Корица, джаз и немного Миши (гет)

Староместская площадь сверкала и пахла. Гирлянды из еловых веток, увитые огоньками, украшали бревенчатые домики с красными крышами, где продавали традиционную выпечку и горячий глинтвейн.

Детвора шумела около больших деревянных качелей, где можно было кататься группками, а взрослые прогуливались, выбирая у местных мастеров деревянных ангелов и расписные колокольчики.

Румяная и смеющаяся Кира соскочила с качелей вместе с небольшой компанией школьников и, лавируя между туристами из Китая, протиснулась к прилавку с горячими булками.

Купив себе два трдельника, она отошла в сторону от толпы и стала рассматривать покупку.

«Боже, что это за гениальное кондитерское безумие? Трдельник… — Кира надела булку на палец и покрутила, звонко рассмеявшись, — крутится! Знаешь, что, трдельник? Ты похож на валинорский свиток или застывшую спираль времени, но, прости, я тебя всё же съем. Ммм… Корица и дрожжевое тесто — великолепное сочетание для рождественских дней».

* * *

«Что ж… В традициях есть своё очарование, наверное, поэтому из года в год мы покупаем колокольчики и едим эти булки на Староместской площади, как будто в иные дни их там не продают, — размышлял Виктор, стоя чуть поодаль от жующей и смеющейся толпы со стаканчиком пряного глинтвейна. — А она забавная… Единственная взрослая среди детей кричала громче всех на качелях. Хотя… — Виктор склонил голову и прищурился, — свитер с блёстками, высокие ботинки на шнуровке, похожи на старинные, и распахнутая дублёнка, из-под которой выбивается бархатная юбка странного фиолетового цвета — оригинальный экземпляр».

Он даже не сразу заметил глубокий разрез сбоку, пока порыв ветра с площади не подхватил полы, открыв на миг ослепительную вспышку — под юбкой были яркие, почти ядовито-розовые колготки в мелкую сеточку.

«Несочетаемо. Нелепо. И чертовски притягательно. Это словно вызов, брошенный всему пражскому благолепию. — Виктор почувствовал, как губы сами собой дрогнули в улыбке. — Но красивая, не поспоришь, каре растрепалось так забавно, а ей хоть бы что, Лика бы уже сто раз пригладила, расчёской прошлась, а у этой, похоже, из всех вещей только смартфон, бумажная карта и деньги кучкой в кармашке».

Не то чтобы он скучал по Лике, но они были знакомы около пятнадцати лет, и ни разу за это время он не видел её в образе, отличном от определения — «холодное совершенство». А здесь было другое — тёплое, живое, чуть взъерошенное.

Он понаблюдал за странной девушкой ещё какое-то время и всё же поспешил уйти подальше от этих ежегодных «дней обогащения пекарей и торговцев сувенирами». Он свернул к Астрономическим часам, намереваясь тихими переулками дойти до своего отеля, как взгляд снова выхватил из толпы её.

Виктор даже остановился.

В зубах она зажимала надкусанный с двух сторон трдельник, в одной руке держала такой же, как у него, стаканчик с глинтвейном, а в другой — карту города, вглядываясь в переплетения улиц на бумаге и время от времени озираясь по сторонам. Румянец на бледной коже стал ярче, на чёрных волосах оседали снежинки и не таяли, придавая ей волшебный вид.

«Чёрт… Красивая. Не «миловидная», а та красота, от которой сжимается что-то под рёбрами и пропадают все умные мысли про пекарей и торговцев сувенирами».

Виктор поймал себя на том, что представляет, как эти снежинки тают на тёплой коже шеи, и резко перевёл дух. Он подошёл ближе и присмотрелся.

«Но карту держит вверх ногами. Далеко она так не уйдёт, конечно. Или это абсолютная топографическая неграмотность, или такое же абсолютное погружение в атмосферу места, что уже неважно, в какой точке пространства ты находишься. Судя по выражению лица — второе. Помочь? В конце концов, Рождество — пора чудес, как уверяют нас медиа. Или это будет началом интересной истории, или необычным вечером (и ночью — дополнил внутренний голос) с чудачкой в Праге».

— Мисс, могу я вам чем-то помочь? — обратился Виктор по-английски.

Мисс подняла глаза и промычала в ответ. Виктор осторожно забрал у неё из рук карту, и Кира перехватила булку.

— Да, сэр, вы просто… просто рождественское чудо! Совершенно не могу сориентироваться, где же в этом великолепии я.

«Русский акцент… Конечно… Стоило уезжать так далеко, чтобы снова…»

— Дело в том, мисс, что вы держите карту вверх ногами.

Виктор нарочито медленно перевернул карту и указал пальцем несколько точек.

— Смотрите, вот Староместская площадь, вот здесь собор Девы Марии перед Тыном, а вот на этом повороте стоите вы. Куда хотите пойти?

Кира расхохоталась, немного расплескав свой глинтвейн из бумажного стаканчика, Виктор отступил на полшага.

— О, иногда полезно взглянуть на мир под другим углом, не правда ли?

«Губы у неё такие яркие, алые, в крошках корицы…»

Он вдруг с отчётливой ясностью представил, каковы они на вкус — сладкие, пряные, прохладные от зимнего воздуха. Мысль ударила настолько неожиданно и ярко, что ему пришлось сделать едва заметное движение, будто поправляя рукав, чтобы скрыть лёгкую дрожь в пальцах.

«Ну же, держись в рамках, это же просто чудачка с картой», — сурово одёрнул он себя, но было уже поздно. Любопытство перешло в иное, более опасное и захватывающее измерение.

Виктор решил не ждать от неё ответа с адресом, а, быстро взглянув на наручные часы, проговорил:

— А хотите увидеть ещё одно чудо? Оно начнётся через три минуты, и мы буквально в пяти шагах от него.

«Ну же, соглашайся!» — пронеслось у него в голове.

— Да! Вы будете моим рождественским проводником? В обмен на что?

И Кира снова рассмеялась.

— В обмен на то, что расскажете, над чем смеялись, когда крутили булку.

Они подошли к Астрономическим часам, где уже приоткрылись маленькие дверцы и двенадцать апостолов готовились к выходу, а смерть уже заносила свою косу.

