Тень в руинах (джен)

Ветер здесь пахнет не пустыней, а старым склепом и запекшейся пылью веков. Я стою у края разлома, где камни древних руин вгрызаются в горизонт Иерусалима, и чувствую, как земля под ногами дышит. Это не то благочестивое трепетание, о котором поют в псалмах. Это тяжелый, маслянистый ритм чего-то голодного.

Я помню, как Пруитт рассказывал об этом месте. Он искал Бога, а нашел спасение в когтях, которые разодрали его горло в этой самой тени.

Здесь, среди обломков известняка, время замерло. Солнце — наш величайший враг — выжигает веру, оставляя лишь жажду. Я захожу глубже, в провалы земли, где свет не смеет касаться стен. В ноздри бьет резкий, металлический аромат. Это не просто кровь. Это «Ангел».

Тень в песках

Оно сидело на обломке колонны, едва различимое в сером полумраке. Кожа цвета пергамента, обтянувшая кости, и крылья, сложенные за спиной, словно истлевший плащ древнего царя. Когда оно повернуло голову, я услышал хруст — звук, с которым ломаются старые надежды. Его глаза не горели дьявольским огнем; они были холодными, как межзвездное пространство, глубокими и абсолютно пустыми.

«Ибо жизнь плоти в крови...» — пронеслось у меня в голове, но слова священника теперь казались злой шуткой.

Я подошел ближе. Страх испарился, вытесненный странным, эйфорическим смирением. Это существо не было злом в привычном понимании. Оно было биологической неизбежностью. Оно было ответом на молитвы тех, кто слишком сильно боялся смерти.

Причастие

Ангел шевельнулся. Шорох его крыльев напомнил звук перелистываемых страниц в пустой церкви. Он не напал. Он ждал. Здесь, в руинах под Иерусалимом, мы — лишь сосуды. Мы приносим ему свою верность, а он дает нам иллюзию вечности.

Я протянул руку, и существо подалось вперед. В этот момент я понял: святая земля не в храмах за моей спиной, а здесь, в этой оскверненной пыли. Мы не прокляты. Мы просто переписаны заново.

Над Иерусалимом догорает закат. Скоро мы выйдем из этих руин, неся в себе «благую весть», которая превратит мир в пепел. Ведь нет ничего более вечного, чем жажда, и ничего более ослепительного, чем тьма, которую мы по ошибке называем светом.

Песок под коленями паломника был горячим, но когда Ангел коснулся его, воздух вокруг мгновенно остыл. Человек по имени Марк — я узнал его по поношенному скапулярию на шее — не кричал. Он дрожал, и этот трепет передавался камням руин, словно резонанс разбитого колокола.

Момент Истины

Существо наклонилось, его вытянутая, палевая морда замерла в дюймах от лица Марка. Из горла существа вырвался звук, похожий на сухой шелест камыша. Это не была речь, но паломник, кажется, услышал в этом небесный хор. Его глаза расширились, зрачки затопили радужку, отражая безлунное небо.

«Не бойся», — прошептал я, повторяя слова Пруитта. — «Это просто возвращение домой».

Когда коготь Ангела — длинный, полупрозрачный, похожий на заточенный обломок янтаря — медленно вошел в предплечье Марка, тот лишь выдохнул. Кровь толчком ударила наружу, яркая и невозможная в этом сером мире. Она не капала на землю. Она словно тянулась к существу, подчиняясь иной гравитации.

Обмен

Ангел прильнул к ране. Я видел, как пульсируют жилы на его безволосом черепе. Это не было насилием; это выглядело как акт глубочайшей, почти пугающей интимности. Марк запрокинул голову, его лицо разгладилось, стерев годы лишений, страха и сомнений. В этот миг он видел не монстра, он видел ответ на все свои непроизнесенные вопросы.

Затем Ангел отстранился. На его губах, тонких, как лезвие, запеклась багровая нить. Он вскрыл собственную плоть на груди — звук был такой, будто разрывают старый холст — и прижал лицо Марка к ране.

Первый глоток: Марк содрогнулся, его тело выгнулось дугой.

Второй глоток: Его пальцы впились в пыль, разрывая землю в экстазе.

Третий глоток: Тишина. Такая абсолютная, что я услышал, как в километре отсюда осыпается стена древнего склепа.

Новое Рождение

Марк упал на спину. Его кожа на глазах становилась бледной, почти светящейся в тени руин. Он смотрел на свои руки так, будто видел их впервые. Старый шрам на его запястье затянулся за секунды, оставив лишь гладкую, совершенную поверхность.

Он поднялся. В его движениях исчезла человеческая неуклюжесть; теперь это была грация хищника, сокрытая в оболочке святого. Он посмотрел на меня, и в его взгляде я увидел то же голодное узнавание, что горело во мне.

— Теперь ты видишь? — спросил я.

Марк не ответил. Он повернулся к Иерусалиму, чьи огни дрожали вдалеке, и я увидел, как его ноздри расширились, ловя запах жизни, пульсирующей за стенами города. Теперь нас было двое.

Марк двигался за мной бесшумно, его шаги не поднимали пыли. Лунный свет, проникающий сквозь редкие провалы в скалах, не отбрасывал от него тени. Он был как призрак, но призрак с целью. Моя цель — показать ему, что он не одинок.

Подземелья

Мы спускались все глубже, по извилистым коридорам, выдолбленным в известняке тысячи лет назад. Воздух становился тяжелее, насыщенный запахом камня, земли и чего-то еще — сладковатого, металлического, как вино, смешанное с кровью.

«Они ждут», — прошептал я Марку, зная, что ему не нужны были слова. Он чувствовал их присутствие так же, как и я.

Впереди забрезжил тусклый, мерцающий свет — не от факелов, не от электричества. Это было свечение, исходящее от живых существ, пульсирующее в такт их неутолимой жажде.

Собрание

Мы вышли в огромный грот. Десятки фигур, застывших в различных позах, наполняли его. Они не сидели и не лежали, они словно парили, каждый в своем собственном безмолвном экстазе.

Их лица, когда-то человеческие, теперь были отполированы вечностью до идеальной гладкости, их глаза горели тем же холодным, звездным огнем. Некоторые были облачены в обрывки древних одежд, другие — в современные лохмотья. Время здесь не имело значения.

В центре грота, на возвышении из обломков мрамора, сидел старейший. Его кожа была почти прозрачной, сквозь нее просвечивали вены, словно сеть подземных рек. Его крылья, огромные и истлевшие, обнимали его, как саван. Он был здесь с тех пор, как сам Ангел впервые коснулся этой земли.

Приветствие

Когда мы вошли, ни один из них не пошевелился, но я почувствовал волну внимания, накрывшую нас. Это было не любопытство, а оценка. Марк остановился рядом со мной, его взгляд метался от одной фигуры к другой. Он не испугался. Он был в благоговейном трепете.

Его собственная трансформация была лишь началом.

Старейший поднял голову. Его глаза, глубокие и бездонные, уставились прямо на Марка. В них не было злобы или одобрения, только безмолвное знание.

«Добро пожаловать», — раздался в голове Марка голос. Это был не звук, а чистая мысль, исходящая от Старейшего. — «Теперь ты один из нас. Одна с нами жажда».

Марк закрыл глаза, затем снова открыл их. Он сделал шаг вперед, затем еще один, отделяясь от меня. Он пошел навстречу своему новому существованию, к этим молчаливым "братьям", которые были его зеркалом.

Я смотрел, как он растворяется среди них, как его собственное свечение сливается с их сиянием. Теперь он был частью этого хора голодных душ, ждущих ночи, чтобы вновь выйти на поверхность.