Зимняя сказка (гет)

Эльза и Ханс шли по зимнему саду у подножия замка. Уже за восемь часов вечерних сумерек луна стояла высоко, освещая белый мир безмятежной серебряной мглой. Замёрзшие ветви деревьев склонились почти до снега, будто приветствуя прохожих, а сугробы мерцали, словно сотканные из теней и света.

Внезапно Эльза остановилась. Её дыхание стало заметнее — мягкое, едва слышное. Она подняла лицо к небу, не отводя глаз. Лунный свет заполнил её зрачки, сделав их глубокими, почти прозрачными. В уголках век появились капельки, которые не успели растаять.

Ханс замедлил шаг. Он видел, как она смотрит — не просто на луну, а как будто читает что-то в её свете.

— Эльза… — начал он, чуть хмурясь. — Перестань же всё превращать в сказку. Это просто ночь. Просто луна.

Эльза ничего не ответила. Но внезапно из её глаз покатились слёзы и принцесса прижалась к нему, обнимая.

Ханс замер, чувствуя, как дрожит её тело в его объятьях. Он хотел было что-то сказать, но слова застряли у него в горле — впервые он видел Эльзу такой уязвимой, такой настоящей. Её слёзы капали на его плащ, медленно пропитывая ткань, будто сама ночь оплакивала что-то невидимое.

Он осторожно прикрыл её голову своей рукой, словно стараясь защитить от холодного зимнего ветра. Молча стоял среди белоснежных деревьев, которые теперь казались не просто украшением, а живыми свидетелями этого мгновения.

Наконец она прошептала, так тихо, что едва ли не ветер мог услышать:

— Я больше не могу ждать. Я боюсь, что когда-нибудь потеряю это… всё.

Ханс понял, что говорит она не о красоте лунной ночи. Она боялась потери самой себя, своего сердца, своих чувств, тех самых, что давно шептали в тишине, но не находили себе голоса.

Он не стал ни убеждать, ни успокаивать. Только крепче прижал её к себе и прошептал:

— Тогда давай пока не потеряем. Давай просто будем здесь — ты, я, луна, снег... и этот момент. Никому не отдадим.

Он взял её за руку и повёл в сторону замка. Придя домой они переоделись и Ханс начал варить какао что бы согреть себя и её.

Лампы в гостиной мерцали мягким светом, рассеивая тени по стенам, выкрашенным в глубокий бордо — цвет, который Эльза всегда называла «кровью вечера». Какао в большой чашке дымилось, испаряясь тонкими клубами, смешиваясь с запахом корицы и тёртого имбиря. Они сидели рядом на широком диване, ноги Эльзы забраны под себя, лицо всё ещё бледное, но спокойное.

— Я не знала, что такое чувство может быть таким тяжёлым, — прошептала она, глядя в свою чашку, где отражался свет от лампы. — Оно не болит, нет. Это скорее… как если бы внутри тебя кто-то жил, а потом вдруг решил уйти — и ты не можешь его остановить.

Ханс молчал. Он не был человеком слов, особенно тогда, когда их нужно было найти. Но сейчас он и не искал подходящих фраз. Он просто смотрел на неё — на то, как её пальцы медленно водят по краю чашки, как вспыхивает огонь в её глазах, когда она вспоминает что-то, чего никто другой не видел.

— Я помню, как в детстве пыталась сделать снег из воздуха свей магией, — сказала она вдруг. — Помнишь? Когда мне было семь, и ты хотела подарить мне снеговика. А вместо этого чуть не разнесла весь дворец.

Он улыбнулся — тихо, почти беззвучно.

— Ты тогда чуть не задушила меня снегом. Но я не жалею. Ты была самой странной, самой прекрасной девочкой, которую я когда-либо встречал.

Она повернулась к нему. И впервые за вечер прямо, без уклонов, без теней.

— А теперь я боюсь, что ты уйдёшь. Не потому что я плоха. А потому что я слишком хороша. Такая, какой ты никогда не видел — и поэтому не сможешь понять.

— Значит, я научусь понимать, — сказал он. — Я не знаю, как это делается. Может, через годы, может, через ошибки. Но если ты готова показывать себя — даже эту часть, которая боится, трясётся, плачет — значит, я тоже буду рядом. Даже если мне будет страшно.

Воздух между ними стал плотнее — не от холода, а от того, что что-то переменилось. Что-то, что нельзя было вернуть назад, даже если бы захотели. Луна всё ещё светила сквозь окно, и её лучи легли на пол, точно провели дорогу от одного конца комнаты до другого — от одиночества к чему-то большему, чем любовь, чем страх, чем время.

Они больше не говорили. Только сидели, обнявшись, пока часы в камине пробили полночь, и снег за окном начал тихо оседать на крышах города, будто мир сам затих, чтобы не нарушить это молчание. Вдруг Ханс наклонился в к ней тихо спросил:

-Можно... тебя поцеловать?

-Да... Только... только один раз...

Луна всё ещё светила сквозь пушистые завесы снежинок, будто высветившая самый тихий уголок мира. В комнате царила тишина — лишь тикающие часы да мерное дыхание Эльзы, всё ещё прижавшейся к груди Ханса. Как будто весь мир замер, чтобы не нарушить хрупкости этого момента.

Он не торопился. Его взгляд был мягким, почти бережным, как будто каждое мгновение, проводимое рядом с ней, нужно было запомнить до последней детали: форму её лица, дрожь в плечах, которую невозможно было сдержать, даже если бы захотелось. И вот он сделал шаг навстречу. Пальцы его дрогнули, но движения были точными, будто каждый элемент этой картины был продуман заранее, хоть и рождался впервые.

Их губы встретились тихо, нежно, почти случайно. Первый поцелуй. Не страсть, не тревожность, а что-то большее. Это была тишина, превратившаяся в тепло; это был язык, который говорил без слов, но понятный каждому нерву.

Эльза чуть отпрянула, но не отвернулась. Глаза её всё ещё блестели, но уже не от слёз — от чего-то другого. От осознания. От того, что она снова существует, что не просто жива, а чувствует. Что её сердце, которое она так долго держала в заточении, снова начинает биться — свободно, честно, по-настоящему.

Ханс улыбнулся — не широкой, а тихой, почти внутренней улыбкой. Такой, какая бывает у людей, которым кажется, что они нашли своё место в мире после долгого странствия.

— Больше не надо ждать, — прошептал он, глядя ей прямо в глаза. — Мы уже здесь. Уже вместе. Даже если кто-то попробует забрать это время — мы его сохраним.

Они снова обнялись. Просто что бы быть рядом. Чтобы каждый следующий день начинать не с тревоги, а с этой тишины, которая становится теплом.

За окном снег продолжал идти. Лунные лучи падали на пол, растекаясь мягкими пятнами. А внутри — два сердца, одно из которых раньше боялось любить, а теперь, наконец, научилось — не бояться, а доверять.