Кира замерла, глаза её горели, рот приоткрылся, а снежинки продолжали медленно окутывать серебристой мантией её волосы и плечи.

* * *

Утро в небольшом старинном отеле на семь номеров началось с ароматов кофе и какао.

Кира закуталась в большой махровый халат и сидела на подоконнике, сосредоточенно глядя на снегопад за окном.

— А знаешь, Виктор, я занимаюсь оформлением визы в Британию, остались последние формальности, хочешь присоединиться к моему путешествию?

— Конечно, — не раздумывая, отозвался он с кровати, откуда любовался её профилем. — у меня есть британская виза.

Кира обернулась, и её лицо озарила не просто улыбка, а какое-то сияние, как будто её предложение было проверкой, и он прошёл её с первого раза.

— Серьёзно? — переспросила она. — Ты даже не спросил, куда именно я собираюсь. Я могла бы заявить, что еду на завод по производству волшебных палочек в Саффолке.

Виктор приподнялся на локте. Халат на ней был огромный, она утонула в нём, и это делало её одновременно уязвимой и бесконечно милой.

— После вчерашнего я готов поверить, что такой завод существует, — сказал он, и в его голосе прозвучала уже присмиревшая ирония. — Но, если честно, мне всё равно. Хоть в Саффолк, хоть в шахты Мории. В мои ближайшие планы входила Вена, но это можно перенести.

— Вена… Это звучит как «опера, штрудель и психоанализ». Здорово. Но мой маршрут будет несколько… эклектичен. Лондон, потом — на север. В Шотландию.

— За призраками и виски? — уточнил Виктор, уже представляя её в каком-нибудь замке с обшарпанными гобеленами.

— За мифами, — поправила Кира серьёзно. — И за одним конкретным камнем. Ты ведь слышал про сериал «Чужестранка»?

Он честно покачал головой. Мир сериалов был для него белым пятном между страницами книг и кадрами авторского кино.

— Неважно, — махнула Кира рукой, но глаза снова загорелись тем самым огнём, что он видел тогда, у часов. — Там есть место, где камни… ну, они как порталы. Одно из них — Крейг-на-Дун. Я хочу там побывать. Постоять. Просто подумать о том, сквозь какие слои времени можно было бы путешествовать.

— Значит, план такой, — сказал Виктор, откидывая одеяло. — Лондон. Я покажу тебе Национальную галерею и музей Виктории и Альберта, потом заскочим в Ливерпуль, а потом ты поведёшь меня к своим камням. Договорились?

Кира спрыгнула с подоконника, халат распахнулся.

— Договорились! — голос прозвенел, как один из тех рождественских колокольчиков с площади. — Но предупреждаю, моё внимание может быть несколько… хаотичным, я могу метаться от аудиогида с лекцией о прерафаэлитах к прогулкам по Косой аллее.

Виктор подошёл и не спеша потянул халат с плеч Киры.

— Я уже начинаю это понимать, — сказал он тихо. — Это как держать карту вверх ногами. Неожиданно, но гораздо интереснее.

* * *

Дверь в ванную закрылась, послышался шум воды. Виктор остался один посреди номера, где пахло её духами — чем-то древесным и пряным — и корицей с трдельника, засохшего на столе.

Он потянулся за телефоном.

«Крейг-на-Дун», — пробормотал он, набирая в поиске. Через пять минут всё было понятно. На экране были фотографии: живописные, поросшие мхом камни, разбросанные по поляне и образующие круг. И статьи: «Как «Чужестранка» создала самое романтичное место Шотландии», «Бутафорские камни, ставшие местом паломничества».

Их не было. Никогда не было. Это был съёмочный реквизит, оставленный в деревушке Кинлох-Раннох, который теперь притягивал фанатов как магнит.

Первая мысль была ясной и прагматичной: «Сказать. Сразу. Зачем ехать за тридевять земель, чтобы смотреть на бетон, окрашенный под гранит? Это абсурд».

Он посмотрел на дверь ванной. Оттуда доносилось нестройное, но уверенное пение. Виктор, чьё сознание ещё частично пребывало под гипнозом вчерашнего и утреннего, прислушался, оторвавшись от экрана с информацией о бутафорских камнях.

В трактир зашёл аббат

Пам-пам-пам…

Где, где пианист?

Под роялем спит.

У-у-у у скрипача голова болит.

Слова были странные, но главным было другое — он прекрасно представлял себе источник этого звука. Стоящую под струями воды, с запрокинутой головой, с мокрыми волосами на лбу, возможно, пританцовывающую на холодном кафеле Киру. Эта картинка, яркая и простая, вытеснила попытки разобрать текст: какой-то средневековый сюжет, неважно…

Он отложил телефон, и улыбка медленно расползлась по лицу. Перед мысленным взором закрутился калейдоскоп того, что происходило, когда они ушли со Староместской площади.

И он понял, что не сможет. Не сможет, глядя в эти ясные, горящие озорным блеском глаза, сказать: «Кира, этих камней нет в реальности. Их привезли в грузовике для съёмок, это просто красивый миф». Представил, как она погаснет, точно сгоревший бенгальский огонь, не от разочарования в камнях, а от его тона. Оттого, что он разрушил иллюзию, вместо того чтобы разделить миф.

Он снова быстро взглянул на дверь ванной и решил промолчать.

…В трактир зашёл аббат

Ну да и шут бы с ним.

Если б не странный факт —

То, что и шут был с ним, —

— продолжала напевать Кира, стоя в клубах горячего пара.

А спираль времени уже начинала свой первый, едва заметный виток.

* * *

Виктор стоял под центральным табло аэропорта «Домодедово» и посмеивался. Он уже давно приметил Киру, что было совсем несложно — самое яркое пятнышко бегало туда-сюда по залу со своим чемоданом на колёсиках и в упор его не замечало. Хотя он обозначил место довольно чётко и даже прислал ей скриншот схемы аэропорта, где обвёл кружком колонну ровно под табло.

Он постоял ещё несколько минут, но всё-таки махнул ей рукой. Кира подбежала, не скрывая счастливой улыбки, и Виктор задумался на несколько секунд: встречал ли его кто-нибудь со столь искренней радостью в аэропортах за все тридцать восемь лет жизни. Память ничего не подкинула.

