Средневековая история о пользе шотландского эля в валлийских лугах (джен)

Видели ли вы валлийскую весну, господа?

О, вы не видели валлийской весны...

Когда сходит с полей снег, когда холодные ветра сменяются тёплыми, когда вереск цветёт на равнинах... Нет отрадней картины.

Вру. Есть. И я её могу видеть.

Я лежу под старой елью. Под головой моей — вековые корни, под ногами прелая хвоя, под боком — Милли оДоннел, самая прекрасная маркитантка. Вожди всегда получают самое лучшее — не нами так заведено, не нами кончится, ну а мне это вполне по нраву.

Я смотрю вдаль. На тёмной равнине я вижу ровно сотню костров. У каждого костра сидит ровно десяток человек. У каждого человека — длинный лук и по пять связок стрел, одна на боку, четыре — в обозе. В обозе у каждого ещё по два готовых лука и пять тисовых заготовок. Тис привезён из солнечной Испании, а стрелы делали наши мастера. По три гусиных пера на каждой стреле, два серых, а старшее перо — алое. Так сделано, чтобы даже в сумерках лучник знал, как поставить стрелу на тетиву правильно.

Впрочем, опытный лучник это знает и так. Опытный лучник чувствует стрелу не телом, а душой, как лук — продолжением руки, и зачастую, ещё не спустив тетиву, уже знает, что его стрела найдёт цель. У меня — тысяча таких опытных лучников, и свет их костров радует меня несказанно больше, чем вид цветущего Уэльса.

Милли оДоннел беспокойно ворочается во сне. Пусть отдыхает — она сегодня вечером потрудилась достаточно, да и я, признаться, устал. Седина в бороду, бес в ребро, старый конь борозды не испортит — а всё же года берут своё. Раньше были времена, а теперь мгновения, эх... Летит вперёд жизнь, не остановить время. Ну да пусть. Вот довоюем — и окончательно уйду на покой. Наследник уж заждался — приходит его время. Уже пора ему водить войско, учиться командовать людьми, управлять манором и землёй. Хороший мальчик у меня вырос, весть в меня, а глаза — матери. Серые глаза, острые, рука крепкая — как положено хорошему лучнику. Как положено каждому мужчине в наших краях.

Не зря боятся нас французы. Не зря рубят пленным валлийцам указательный и средний пальцы — не натянуть без них тетивы. Поэтому мало кто из наших сдаётся в плен. Поэтому мы показываем врагам не голую жопу, как англичане, а два пальца, победное "V" — Виктория!

Я смотрю на костры. Мои люди пьют эль из моих погребов. Лучший эль во всей округе. Пусть пьют. Лучшим людям — лучшая выпивка. Лучшая выпивка, лучшие луки, лучшие бабы. Потому что они пойдут в бой — и принесут мне ещё больше луков, баб и пива. Они принесут золото, а некоторые — отдадут свои жизни. Хороший командир кормит своих солдат, а они в благодарность, служа верно, кормят господина и увеличивают его богатства. Мой сын это понимает. Он будет хорошим властелином. Мой сюзерен это не понимает. Он хреновый сюзерен.

Костры горят, воины пьют, но мы готовы выступить хоть завтра с утра. Одно удерживает меня от того, чтобы протрубить поход немедля. Конечно, деньги.

За прошлую кампанию наш сюзерен выплатил едва четверть от оговоренного. Налоги не снизились — наоборот, поднялись. Как же, всё на благо войны. Плевать, что солдаты хотят жрать, а крестьянам не на что купить зерно. Война с французами дороже. А что я скажу калекам, что пришли с войны к родным домам? И что скажу матерям тех, кто не пришёл?

Королю плевать. Хреновый сюзерен, я же говорю.

Тогда я открыл свои кладовые и сокровищницу. Все получили сполна. К счастью, год был урожайным, новые воины подросли и смогли взяться за оружие. Но теперь я учёный. Я выйду не раньше, чем мне заплатят хотя бы половину авансом и не дадут гарантий, что я получу остаток.

Сквозь дрёму я слышу стук копыт. Сотня всадников окружает меня плотным кольцом. Милли ойкает и подхватывается с земли, укрываясь моим плащом — а потом стремительно убегает влево. Ей не препятствуют — только хохот солдат гремит в спину.

С вороного коня слезает — кто бы вы думали? — Лорд-Канцлер собственной важной персоной. У его пояса висит мешок — подозрительно пустой на вид. У каждой лошади на уздечке, близ грызла, пришит клочок пергамента.

— Пьёте, сэр Джон? — спрашивает Лорд-Канцлер. — Всё пьёте и пьёте?

Глаза его темны как ночь, что окружает нас.

— Вы привезли деньги, лорд Кромвель? — громко интересуюсь я. — Отчего же Ваш мешок пуст? Где дублоны, где фунты?

— Я привёз не деньги, — отвечает он. — Я привёз вот это...

Он отрывает от узды своего коня кусок пергамента и я слышу из его змеиных холодных уст: "...Сэр Джон Бэксворд — изменник и вор. И Тауэр ждёт подлеца!"

Я опускаю руку на рукоять кинжала — и тут что-то сильно бьёт меня в спину, и свет меркнет окончательно.

Лорд Канцлер едет обратно в Лондон. Моя голова лежит в его мешке — том самом, где должны были лежать мои деньги. Мою голову обмазали солью и диким мёдом, чтобы она не протухла и чтобы Кромвель мог показать её своему сюзерену — хреновому сюзерену, как я уже упоминал.

Моё войско ушло по домам. Сотня человек охраны Канцлера ничего не смогла бы поделать с тысячей уэльских стрелков — и Кромвель это отлично понимал.

Теперь мне многое известно. Я хожу тропами мёртвых, и мне ведомо, что французский флот уже переплыл Ла-Манш и занял цветущий Кент. Пусть король Эдуард бросается в битву. На судьбе у него — моё предсмертное проклятие. Пусть его закуют в цепи и отвезут в Париж, как собаку, где выставят его голову на колу на потеху толпе.

Мои люди будут сидеть по домам и пить Бэксвордовский эль — в память обо мне. Пусть пьют.

Покуда пьёт английский народ — Англия будет жива...