Драконьи сны (джен)

В таверне, где он решил напиться, подавали ужасный эль. Это мерзко теплое, отвратительно кислое пойло даже могло претендовать на звание самой омерзительной бурды, которую доводилось пить Дейрону. И это при том, что выпивал он в Блошином Конце куда чаще, чем в Красном Замке. Но даже при таком раскладе отказываться от мерзопакостной выпивки Дейрон не собирался, ведь этот эль имел одно неоспоримое преимущество: он был единственным хоть сколько-то крепким напитком в шаговой доступности. Остальное просто-напросто увезли в Эшфорд. Так что выбирать не приходилось.

— Хозяйка, — позвал Дейрон, не отрывая внимательно взгляда от своего преступно пустого кубка, — Мне ещё один. Хотя нет, два.

Его язык почти не заплетался, а хорошо знакомое головокружение подступало едва-едва. Значило это лишь одно: ему предстояло ещё долго и нудно добираться в нужной кондиции в пустом постоялом дворе посреди нигде под осуждающим взглядом своего младшего брата.

Скосив глаза, Дейрон быстро нашел Эйгона. Мальчишка сидел на ступеньках лестницы, ведущей на второй этаж. Их взгляды тут же столкнулись, и Дейрон легко разглядел в чужих глазах буйную смесь обиды и гнева. И его можно было понять: брат только стал оруженосцем и грезил о том, как будет прислуживать настоящему рыцарю, который обязательно всех победит на турнире. Вот только вместо рыцаря из легенд и преданий в сиры Эггу достался Дейрон, а вместо турнира — бедный постоялый двор и обритая голова. Как тут не злиться?

К счастью, Дейрона давно перестало заботить чужое мнение. Если он выдержал разочарование отца, то и с обидой брата как-нибудь справится. А что до преследовавших его во сне и наяву кошмарах.... Ещё не нашлось видений, с которыми бы не справилась выпивка. Много выпивки.

— Ваш эль, милорд, — раздалось сверху. Дейрон тут же отвернулся, первым прервав зрительный контакт. Перед ним стояли два явно видавших лучшие времена кубка, до верху наполненные жалкой имитацией эля. На мутной поверхности цвета ослиной мочи отражались блики немногих свечей и его собственное чуть осоловевшее лицо. Мгновение — и отблески свечей на поверхности кубка превратились в пожираемый пламенем Летний Замок. Дернувшись, Дейрон сморгнул видение и залпом опрокинул в себя эту отвратную бурду.

Вечер обещал быть томным.

* * *

Спроси любого о Таргариенах и у всех первый ответ будет один: драконы. Потом, конечно, вспомнят правящего короля. Возможно, Эйгона Завоевателя и Драконий Камень. Кто пообразованнее — чудеса Валирии и ее крах. Но сначала точно вспомнят о драконах. Слишком уж много это слово вмещало в себя: символ королевского дома, утраченное чудо, которым когда-то владели предки Дейрона, доказательство того, что некогда и такие легендарные существа были обыденной частью Вестероса.

Совсем сопливым мальчишкой Дейрон и сам грезил о драконах. Он мог часами затаив дыхание слушать истории своего дома, воображать себя то рыцарем, способным потягаться в силе с самим Эйгоном Завоевателем, то мудрецом, который однажды обязательно заставит драконов вылупиться из оставшихся яиц и вернёт тем самым Таргариенам былую славу, а всем Семи Королевствам — магию.

Глупые детские мечты, если на то пошло. Наивные и банальные. Дейрон не сомневался, что многие в семье и до него мечтали о возрождении былой славы дома. Даже во времена, когда драконы ещё летали над Вестеросом: была ведь утраченная родина с её тайнами, сокровищами и забытой магией. Ещё больше грезило о личных талантах, которыми столь играючи владели легендарные предки. Но из всех этих десятков, если не сотен людей, боги почему-то решили "осчастливить" именно Дейрона.

И как тут не поверить, что у богов, если и есть чувство юмора, то крайне паршивое?