— Как ты вообще ориентировалась где-то до меня?

Кира подняла глаза к потолку и постучала пальчиком по щеке, раздумывая.

— Это было сложно.

— Не сомневаюсь.

И колоритная пара из мужчины в чёрном классическом пальто и девушки в алом отправилась сдавать багаж и получать посадочные талоны.

Скоротать время до посадки, не сговариваясь, решили в книжном отделе duty free.

Народу было немного: несколько пенсионеров, супруги примерно его возраста и парень, не выпускающий из рук смартфон. Парень, который крайне настойчиво ходил за Кирой.

— Привет, я Макс, — обратился тот к его, Виктора, «девушке в алом».

Виктор остановился чуть поодаль, пристально наблюдая. Кира кивнула и снова отвернулась к изданиям Толкиена, выставленным рядком на книжной полке.

— О, классика! Брал тот же список для челленджа «Пятьдесят книг, которые стыдно не прочитать». Толкиен, конечно, маст-хэв. Хотя сериал «Кольца власти» от Амазон куда динамичнее, не находишь? Там графика — огонь.

Кира слегка поморщилась, но всё же ответила:

— Ну, книга и сериал — это разное. В книге же не только действие, там язык, мир…

— Абсолютно! Но сейчас время визуала. Кстати, видел новые мерч-коллекции по «Гарри Поттеру». Капсульная от одного бренда — просто космос. У меня свитер с гербом Слизерина. — Макс опустил взгляд в корзину Киры, где уже лежал томик Мандельштама. — О, поэзия! Это для инсты, да? Отличный контент: цитата на красивом фоне. Я себе брал «Проклятых поэтов» — отличная тема для поста про бунтарский дух.

У Виктора подкатило к горлу знакомое кислое чувство. Не просто раздражение — узнавание. Узнавание самого себя лет пятнадцать назад — такого же гладкого, уверенного, раздающего советы по «правильному» потреблению культуры. Только у него это были джазовые альбомы и архитектурные монографии, а у этого мальчика — мерч и инста-контент. Суть одна. Он смотрел на призрак своего прошлого, который флиртовал с его настоящим.

— Вы, я вижу, очень… системно подходите к чтению, — натянуто улыбаясь, сказала Кира и снова сосредоточила взгляд на полках.

— Эффективность, ничего личного. Время — деньги. Кстати, мы с комьюнити закупаем билеты на фолк-рок фестиваль, там будет группа из Ирландии. Чисто атмосфера, для сторис — топ. Тебе скинуть ссылку на чат? Там все свои, в теме.

Кира повернулась, ища глазами фигуру в классическом пальто, но Виктор уже сам спешил к ней, аккуратно обходя пожилую пару, стоящую у стеллажа с путеводителями. Он мягко, но неотвратимо встал между Максом и Кирой, даже не глядя на парня, перекрыв его собой, как скалой. Одной рукой взял Киру под локоть, в другую — её корзинку с книгами.

— Идём, — сказал он тихо, только для неё. — Наша посадка.

Макс уже набрал воздуха в грудь, но наткнулся на взгляд Виктора. В нём не было злости. Это был взгляд абсолютного, ледяного отсутствия, в котором он со своим комьюнити и мерчем не весил ровным счётом ничего. Макс стушевался и растворился в потоке пассажиров.

Когда они покинули торговую зону, Кира выдохнула.

— Боже, как же выматывают эти… энтузиасты эффективного контента.

Виктор посмотрел на неё, и его лицо, наконец, смягчилось.

«Зато теперь я знаю, что твой «бунтарский дух» не для сторис. И это радует».

* * *

— А где в Лондоне можно купить свежие цветы? Мне нужны определённые. Белые лилии, — спросила Кира, усевшись в маленький чёрный кеб.

— Хм… Знаю несколько цветочных лавок, но не уверен, что белые лилии будут в наличии. А зачем, позволь узнать, именно они?

Виктор приметил краем глаза, как пожилой водитель лондонского такси едва заметно покачал головой, и этот жест ему не понравился.

— Мы обошли твои музеи, так? Ты… ты просто кладезь информации по истории искусств, а о графике можешь говорить часами, слушала бы и слушала.

— Я архитектор, Кира. Ближе к делу.

Она немного помялась, перебирая пальцами шарф.

— Теперь я хочу сводить тебя в «свой» музей. Мы поедем в Ливсден — в музей Гарри Поттера.

Водитель покачал головой второй раз.

«С лилиями в музей? Хотя… Если бы в моё время был музей по «Хроникам Амбера», я бы, наверное, тоже заглянул. Из любопытства».

— Хорошо, я подумаю о лилиях и закажу билеты.

— Я уже заказала! Вчера, пока ты был в душе.

— А если бы я не согласился? — сказал Виктор, уже понимая, что согласился бы на всё, что она предложила, и даже сфотографировался с восковой фигурой Альбуса Дамблдора, попроси она об этом.

Кира только рассмеялась, склонив голову, и положила руку на его колено.

* * *

Виктор едва поспевал за Кирой, которая чуть ли не бежала по Косой аллее, держа в руках огромный букет белоснежных, приторно пахнущих лилий.

У него уже кружилась голова от этого запаха, он то и дело ловил на себе сочувствующие взгляды: охраны, смотрителей билетных автоматов, водителя очередного кеба и всё это ему определённо не нравилось.

Они чуть не столкнулись с толпой в мантиях, обогнули компанию в масках и, наконец, добрались до Хогвартса.

«Интересно, Министерство магии платит им или это чистой воды волонтёрство».

Кира остановилась и глубоко вздохнула.

— Вообще мы… я… спешила не к Гарри, как ты мог подумать, а к Нему!

— К кому?

— Ну лилии же! Девятое января!

Виктор всё ещё не понимал.

— К профессору Снейпу, конечно! Как он на меня повлиял… несгибаемой стойкостью, преданностью, отвагой… я всегда им восхищалась, а не популярным у девочек Драко Малфоем, — на одном дыхании выдала Кира.

