Гарри Поттер: Тайна запертого кабинета Дамбладора (джен)

В Хогвартсе бывают утра, когда даже лестницы перестают шутить. Не потому что им надоело, а потому что сама школа будто прислушивается: не случилось ли чего-то такого, что не поправишь ни заклинанием, ни строгим взглядом профессора Макгонагалл.

Именно таким было это утро.

Гарри Поттер проснулся от ощущения, что кто-то уже успел испортить ему день — хотя день ещё даже не начал притворяться хорошим. В окна пробивался сероватый свет, на стекле дрожали капли дождя, и где-то в коридоре что-то прошуршало так, как шуршат только важные новости в ботинках по каменному полу.

— Гарри! — в дверь постучали с той самой интонацией, которую Рон обычно использовал в трёх случаях: когда нашёл еду, когда потерял еду и когда случилось что-то подозрительно взрослое.

Гарри открыл. На пороге стояли Рон и Гермиона. Рон был растрёпан и явно забыл, что у него есть расчёска. Гермиона была собрана, но это только усиливало тревогу: если Гермиона выглядит собранной с утра — значит, ночь у кого-то была слишком короткой.

— Мы… нас вызвали, — сказала Гермиона. — Макгонагалл.

— Она сказала «немедленно», — добавил Рон. — А когда она говорит «немедленно», у меня начинает болеть совесть. Хотя я ещё ничего не сделал.

— Дай ей время, — мрачно заметил Гарри и накинул мантию.

По пути в директорскую школу приходилось обходить несколько групп первокурсников, которые с восторгом обсуждали что-то вроде «а если портреты оживают сильнее в дождь». Гарри поймал себя на мысли, что ему хочется вернуться в те времена, когда самая страшная загадка утра была: «кто съел последнее печенье».

Перед горгульей, охранявшей вход, уже стояла профессор Макгонагалл. Рядом — Кингсли Бруствер, высокий, серьёзный, в плаще, который делал его похожим на человека, пришедшего не в школу, а на заседание Министерства, где надо спасать мир от собственного отчёта.

— Поттер. Уизли. Мисс Грейнджер, — кивнула Макгонагалл. Лицо её было ровным, но Гарри давно научился понимать: ровное лицо Макгонагалл — это не спокойствие. Это контроль.

— Что случилось? — спросил Гарри.

Макгонагалл посмотрела на горгулью, словно та могла внезапно начать подслушивать, и сказала:

— Кабинет Дамблдора… открыт.

Рон моргнул.

— В смысле… открыт? — уточнил он, будто хотел услышать, что кабинет просто решил проветриться.

— В смысле, вход в директорскую открыт, — отрезала Макгонагалл. — Пароль не меняли. Горгулья не сообщала о посетителях. Портреты… — она сделала паузу, и в этой паузе успело случиться всё плохое, что обычно случается в Хогвартсе, — …ничего не заметили.

Кингсли тихо добавил:

— И кое-что исчезло.

Гарри почувствовал знакомый холодок под рёбрами. Не страх даже — скорее память о страхе. Такой холодок появляется, когда ты понимаешь: снова начинается.

— Что именно? — спросила Гермиона, уже мысленно листая все возможные каталоги магических артефактов.

Кингсли взглянул на неё внимательно, как на человека, который может не только паниковать, но и прочитать закон мелким шрифтом.

— Мы называли это Хроносигилл, — сказал он. — Печать времени. Артефакт, который фиксирует истинный порядок событий в прошлом. Не меняет его — но показывает, как всё было на самом деле.

Рон открыл рот, закрыл, снова открыл:

— То есть… он может показать, кто на самом деле списал на Невилла то заклинание в четвёртом курсе?

— Рон! — одновременно сказали Гермиона и Макгонагалл, но по разным причинам. Гермиона — потому что это несерьёзно, Макгонагалл — потому что это ужасно вероятно.

Гарри не улыбнулся, хотя хотелось — не из-за шутки, а из-за того, что смех был бы проще. Но артефакт, способный показать правду… Это не просто опасно. Это разрушительно.

— Зачем он был здесь? — спросил Гарри.

— Здесь он был в безопасности, — сказала Макгонагалл. — Или должен был быть.

Она произнесла пароль. Горгулья отъехала, и спиральная лестница, как всегда, охотно закрутилась вверх, будто ей нравилось быть частью тайны.

Кабинет встретил их тишиной, которая сразу показалась неправильной. Не уютной тишиной книг и камина, а той, что остаётся после хлопка двери, когда никто не признаётся, что хлопнул.