Взять, например, тот день, после которого все начало медленно, но верно скатываться в огромную выгребную яму: он был совершенно обычным. Скучный и ничем не выделяющийся, он должен был быстро забыться, стать рутиной, от которой спустя время остаются лишь обрывки воспоминаний, ощущения. Он бы таким и стал, если бы Эйрион, с которым они тогда тайком выбрались порыбачить на рассвете, на глазах у Дейрона не превратился в высокий, весь покрытый ожогами труп.

Произошло это настолько обыденно — вот Эйрион, до забавного серьезный и сосредоточенный держит удочку, а через мгновение на его месте стоит тело, покрытое всё черной коркой и как ни в чем ни бывало держит треклятую удочку — что Дейрон, расскажи ему кто-то другой, рассмеялся бы в голос от настолько неправдоподобной чуши. Вот только сложно смеяться, когда от увиденного крик застывает где-то в горле, а внутренности сжимаются в один огромный болезненный ком.

Вспоминая те времена, Дейрон прекрасно понимал: его главная ошибка состояла в том, что он не попытался упиться вусмерть в тот же проклятый день, когда все началось. Это мудрое решение избавило бы от нескольких лет мучений и, кто знает, возможно бы сократило его жизнь. Увы, тогда он был слишком мал и наивен. Мог лишь рыдать в подушку, увидев отца, обычно такого большого, строгого, сильного, куда более старым и, что самое страшное, с расплющенной на добрых три четверти головой.

Или кузена с впалыми щеками и следами мучительной болезни.

Или дядю с проломленным черепом.

Или собственного сира с насквозь проткнутой шеей.

Или доверенного рыцаря отца, с выпавшими наружу кишками.

Или приветливую служанку с перерезанным от уха до уха горлом.

Сначала образы чужих смертей появлялись лишь изредка и ненадолго. Потом все чаще. Но даже так Дейрон, как ему тогда казалось, с ними справлялся. Не идеально, конечно, но он правда старался: учился даже когда урок вел не молодой мейстер, а обгорелый труп; выполнял упражнения с мечом даже тогда, когда сквозь дыру в шее его сира можно было увидеть всю тренировочную площадку; слушал выговоры отца о собственных неудачах в учебе даже когда вместо чужого лица, несомненного полного злости и разочарования, видел лишь расплющенное кровавое месиво. Последнее получалось хуже всего и, что очевидно, обычно заканчивалось поркой.

Совершенно несправедливое — а от того еще более обидное — наказание для того, кто, как и полагается старшему брату, прилагал все возможные усилия, чтобы не доставлять родителям лишних проблем.

Часто после очередной трепки Дейрон, запертый в собственных покоях, представлял, как станет старше, обуздает свои видения и докажет отцу, что он на самом деле достоин зваться его сыном. Возможно даже выиграет рыцарский турнир. Или, подобно Дейнис Сновидице, сможет уберечь семью от большой беды. И кто знает, возможно при ином раскладе из этих фантазий что-то бы да вышло. Возможно со временем он одержал бы верх над мучавшими его наваждениями, стал бы лучшим человеком, лучшим братом. Но со временем преследовавшим его видениям одной реальности оказалось недостаточно, и они последовали за Дейроном во сны, превратив их в нескончаемый поток кошмаров. Иногда повторяющихся, иногда разных, но всегда реалистичных до самого последнего звука, образа, запаха. Чудовищных и кровавых.

Огромный дракон, замертво рухнувший на рыцаря посреди бескрайнего поля.

Горящий Летний Замок, в котором грохот разрушения и крики ужаса перемешались с надрывным плачем младенца.

Черный олень, дробящий череп мертвому дракону.

Отвратительный старик на Железном Троне, счастливо хохотавший над заживо сгорающими на костре людьми.

С приходом этих снов Дейрон лишился своей последней тихой гавани, последней передышки перед очередным погружением в сходящий с ума мир, где он все чаще видел близких ходячими трупами, а не живыми людьми.

И Дейрон сдался.

Не сразу, конечно.

Но, и в этом он со временем убедился на практике, с кошмарами во снах и наяву и разочарованием семьи куда легче справляться на пьяную голову.

* * *

Из сонного беспамятства его вырвали хлесткой пощечиной. Двумя, если быть точным. Определенно действенная, но не самая здравая идея с учётом того, сколько накануне он выпил. Словно в подтверждение, желудок почти тут же взбунтовался, и Дейрон едва успел свеситься с подобия кровати, прежде чем его вывернуло всем, что он вчера выпил, и тем немногим, что съел.