Виктор сделал глубокий вдох и наморщил лоб, в попытке актуализировать в памяти сюжет.

— Насколько я помню, он был довольно… угрюмым и суровым человеком, странный выбор для девочки, ты бы хотела его спасти? — не скрывая улыбки, спросил он.

— А толку… И вообще… мне было двенадцать, когда я в него влюбилась.

— Это многое объясняет, но сейчас тебе больше, а мы стоим у двери в подземелья Хогвартса, и ты прижимаешь к себе лилии так, словно это живое сердце Северуса Снейпа.

— После стольких лет? Всегда…

Виктор пристально посмотрел на неё, и его обычная ироничная улыбка смягчилась.

— А… Прости. Я, кажется, слишком поспешно всё категоризировал. Снейп. Да, теперь ясно. Не демонический принц на модной волне, а… храбрость, преданность и служение, скрывающиеся под мрачной маской. И в подростковом возрасте, когда всё воспринимаешь особенно остро и кажется, что весь мир против тебя и ты один… одна сражаешься с внутренними и внешними… пожирателями. А потом вдруг видишь персонажа, который носит боль как доспехи и всё равно действует… Не удивлён, что он стал твоим… эталоном стоицизма.

Он давно не чувствовал такого волнения, в последний раз, наверное, на защите диссертации, но Кира кивала на каждое слово, и это придавало сил продолжить попытки понять её странную любовь.

— Ну что ж, миссия ясна. — Виктор протянул ей руку. — Давай посмотрим, как они воплотили твоего меланхоличного алхимика. Только договоримся: если там будут продавать флакончики с надписью «Слёзы Снейпа» за десять галлеонов, мы сделаем вид, что не заметили. А то он бы точно презрительно фыркнул.

* * *

Вечером, сидя в ресторане за традиционным английским ужином из ростбифа и овощной закуски, он всё-таки спросил Киру, которая всю обратную дорогу до Лондона пролежала на его плече, промакивая выступающие то и дело слезинки шарфом:

— Так что для тебя было самым важным там? Что ты вынесла оттуда, кроме сувениров? — И его взгляд упал на коробочку на столе.

Кира посмотрела в окно несколько минут, будто прислушиваясь к себе.

— Я почувствовала, — тихо проговорила она. — Как ожили те самые чувства из детства. Это было как возвращение… домой, в Хогвартс.

— Понимаю. Это когда я впервые попал в музей The Beatles в Ливерпуле. Не то чтобы я плакал, но… был сильный эффект присутствия. Прикосновение к чему-то большему, что формировало тебя.

Виктор не стал говорить вслух, но вспомнил ощущение, когда он впервые в сознательном возрасте вошёл в собор Святого Павла, спроектированный Реном. Это тоже был «дом» — не его физический, а дом его профессии, его вкуса, его духа. И он тоже тогда стоял, задрав голову, чувствуя, как что-то щёлкает внутри.

Она ничего не ответила, лишь кивнула и улыбнулась.

* * *

— А как, напомни, пожалуйста, этот вокзал называется? — Кира сидела на тележке поверх чемоданов и болтала ногами в старинных ботинках.

— Кингс-Кросс, — бросил он, переводя взгляд с расписания на часы.

Молниеносная вспышка пронзила сознание. Как в замедленной киносъёмке Виктор повернул голову и увидел его — взгляд Киры, которая явно замышляла только шалость. Она соскочила с чемоданов и, глядя прямо ему в глаза, начала медленно откатывать тележку назад.

Виктор вытянул вперёд руки в бесплодной попытке остановить её.

— Нет… нет, ты же не будешь этого делать… нет, пожалуйста…

Кира выровняла тележку и навалилась на неё, беря неслабый разгон.

Он прикрыл глаза и сжал переносицу.

Взрыв смеха — Киры, детей и некоторых взрослых — оглушил его.

— Ладно-ладно, я пошутила. — Кира улыбнулась и чуть потёрла мысочком плитку под ботинком. Виктор только закатил глаза.

Проходящий мимо пожилой английский джентльмен с тростью и в шляпе-котелке бросил на Киру слегка раздражённый взгляд, затем перевёл на Виктора — понимающий — и сказал:

— Печально осознавать, что мы теперь страна не Байрона и Шекспира, а группки школьников с волшебными палочками.

Пожилая пара, стоявшая неподалёку и наблюдавшая всю сцену от начала до конца, согласно закивала.

— Не всё так плохо, сэр, она читала мне наизусть около двадцати пяти сонетов Шекспира из ста пятидесяти четырёх, пока мы летели в Лондон. Я думаю, не всё потеряно. Просто у каждого поколения свои герои.

Джентльмен замер, его брови поползли вверх. Он ещё раз, уже без раздражения, посмотрел на Киру, потом на Виктора, медленно кивнул и, что-то бормоча себе под нос о «неожиданных надеждах», удалился, постукивая тростью.

* * *

А потом был Ливерпуль, где он, сдержанно улыбаясь, проводил для неё экскурсию по Мэтью-стрит, рассказывая о клубе Cavern не по путеводителю, а как о явлении, напевая во время прогулки из альбома A Hard Day’s Night.

А она прижималась лбом к прохладному камню у доков, закрывала глаза и слушала «не городской шум, а эхо старых песен, которые напевали моряки, уходя в плаванье» и водила по ним руками, как будто «они помнят все обещания и все прощания».

И позже, уже на том самом холме в Шотландии, под пронизывающим ветром Кира тарахтела, как вечный моторчик, кутаясь в клетчатый плед поверх алого пальто:

— …и представляешь, Виктор, кланы МакГрегоров, МакДональдов и Кэмпбеллов здесь, на этих самых холмах, решали судьбы! А вон там, видишь ту тропу? По ней якобиты могли отступать после…

Она говорила не о бутафории, а о духе места, об истории, которая для неё была живее любых учебников. Она вдыхала этот воздух, смотрела на суровые пейзажи, бежала с холма, раскинув руки навстречу ветру, волосы её развевались, а глаза горели.

И он поймал себя на мысли, что хорошо бы приехать сюда ещё раз, когда склоны окрасятся пурпуром вереска, и как органично она вольётся в этот край, где переплетаются настоящая история и ожившие легенды. И он даже, может быть, согласится примерить килт.

