояли битвы.

В тот день Олеся так и не пошла с подружками на речку, она еще долго проговорила со своим новым знакомым — запорожским казаком Тарасом Бульбой. Ей было хорошо с ним, впервые в жизни она чувствовала такое сильное влечение к мужчине. Тарас был уже не так юн, как вертящиеся вокруг нее и желающие засватать парубки, ему минуло двадцать пять лет и за плечами был немалый боевой опыт. Он был сыном запорожского казака и с детства бывал в Запорожской Сечи. Когда Тарас заговорил о Сечи, его синие глаза загорелись таким огнем, что Олесе стало не по себе.

— Там поди, дюже хорошо живется? — невольно вырвалось у нее.

— Сечь — мать, а вольный луг — батько, — с улыбкой ответил Тарас.

На следующий день у Свирида Сирко устраивали гулянье в честь приезда племянника и последней победы в битве с татарами, в которой принимал участие Тарас. Олеся пришла с родителями, двумя сестрами и шестнадцатилетним братом Данилом. Младшие дети остались дома под присмотром старой няни-татарки. Ее еще много лет назад подарил отцу Олеси его побратим, привезший пленницу из похода в Крым. Она покорно приняла православие, всем сердцем привязалась к детям и верно служила своим хозяевам.

Под впечатлением от рассказов старых казаков Данил тоже изъявил желание поехать на Сечь. Сидя за столом, Олеся чувствовала на себе горящий огнем и решимостью взгляд Тараса. Чуть подрагивающими пальцами коснувшись пылающих щек, она незаметно вышла в сад, дабы вечерняя прохлада могла остудить их и унять биение бешено колотящегося сердца. Порядком захмелевшие и начавшие горланить песни гости не заметили, как она выскользнула из-за стола, но от одного человека ее исчезновение не укрылось.

Выйдя из хаты, Олеся подошла к яблоне и дотронулась рукой до одной из раскинувшихся над землей тяжелых, под грузом недавно поспевших крупных плодов, ветвей. Круглая серебряная луна уже высоко поднялась в темно-синем небе над хутором, ночь медленно, но неотступно вступала в свои права. Неужели Господь послал ей любовь? Ведь это так называется, когда при виде человека не можешь вздохнуть, не можешь унять бешено бьющееся сердце, когда жарким огнем пылают щеки, когда желаешь видеть и слышать лишь его одного. Олеся подумала, что слишком мало знает Тараса, они познакомились только вчера. Но какое теперь это имеет значение?

— Олеся, — услышала она тихий голос за спиной и сразу поняла, кому он принадлежит.

— Тарас… — она растерянно улыбнулась. — Я подышать вышла, мне душно. Там надымили люльками…

— Ни, не говори ничего, — Тарас крепко обнял ее и закружил в воздухе. — Яка ты худенька. Ты як деток родишь? Ты мне сыновей родишь?

От неожиданности Олеся не могла вымолвить ни слова, она будто онемела и, не моргая, смотрела на Тараса во все глаза. Когда он склонил голову к ее лицу, она ощутила жар его дыхания, сквозь густую темноту сада она видела его пылающие страстью синие глаза. Спустя мгновение он впился своими обветренными губами в ее нежные розовые губы и увлек в долгий поцелуй. Голова кружилась от наслаждения, Олеся желала, чтобы этот первый в ее жизни волшебный поцелуй длился бесконечно, чтобы этот блаженный миг навеки запечатлелся в потаенных глубинах памяти, чтобы они оставались такими всегда. Такими, как сейчас.

— Скоро приду свататься, — наконец оторвавшись от ее губ, твердо сказал Тарас. — Твой батьку мне не откажет, у нас тоже хозяйство справное и хутор добрый.

— Приходи… — только и смогла тихо вымолвить в ответ Олеся.

«Он не сказал, что любит», — мелькнуло где-то в глубине сознания, но эта мысль была немедленно отогнана чувством всеобъемлющего, переполняющего сердце, разум и душу, рвущегося наружу, внезапно нахлынувшего счастья.

* * *

Ровно месяц прошел с тех пор, как Олеся впервые увидела запорожского казака Тараса Бульбу, сидя вместе со своей козой Одаркой на пеньке у раскидистой вишни. А нынче они уже муж и жена, свадьба отгуляла, и теперь они были одни в просторной горнице хаты Тараса.

— Во всем будь покорна мужу, не то отведаешь его нагайки, — напутствовал ее отец.

— Я так кохаю тебя, я так счастлива… — тихо прошептала Олеся, когда Тарас снял с нее расшитое цветами и причудливыми узорами свадебное платье.

И сам он, скинув с себя шаровары и рубаху, предстал перед ней совершенно обнаженным. При виде его крепкого, мускулистого, кое-где отмеченного боевыми шрамами тела у Олеси перехватило дыхание, и страх перед тем неизведанным, что должно произойти в первую брачную ночь, отступил сам собой. Ей немедленно захотелось обнять мужа, прижаться к нему, поцеловать каждый дюйм его сильного и такого желанного тела. Будто почувствовав ее желание, Тарас сел рядом на мягкую перину и обнял ее, обдавая жарким дыханием.

— Олеся, — он ласково провел рукой по ее нежной щеке. — Серденько мое. И я тебя дюже кохаю, ягодка моя — вишенка.

— Обещай, что всегда будешь меня кохать. Ты ведь будешь? — с надеждой в голосе спросила Олеся.