Полегчало почти сразу. Причем настолько, что потолок и стены практически перестали плясать, а зрение сфокусировались той мере, чтобы кроме грязного заблеванного пола Дейрон смог различить очень уж знакомые ботинки, зарыганные, кажется, по его вине.

С трудом подняв голову, Дейрон тут же столкнулся с тяжёлым взглядом отца — в кои-то веки он выглядел живым, с целой головой, — во взгляде которого без труда угадывалась хорошая знакомая смесь злости, разочарования и отвращения.

— Где твой брат? — не спросил, прорычал сквозь зубы отец.

Нахмурившись, Дейрон постарался сосредоточиться на вопросе. У него было три брата, из них двум, если верить его видениям, предстояло сгореть заживо, а третьему — превратиться в сморщенного слепого старика. Так о каком брате шла речь?

Ответ пришел сам собой, когда, не вытерпев, отец схватился за меч:

— Немедленно отвечай, где Эйгон, или, клянусь Неведомым, я лично снесу тебе голову!

Значит речь шла о самом младшем брате. Это многое упрощало.

— Он был со мной, когда мы заселились в таверну, — начал медленно свой ответ Дейрон, с похмелья с трудом разделявший обрывочные воспоминания от самого обычного пьяного бреда и своих видений, — А потом...

А потом он из собственной трусости обрил Эггу голову.

А потом он чуть не наложил в штаны от встречи вживую с рыцарем из снов о поверженном драконе.

А потом он видел, как Эгг с тем самым рыцарем через поле удалялись все дальше и дальше от маленького городка с белыми домами и соломенными крышами.

— Потом он... Потом его увез рыцарь. Высокий такой, — он махнул рукой у себя над головой в совершенно бездарной попытке обозначить чужой рост, — Хотя одеждой тот парень смахивал скорее на разбойника. И держал, кажется, путь в Эшфорд

— И ты ничего не сделал, чтобы помешать ему потому что... — голос отца упал до опасного шепота.

— Потому что был слишком пьян, — без всякого стеснения подтвердил Дейрон.

Должно быть только безмерное отвращение отца к нему самому и к этому грязному постоялому двору уберегли его от немедленной трепки. Ненадолго, конечно: отец в полной мере выразил свое неудовольствие поведением старшего сына за закрытыми дверьми в замке лорда Эшфорда. Дейрон даже особо не сопротивлялся: гнев отца был ему привычен. В отличие от гнева Эйгона. Его восьмилетний — девятилетний, на самом деле, но Дейрон в его последний день рождения был настолько пьян, что и спустя время вспоминал о нем через раз — брат вступался за столь высокого, сколь и недалекого рыцаря, который на самом деле его вовсе не похищал, с такой яростью, что было почти обидно.

А когда Эйрион настоял на Суде Семерых, стало еще и не смешно.

Дейрон ненавидел сражения, боялся смерти и совершенно не горел желанием сложить голову за честь, до которой ему не было никакого дела. По этой причине в том числе — а еще потому что не нашлось верней способа задобрить упрямого в своей обиде Эйгона — он перед сражением помог Эггу выбраться из замка. Так младший брат получил возможность помочь сиру, которому он так хотел служить, а у Дейрона появился шанс выпросить у безродного межевого рыцаря снисхождение в предстоящем бою. Как ни погляди, все должны были остаться довольны. Вот только сир Дункан Высокий довольным не выглядел. Скорее уж крайне подозрительным. Поэтому Дейрон, который не мог ничего и никому доказать, просто сказал как есть:

— Мне не хочется сегодня умирать.

Даже удивительно, как легко далось ему признание в собственной слабости тому, кто накануне пнул его младшего брата и совсем недавно чуть не перерезал глотку ему самому. Возможно все дело было в том, что сир Дункан Высокий вряд ли мог начать презирать его еще сильнее, чем презирал сейчас.

За ложь.

За пьянство.

За брата, ломавшего пальцы ни в чем не виноватым девушкам.

Но межевой рыцарь лишь покачал головой и просто ответил:

— Как и мне.