На обратном пути они заехали в Германию, где Виктор несколько дней решал свои рабочие вопросы в Берлине и Мюнхене, а Кира гуляла одна по городам, присылая ему фотографии, сделанные у знаменитого граффити «Братского поцелуя» Леонида Брежнева и Эриха Хонеккера и Фрауэнкирхе.

В предпоследний день Кира подошла к нему ранним утром и тихо попросила:

— Я бы хотела съездить в одно место, ничего не спрашивай, ладно?

— Хорошо, — ответил Виктор, не придав значения её особенной задумчивости.

Кира заказала такси и, устроившись на заднем сиденье, также тихо назвала водителю адрес: «Дахау».

Он прикусил себе язык.

«Зачем? Это же не для туристов, это же больно, я не хочу, чтобы тебе было больно… Мы едем, чтобы что… Засвидетельствовать? Увидеть предел зла, которое описано в твоих любимых книгах?»

Слова рвались наружу, руки сжались в кулаки, он прикусил язык сильнее.

Виктор ожидал слёз, истерики, но ничего этого не было. Она была абсолютно собранной, молчаливой, окаменевшей.

Они молчали на обратной дороге, в номере отеля, в пути до ресторана, где Кира, также отрешённо глядя в тарелку, прошептала:

— Прости, что не предупредила.

— Не надо извинений. Я… понял.

— Что понял?

— Что твои герои — Снейп, Боромир, все, кто сражался с тьмой ценой себя… для тебя — это не просто сюжеты. Это… необходимость. Компас. И твой романтизм… не бегство от реальности, а выбор в пользу смысла, красоты, добра после того, как ты увидела, на что способен человек.

Кира пристально посмотрела на него и вложила свою прохладную ладошку в его большие и тёплые руки.

В самолёте по пути в Москву она задремала, а Виктор смотрел на свою «девушку в алом» и думал, что какой он ей уже проводник? Да, он может больше знать о музыке девяностых и структуре сонета, но в сфере более глубокого, экзистенциального — она сама себе проводник и судья. А он может лишь выбрать: остаться её спутником в этом пути или нет. И когда в следующий раз она захочет пошутить про тележку на Кингс-Кросс, он не будет видеть в этом наивность и ребячество, а только сознательный выбор обратиться к свету после того, как она пристально смотрела во тьму.

* * *

Аэропорт «Домодедово» встретил их чёрно-белым фильтром из редактора смартфона, ледяным дождём и кашей под ногами. Кира топталась на месте, поджимая пальчики в промокших насквозь винтажных ботинках, Виктор вздохнул, огляделся по сторонам и присел на одно колено. Когда Кира залезла на спину, он подхватил её под коленками и зашагал к стоянке аэропорта, таща за собой оба их чемодана. Порывы ветра обдавали лицо волной ледяных капель, под ногами хлюпало и заливалось внутрь, но его девушка шептала ему на ухо что-то о гиппогрифах и хихикала, уткнувшись в плечо, и он абсолютно ясно осознавал, что мог бы донести её до Москвы, до Питера или куда она там захочет.

Закинув чемоданы в багажник, он включил навигатор.

— Куда едем? — спросил механический женский голос.

Виктор посмотрел на Киру, которая старательно делала вид, что изучает пейзаж за окном.

— Домой.

— Маршрут построен.

* * *

Решив отказаться от ужина в «пафосном», по мнению Киры, и «нормальном», по мнению Виктора, ресторане они зашли в «Книгу и Кофе» — гибрид букинистического и кафе, где можно было пить крафтовое пиво, листая комиксы.

Пока Кира выбирала напиток, её окликнули. За большим деревянным столом у окна сидел Ярик, его девушка и ещё пара человек из её «тусовки по культурологии» с университетских времён. Отступать было поздно — их уже радостно манили к себе.

— Ну ты даёшь, Кир! Говорила «уехала в тур по Европе подумать о вечном», а вернулась с… попутчиком. Небось, в поезде познакомились, как в романтической комедии? — ухмыльнулся Ярослав, не сводящий глаз с Виктора.

— В Праге, Яр, — спокойно ответила Кира. — Он помог мне сориентироваться, когда я карту вверх ногами держала. А ты как, всё ещё эсэмемишь в том… модном медиапространстве?

Ярослав засмеялся, но глаз от Виктора не отвёл.

— Да, как ты сказала… э-сэ-мэ-млю потихоньку. — Он повернулся к Виктору. — Так вы, выходит, нашему локомотиву безумия дорогу указали. Она у нас ещё та. Помнится, на втором курсе она на пари с преподавателем по культурологии прочитала всего «Улисса» за три ночи. И выиграла. Потом месяц ходила и бредила потоком сознания. Мы думали, она никогда не спустится с облаков обратно к нам, грешным.

— Похоже, Кира просто ищет единомышленников на нужной высоте, — констатировал Виктор, отхлебнув пива и глядя поверх всей компании.

— А помнишь, Кир, — Ярослав толкнул её в бок, — как мы на «Властелина колец» ходили? Ты весь фильм плакала, а потом всю неделю доказывала, что Боромир — главный герой, потому что только у него была настоящая душа, а не эльфийская позолота. Вы, наверное, смотрели экранизацию? Говорят, спецэффекты неплохие.

— Книгу читал, — отозвался Виктор, — в оригинале. И да, насчёт Боромира Кира была абсолютно права. Его падение и искупление — сердцевина первой части. Жаль, что в кино это сводят к банальному предательству.

— Круто, круто. Значит, ты нашла себе гида в мир высоких материй. — Ярик потрепал Киру по плечу, отчего у Виктора уже начала дёргаться вена на шее. — А мы-то думали, ты, Кирка, так и будешь вечно нашими походами на рок-фесты и ночными разговорами о вечном жить. Вы, кстати, не смотрите свысока на её… увлечения? На ту же самую «Чужестранку» или на коллекцию странных свитеров с оленями? У нас в компании это считалось её фирменным стилем.

Виктор поставил стакан на деревянный стол с гораздо более выраженным стуком, чем было прилично, и накрыл ладонью её запястье.