— Я буду, серденько, буду, — порывисто обняв ее, Тарас стал покрывать ее лицо и белое обнаженное тело страстными поцелуями, и ночь унесла их в неведомую даль неземных наслаждений.

* * *

— Убери-ка ее отсель из хаты, не то прикажу посадить ее в клетку, — нахмурился Тарас, глядя на Одарку, которую Олеся взяла с собой в мужнину хату и в свою новую жизнь.

— Но, коханый мой, она же чистая, — попыталась робко возразить мужу Олеся. — Молоко дает исправно. А скоро оно дюже нужно будет, когда Остап подрастет.

— Ей место в хлеву, — жестко ответил Тарас.

— В хлеву, но не в клетке же, — улыбнулась Олеся. — Какой ты гарный, когда хмуришься. — Подойдя к Тарасу, она ласково пригладила его чуб — ему нравилось, когда она так делала.

— Коль захочу, и тебя в клетку посажу, я — муж. Идем покохаемся, — улыбнувшись, подмигнул он Олесе, — Остапу братик потребен.

— Идем, ридный мой, — с готовностью согласилась она с намерениями мужа.

Рождение первенца Остапа отмечали бурно. Не счесть, сколько горилки было выпито, сколько съестных припасов съедено, сколько песен спето, да сколько башмаков, танцуя гопак, стоптали хмельные гости. Мальчик родился крепким, здоровым и очень красивым. Когда счастливый Тарас склонился над его колыбелькой, Остап своей маленькой ручонкой схватил его за чуб.

— Добрый казак будет! — перекрестив сына, одобрительно воскликнул Тарас.

* * *

— А вот этот не такой. Нежный больно, пищит, як кошка. В тебя пошел, — глядя на Олесю, чуть прищурив синие глаза сказал Тарас об Андрие — их втором сыне, появившемся на свет через два года после рождения Остапа.

Двухлетний Остап уже вовсю бегал по хате, размахивая подаренной отцом игрушечной деревянной сабелькой.

— И что же, я мать ему, — рассмеялась Олеся.

— Замолчи, — резко оборвал ее Тарас. — Сын в отца потребен быть, не в бабу!

Закусив губу, она перестала смеяться. Вглядываясь в любимое лицо, она впервые за три года их брака ощутила медленно, будто змеей вползающий в сердце страх, дурное предчувствие сковало тело и прочно поселилось в душе.

— Прости, Тарас. Верю, что из Андрия казак не хуже будет, чем из Остапа, — тихо проговорила она и обняла Тараса.

* * *

Дни складывались в недели, недели в месяцы, месяцы в годы. Все так же вставало на Востоке и заходило на Западе золотистое, дарящее всем свое ласковое тепло, солнце, все так же ночами освещала крыши хуторских хат холодная серебряная луна, встречались парубки с дивчинами, игрались свадьбы, рождались и подрастали дети.

Вот и Остап с Андрием уже достигли того возраста, когда пора было подумать об их дальнейшей судьбе. Остапу минуло двенадцать лет, а Андрию исполнилось десять. Тарас принял решение об их обучении в Киевской бурсе, где было самое лучшее образование во всей Речи Посполитой и на Гетманщине. Мнение Олеси его, естественно, вовсе не интересовало. Даром, что она их мать, кого волнует мнение бабы? Обучение длилось круглый год, и видеть сыновей отныне ей предстояло лишь на летних каникулах.

А ведь последние годы именно сыновья стали для Олеси смыслом всей жизни и главной отрадой глаз. После рождения Андрия отношения с мужем начали постепенно охлаждаться, дурное предчувствие не обмануло ее. Тарас все больше времени стал проводить вне дома — на Сечи, оставляя жену для бражничества, сабли и товарищей. «Сечь — мать, а вольный луг — батько», — говорил он ей еще при первой их встрече. Случалось, что он даже поднимал на нее руку, правда, затем ласкал ночью в постели, но скорее из милости, нежели из искренней любви. Их чудесные мальчики были для Олеси спасением, они скрашивали долгие часы ее одиночества. Остап был очень похож на отца — и нравом, и лицом, а Андрий был нежным и ласковым, чем немало огорчал отца, который считал, что мальчик не должен походить на бабу.

И вот нынче ей придется расстаться со своими милыми мальчиками, а увидеть их суждено лишь через год. Что она будет делать без них весь этот год? Быть может, забыться, занимаясь хозяйственными делами, не беречь руки, не беречь красоту, ведь Тарас все одно ее красоту уже не ценит, так, как прежде. Олеся решила провести этот год, занимаясь хозяйством и тогда, он пролетит быстро. А затем еще год… и еще… и так, пока сыновья не окончат свое обучение и не вернутся к ней навсегда.

* * *

Стоя на ветру, в открытом поле, Олеся печально смотрела вслед удаляющимся на гнедых конях сыновьям. Их фигуры становились все меньше, меньше и меньше, пока наконец окончательно не исчезли за размытой дымкой лазоревого горизонта. Они уезжали от нее на Сечь, как раньше постоянно уезжал их отец. Но нынче об отъезде Тараса она не горевала, не сожалела, не грустила. Возможно… лишь самую малость. Когда-то он обещал любить ее вечно, а вместо этого посадил в клетку.

Альтернативная версия на тему: Что если бы в панночку влюбился Остап, а не Андрий?

https://fanfics.me/fic217816