На столе Дамблдора не было беспорядка, но кто-то будто… дотронулся до воздуха. Потревожил привычный порядок, не меняя его. Это ощущалось кожей.

Фоукс — точнее, место, где раньше стояла его жердочка, — было пустым. Жердочка сохранилась, но перо, обычно лежащее рядом, исчезло.

— Фениксы не любят сплетни, — тихо сказал Рон, не очень уверенный, что сейчас подходящее время для юмора.

Гарри подошёл к шкафу, где, по словам Кингсли, хранился артефакт. Шкаф был открыт. Замок — цел. Ни следа взлома. Ни оплавленной древесины. Ни царапины.

— Это невозможно, — выдохнула Гермиона. Она уже наклонилась, пальцами провела по краю дверцы, пытаясь почувствовать остаточную магию. — Здесь должны быть следы. Если открыть силой — будет откат. Если открыть ключом — будет отпечаток. Если…

— Если открыть так, будто ты имеешь право, — тихо сказал Гарри.

Все посмотрели на него.

— Защита не воспринимала его как чужого, — продолжил Гарри, сам удивляясь, как спокойно это звучит. — Она не срабатывала. Значит, тот, кто вошёл… был для чар «своим». Или… — он замолчал, подбирая слово, — …чары решили, что ему можно.

— Это не человек, — резко сказала Гермиона, и глаза её блеснули. — Или не живой человек. Потому что живого можно идентифицировать по магическому следу. Даже если он очень аккуратен.

Кингсли молчал, но лицо его стало ещё более тяжёлым.

Макгонагалл подошла к портретам. Обычно портреты директоров реагировали на любое движение: ворчали, спорили, делали вид, что не подслушивают, а на самом деле подслушивали профессионально. Сейчас они… молчали.

Некоторые будто спали. Некоторые смотрели в сторону. Один портрет был слегка перекошен, как если бы его недавно трогали, но быстро поправили.

— Это… странно, — произнесла Макгонагалл.

— Они не могут все ничего не видеть, — сказала Гермиона. — Портреты связаны, они передают информацию друг другу. Они… наблюдают.

— Если захотят, — заметил Рон. — Я бы тоже иногда делал вид, что не вижу, как Фред с Джорджем…

Гермиона повернулась к нему так, что он резко вспомнил все свои школьные ошибки и замолчал.

Гарри подошёл к столу. Среди аккуратных стопок бумаг лежал небольшой кожаный блокнот. Он выглядел так, будто всегда лежал здесь, но Гарри почему-то сразу понял: он оставлен. Как знак.

Он открыл блокнот.

Почерк был знакомый — ровный, чуть наклонённый, будто даже буквы улыбались. Дамблдор.

Там была короткая запись:

«Самая опасная магия — та, что считает себя правильной».

Гарри почувствовал, как слова цепляются за мысли, как крючки. Это не просто философия. Это предупреждение. И оно было оставлено так, чтобы его нашли.

— Это… он написал? — Гермиона быстро наклонилась, но не стала трогать страницы. — Или кто-то подделал?

— Подделать можно почерк, — сказал Кингсли. — Но не смысл.

Макгонагалл закрыла блокнот аккуратно, словно боялась спугнуть то, что пряталось между строк.

— Поттер, — сказала она. — Я понимаю, что вы больше не ученик. И что формально… это дело Министерства. Но Хогвартс — ваш дом. И тот, кто сделал это, счёл, что может переступить через директора, через память Дамблдора, через защиту школы.

Она посмотрела на Гарри так, как смотрят люди, которые не просят — а доверяют.

— Мы должны понять, кто вошёл, — продолжила она. — И зачем. Потому что если артефакт, показывающий правду, исчез, значит, кто-то боится правды. Или собирается ею воспользоваться.

Рон сглотнул.

— А если он… показывает правду о… ну, о тех вещах, о которых лучше не знать?

Гермиона резко подняла голову.

— Нет, Рон. Лучше знать.

Гарри снова взглянул на пустой шкаф. Внутри будто оставался след отсутствия — как тень от предмета, которого уже нет.

И в этот момент он понял то, что не хотелось понимать: это не просто кража. Это приглашение. Игра. Доказательство того, что кто-то может пройти сквозь самые сильные двери Хогвартса и оставить после себя только вопрос.

Кабинет Дамблдора был открыт.

И это значило, что закрытым больше ничего не будет.