— Знаете, Ярослав, самое ценное в фирменном стиле — его подлинность. Его нельзя надеть для тусовки и снять для важной встречи. Что до увлечений… — он пристально посмотрел на Киру. — Она недавно читала мне наизусть сонеты, пока мы летели над Ла-Маншем. Объясняла кельтскую символику в орнаментах. И несла лилии к портрету вымышленного персонажа, потому что он для неё — архетип верности. Я не смотрю на это свысока. Я учусь у этого. Потому что в моём мире часто забывают, что карты можно переворачивать, чтобы увидеть новый узор, и что свитер с оленем может быть теплее самой дорогой куртки.

За столом повисла тишина, Ярослав открыл рот, но слова так и не последовали. Катя бросила на Киру взгляд, полный понимания и, кажется, некоторой зависти.

— Ну, видимо, у каждого свой способ взрослеть. Кто-то находит… наставника, — пробурчал Яр себе под нос.

Виктор поднялся из-за стола.

— Простите, вынуждены вас покинуть, дела… Кира? — он протянул ей руку. — Было приятно познакомиться с… корнями.

* * *

Вино в Zero было, как всегда, безупречным — бургундское, с той самой кислотностью, что заставляет замедлять глоток. Виктор отодвинул бокал, слушая спор Сергея и Марка о ретроспективе какого-то концептуалиста в «Гараже».

Звук был правильным — приглушённым, слова отскакивали от голого бетона, не смешиваясь в общий гул. Здесь всё было на своих местах. Даже его лёгкая отстранённость была на своём месте — частью образа. Пока Артём объяснял что-то про битрейт в новом переиздании Майлза, дверь открылась, впустив холодный воздух и Лику. Она несла не сумку, а узнаваемый пакет специализированного винного магазина.

— Принесла того односолодового, о котором говорила, — улыбнулась она, и ритуал вечера начал смещаться в заведомо известное русло. — Под позднего Колтрейна будет идеально.

Именно в этот момент телефон Виктора завибрировал — сообщение от Киры, снимок её новой находки: потрёпанного томика в букинистическом на Тверской. Он отвёл взгляд на экран, и бетонные стены Zero вдруг показались ему удушающими.

— Ну, где побывали, рассказывай? — Голос Сергея вырвал его из мыслей.

— Сначала Лондон, — Виктор отпил воды под удивлённые взгляды друзей. — Музей Виктории и Альберта, Национальная галерея, книжные магазины, подземелья Хогвартса, затем Ливерпуль и Шотландия: Крейг-на-Дун, Эдинбург исходили вдоль и поперёк… соединили два мира в одной поездке.

— Хогвартс? — воскликнули мужчины одновременно. — О, только не говори, что размахивал волшебной палочкой и сражался со злом, чтобы впечатлить девчонку.

— М-м-м… «Гарри Поттер» — очаровательная история про бинарное добро и зло, — задумчиво протянула Лика. — Утешительно, конечно, в нашем сложном мире.

— Если быть честным, это она меня впечатлила. — Виктор заказал ещё воды.

Компания дружно покачала головами.

— А Крейг-на-Дун — это…?

— Сериал «Чужестранка», магические камни.

— Бросал бы ты её… — Сергей откинулся на кресле и закинул ногу на ногу. — Она дурно на тебя влияет. Она хоть слово поняла из того, что ты рассказывал ей про Битлов?

— Да, она неплохо напевает Yellow Submarine. — Он в открытую поглядывал на часы. — Также мы провели несколько дней в Германии — Берлин, Мюнхен, Дахау.

— Где?! — воскликнули хором все.

— Вот именно.

Снисходительные улыбки слетели, повисла неловкая пауза. Виктор скользил взглядом поверх компании своих друзей, постукивая донышком стакана о подлокотник.

— Вик, ты всегда умел находить… нестандартные маршруты, — первой нашлась Лика. — Соединить паломничество в Ливерпуль, с метафизическим квестом в Шотландии и затем — с молчаливым свидетельством. Это сильный жест. Почти кураторский. Жаль только, что зритель у этого перфоманса, кажется, был всего один.

Он отодвинул кресло и встал, потянувшись за сумкой с ноутбуком. Марк, пристально наблюдавший другом, остановил его:

— А приводи её на наши встречи в следующий раз. Лика винил обещала редкий принести, включим твой любимый джаз, выпьем. Познакомишь свою... эм… девушку с истинной культурой.

Пауза повисла второй раз за вечер.

— Спасибо за приглашение, Кира не любит джаз. Но если устроите вечер памяти Миши Горшенёва, то она с удовольствием присоединится.

Виктор подхватил сумку и покинул онемевшую компанию, не прощаясь.

* * *

Тёмная лента асфальта мелькала за окном такси, ритмично отсвечивая от фонарей. В голове, отдаваясь болью в висках, проносились обрывки «наших встреч».

«…невозможно слушать в цифре, ты же понимаешь, цифра убивает саму душу аналоговой импровизации…» — голос Сергея.

Виктор даже помнил, как тот в этот момент поворачивал бокал с виски, ловя отсвет лампы.

«Мне куда больше нравится тишина, которую он держал за две минуты до этого. Вот это была по-настоящему смелая импровизация…» — Лика… Всегда Лика. Её слова были идеальны, как отполированные камни.

«Под позднего Колтрейна идеально идёт islay, его дымность резонирует с саксофонной экспрессией».

«Этот пет-нат из Франции — чистый джазовый импровизационный дух в бутылке. Ничего лишнего, только живая материя».

Он стиснул ремень безопасности. От этих воспоминаний в горле стоял привкус алкоголя и пыли с виниловых конвертов, которую они так тщательно смахивали щёточкой.

И вдруг, словно прорвав плотину этого безупречного стерильного звука, из глубин памяти вырвался другой шум. Скрип ржавой двери. Запах краски, бензина и сырости — гараж соседа, дяди Славы. Не для машин, а для святая святых — старого магнитофона и коробки с кассетами.

И голос. Не саксофон, не томный вокал, а надрыв, хриплый, срывающийся на визг крик, выплёскивающийся из хрипящего динамика:

Это место

Люди не любили.

Потому что здесь

Гадов хоронили.

Все они водку пили —

Проклятыми были!

Среди ублюдков шёл артист

В кожаном плаще

Мёртвый анархист

Крикнул он: «хой!»...

Мурашки побежали по коже. Не от ужаса — от узнавания. Это был не звук для анализа — это был звук, который взламывал. Который бил кулаком по стене, по всем этим «тишинам между нот», по всей этой выверенной, безопасной эстетике. В той кассете, в том гараже, в этом крике была ярость, боль, бунт и невероятная, животная жизненная сила. Никакой философии. Чистая, необработанная эмоция, вывернутая наизнанку.

И он понял. Понял до дрожи в пальцах.

Он не просто променял Колтрейна на Горшенёва. Он променял музей — на жизнь. Консервацию чувств — на живой материал. Беседы о тишине — на крик, который когда-то заставил его, пятнадцатилетнего, впервые почувствовать, что музыка может не услаждать слух, а рвать душу.

И этот крик, этот «Мёртвый анархист» из дешёвого магнитофона были куда честнее и реальнее, чем вся безупречная, купленная за большие деньги меланхолия мира, который он только что навсегда покинул.

Виктор выдохнул. И впервые за весь вечер, нет — за многие годы, расслабился. Он ехал не из одного правильного мира в другой, странный. Он ехал домой.

* * *

Гостиная тонула в мягком свете настольной лампы. На диване Виктор, отложив книгу, наблюдал, как Кира на ковре у низкого столика с азартом обмакивает очередной блинчик в керамическую мисочку со сгущёнкой. На её подбородке и кончиках пальцев блестели липкие следы. Она выглядела абсолютно счастливой.

— Кирочка, — начал он, подбирая слова, — теоретический вопрос. Как бы ты отнеслась к приглашению на джазовый вечер? С хорошей компанией, редким винилом… Как к культурному событию?

Кира замерла с рукой на полпути ко рту, посмотрела на него поверх мисочки со сгущёнкой и медленно опустила блинчик обратно на тарелку. Она облизала пальцы, не отводя взгляда.

— Как к пытке, — сказала она, просто и искренне. — Я представлю эту картину: все сидят в натянутой тишине, как на экзамене, а из проигрывателя через шипение и потрескивание доносится… ну-у… какая-нибудь умная импровизация. И все должны делать понимающие лица и кивать в такт. А я буду сидеть и думать, что каждая эта труба и саксофон звучат так, будто они боятся сыграть одну простую, прямую ноту от всего сердца. Будто её нужно обязательно завернуть в сто умных завитушек, чтобы спрятать, какое там на самом деле чувство. Или чтобы его вообще не было. Это музыка для головы, а не для… — она ткнула пальцем в грудь, оставив маленькое пятнышко на футболке, — … вот.

Она помолчала, глядя на свои липкие руки.

— А винил… Это же какой-то культ болезненной ностальгии. Вечная война с пылью, боязнь царапин. Как будто главное — не то, что звучит, а то, на чём это запечатлено. Как рама для картины, которая важнее самой картины. Мне мой мир милее: где гитара может реветь от ярости или плакать одной струной, а голос может сорваться на крик, и это не «нечисто», а честно. Где можно слушать хоть с телефона, лишь бы песня брала за душу, а не за мозг.

Она вдохнула и потянулась за блином, как бы извиняясь за свою тираду.

— В общем, нет, не моё. Это было бы притворством с моей стороны.

Виктор слушал не перебивая. Он не улыбался, не спорил, не пытался её переубедить. Он просто смотрел на неё — на эту чудесную, липкую, абсолютно искреннюю женщину, которая могла объяснить свою нелюбовь к джазу с такой же страстью и глубиной, с какой другие говорят о любви.

Он молча встал с дивана, подошёл к столику и протянул ей руки.

— Вставай.

— Вик, я же вся в сгущёнке! — засмеялась Кира, показывая ему ладони.

— Какое это имеет значение? — тихо сказал он и, обхватив её под локоть, легко приподнял с пола и усадил к себе на колени. Он не стал вытирать её руки салфеткой, а просто обнял, прижав её липкие ладони к груди поверх рубашки, а своё лицо — к её волосам, пахнущим блинчикам и ванилью.

* * *

Они всё-таки поехали в Вену, буквально на пару-тройку дней, взяв заранее билеты в оперу.

Виктор поправлял галстук перед зеркалом в десятый раз. В смокинге он чувствовал себя своим — его привычная броня.

Вопрос беспокоил только один: что наденет она? С Кирой можно было ожидать чего угодно — от вечернего платья с принтом единорога до того же вязаного свитера. Он уже мысленно составлял список аргументов.

Дверь ванной открылась и вышла… не Кира. Вышла героиня другого времени. Тёмно-фиолетовое платье прямого кроя, ниспадающее мягкими складками, было расшито стеклярусом цвета тусклого старого золота, которое мерцало при каждом движении, как звёзды на вечернем небе. Волосы были убраны в элегантную, но не идеальную укладку, из которой задорно торчало одно чёрное страусиное перо. Она стояла, чуть склонив голову, и в её позе было что-то от флапперши двадцатых, сбежавшей со страниц Фицджеральда.

«Великий Гэтсби», — пронеслось у него в голове.

Нервы улетучились. Осталось одно восхищение.

* * *

— Извините, не подскажете, когда заканчивается представление? — обратился к Виктору на безупречном немецком пожилой сосед по ложе.

— В десять. Это длинная постановка, около четырёх часов. — ответил он на немецком с лёгким акцентом.

Кира, которая следила за их коротким обменом любезностями, но не вникала в смысл, услышала знакомое «vier Stunden» (четыре часа) и выдохнула по-русски себе под нос, но получилось достаточно громко для тихой ложи:

— Мать твою…

Все обернулись. Гробовая тишина повисла в элегантной ложе Венской оперы. Интонации и лицо выдавали её с головой. Пожилой сосед цокнул языком и стал демонстративно протирать очки.

— Вы «Один плюс один» не смотрели, где Филипп привёл Дрисса в оперу? Это же оттуда, — перешла Кира на международный язык общения.

— Это опера! Здесь важно слушать, а не смотреть на часы. — Пожилая дама принялась усиленно обмахиваться веером.

Виктор положил руку на запястье Киры.

— Вы абсолютно правы, здесь важно слушать. — Его акцент почти исчез. — Прошу простить за эту дерзость. Но этот фильм — прекрасный пример того, как современное искусство иногда становится… ключом. Моя спутница восхищается этим моментом, потому что для героя фильма, Дрисса, опера — это не просто долгие четыре часа. Это — прыжок в бездну красоты, к которой он не был готов. И он испугался. А потом — был покорён. Именно этот страх и преодоление она и вспомнила. Иногда нам, слишком привыкшим, не хватает этого первого, чистого испуга перед гением.

Пожилая дама прикрыла лицо веером и промокнула глаза атласной перчаткой, а сосед подмигнул Виктору, бросив короткий взгляд на страусиное перо в волосах Киры.

* * *

Они медленно шли по вечерней Вене до отеля, решив не брать такси, а прогуляться, подышать морозным воздухом, посмотреть, как танцуют снежинки в отсветах фонарей.

Кира не отрывала взгляда от снежного хоровода и ловила снежинки на ладони.

Вдруг она остановилась и встала перед Виктором.

— Ты смотрел фильм «Реальная любовь»?

Виктор поразмышлял несколько минут и кивнул.

— Как ты думаешь, кто моя любимая пара там? — Она склонила голову набок в ожидании.

— Это просто, — улыбнулся Виктор, — думаю твоя любимая пара, конечно же, Рикман и Томпсон, профессор Снейп женился на Трелони.

— А вот и нет! — Кира подпрыгнула на месте, едва не поскользнувшись на припорошенном снежком льду. — Ты думал, я так проста?

Она рассмеялась, а Виктор начал лихорадочно перебирать в памяти других героев.

— Они, конечно, прекрасная экранная пара, но мне больше нравится момент не банальной супружеской измены, а когда стареющий музыкант приходит на Рождество к своему продюсеру, который терпел все его выходки много лет и делал всё, чтобы продвигать его творчество, несмотря ни на что, забыв даже про собственную жизнь.

— Подожди. Ты… говоришь о том, как Билл Найи приходит домой к своему толстому менеджеру вместо вечеринки у… у… Элтона Джона и говорит что-то о… настоящих отношениях?

— Именно! Без громких слов, а искренне, от сердца, скомканно. Это сильнее всех кинематографичных признаний в мире, просто… спасибо за всё.

Он пристально посмотрел на неё.

— Ты всегда выбираешь самое тихое и самое трудное. Почему?

Кира пожала плечами, играя его шарфом.

— Знаешь, в чём настоящая магия… вне Хогвартса? — Виктор покачал головой. — Быть тем, кто годами терпит твои «выходки», верит в тебя, когда ты сам в себя не веришь, и не требует ничего взамен, кроме возможности продолжать это делать.

— Это про нас? — очень тихо спросил он.

Она подняла на него глаза. В них не было ни игры, ни вызова, только кристальная ясность:

— Это про любую реальную любовь. Не ту, что в фильмах «пока смерть не разлучит нас», а ту, что — «пока ты не перестанешь быть невыносимым идиотом — а я не перестану верить, что внутри у тебя есть музыка».

И её губы снова были прохладные и алые и сладко пахли корицей.

* * *

Зима перевалила за середину. Виктор ехал на Ленинградский вокзал, где уже договорился встретиться с Кирой, в багажнике лежал чемодан, в окно ослепительно било солнце, а настроение было приподнятым.

Телефон на сиденье завибрировал, и на экране высветилось имя «Лика».

Он включил громкую связь.

— Прости, не смогу прийти на открытие той нашумевшей выставки в твоей галерее, буду в отъезде.

— Ясно, — раздался голос «холодного совершенства». — У тебя созрел новый неординарный туристический план?

— Нет, план банален, мы будем в Петербурге.

На том конце повисла пауза.

— Так непохоже на тебя, — наконец задумчиво протянула Лика. — Нового тебя. Что ж… удачи. Порази её рассказом о дневнике Тани или своди на Пискарёвку.

Абонент кинул трубку, а Виктор пожал плечами. У него не было плана, и он был от этого совершенно счастлив.

* * *

Одно из кресел за причудливым столом в Zero пустовало. Разговор толком не клеился, исчерпав себя на обмене эмоциями о выставке Лики. Сергей помолчал, покручивая в руках снифтер, и, наконец, сказал, глядя куда-то мимо собравшихся:

— Видел твоего Виктора в Питере. На Дворцовой, на катке. Стоял у борта, в руках — два картонных стаканчика, пар из них столбом. А эта его… фея, — Сергей сделал небольшую паузу, подбирая слово, — она была обмотана гирляндой, как новогодняя ёлка, и вовсю гоняла по льду, выделывая такие коленца, что все оборачивались. А он… он просто стоял и смотрел на неё. И улыбался. Понимаете? Не усмехался, не кивал снисходительно. А улыбался. Как будто она там солнце какое нарисовала, а не просто поскользнулась и едва не грохнулась. Я такого на его лице лет пятнадцать не видел.

В бетонных стенах повисла тишина.

— Так что, — резюмировал Сергей, ставя бокал на стол со звонким стуком. — Парень наш, можно сказать, пропал. Окончательно и бесповоротно. — Он выдержал паузу, давая осознать масштаб абсурда. — А играло там знаете, что? — Он откашлялся и процитировал нараспев, с чуть утрированной театральностью:

В подвалах замка у меня сокровища хранятся,

К твоим ногам, любовь моя, сложу я все богатства…

Сергей сделал ещё глоток, глядя на застывшие лица.

— Да-да. «Король и шут». Играло на всю площадь. А он стоял, этот наш эстет и ценитель тишины между нот, слушал этот подростковый готический надрыв и улыбался… А она там кружилась в огоньках своих… Да.

* * *

А в семистах километрах от Москвы, на Дворцовой набережной танцевала под кружащимися снежинками пара из мужчины в чёрном классическом пальто и девушки в алом, напевая:

Утро станет сном, и будет вечно длиться ночь!

Мы одни в огромном тёмном мире…