Дейрон вздрогнул. Это было почти невозможное признание для того, кто ценил честь и заветы рыцарей. Более того, такие слова многие несомненно бы сочли марающими рыцарскую честь. И все же, явно испуганный, в изношенной одежде и с веревкой вместо перевязи для меча, сир Дункан выглядел в глазах Дейрона куда большим рыцарем, чем был и когда-либо будет он сам. Чем когда-либо будут большинство участников Эшфордского турнира. И это понимание затопило Дейрона таким странной смесью из чувства собственной никчемности и стыда, что он, к своему огромному удивлению, в итоге просто ушел, проглотив оставшиеся просьбы о снисхождении и заверения, что самому сиру Дункану беспокоиться было совершенно не о чем. Ведь даже не предвидев исход Суда Семерых Дейрон хорошо понимал: высокий сожженный труп, то и дело появлявшийся на месте межевого рыцаря, мало соотносился с предстоящей битвой.

* * *

Легенды утверждали, что небо — а вместе с ним и боги — всегда плачет, когда умирает великий человек. В день Суда Семерых небо было ясным. Значило ли это, что Бейлор Таргариен был не таким уж великим, как было принято считать? Вопрос открытый. Но Дейрон точно не решился бы задать его вслух. Отец, пусть и убитый горем, не переменул бы за такие вопросы вернуть его в Летний Замок исключительно по частям. А Дейрон, не смотря на мерзкое, вызывавшее нестерпимое желание удавиться, чувство облегчения, что павшим на поле драконом был не он, все ещё хотел жить.

— Мой принц?

Дейрон взрогнул. Совсем молодой септон, стоявший у входа в комнату, где проходило прощание, смотрел на него с едва скрываемым сочувствием. Будто бы точно знал, что творится в чужой душе.

— Скоро начнутся похороны. Возможно... вы перед этим хотите зайти?

— Да.... — Дейрон тряхнул головой, — Конечно хочу.

Он абсолютно, совершенно точно не хотел.

Не хотел входить в комнату, где даже ядрёные благовония не могли перебить запах крови и смерти.

Не хотел в очередной раз видеть живое, из плоти и крови, подтверждение реальности собственных кошмаров.

Не хотел видеть настолько раздавленного, уязвимого в своем горе отца.

И все же он вошёл вопреки сжимавшемуся в узел нутру и абсолютно непозволительной для себя трезвости.

Отец — вновь с проломленной головой — стоял у изголовья, пристально вглядывался в лицо покойного. Со стороны он казался непроницаемым, словно холодная, выточенная из камня статуя. Но Дейрон, видевший его таким лишь раз после смерти матери, был уверен: отец переживал эту смерть сильнее всех в Эшфорде. Возможно сильнее всех в Семи Королевствах. И в своем горе он даже не замечал чужого присутствия. По крайней мере так казалось Дейрону, пока отец не повернулся, не взглянул на него спокойно, почти мягко, и не сказал:

— Подойди, нечего топтаться у входа.

Подходить ближе Дейрон тоже не хотел. Но ноги его почему-то не слушались. Мгновение — и вот он уже стоял рядом с погруженным в свои мысли отцом, всматривался в теперь уже навсегда застывшее лицо дяди, которое видел до этого сотни и сотни раз. К которому уже должен был привыкнуть. Которое не должно было выбивать землю из-под ног и вызывать желание бежать куда угодно, лишь бы оказаться как можно дальше отсюда. Дейрон задыхался, но все же ему хватало выдержки стоять на месте. Пока хватало. А потом сквозь нарастающий в ушах гул прорвались чужие слова:

— В детстве ты постоянно спрашивал, не болит ли у дяди Бейлора голова, — сказал отец тихо и печально, но почему-то эти слова звучали как обвинение, как приговор, — Какая ирония, не так ли? Будто бы ты мог сопливым мальчишкой знать, что случится подобное... Дейрон?

Дейрон моргнул, недоумевая, что происходит и почему отец смотрит на него удивленно, почти обеспокоенно. А потом до него дошло: он, сам того не осознавая, пятился назад, к выходу из комнаты. И стоило осознанию накрыть его, как ноги уже несли его прочь. Он бежал не оглядываясь, не пытаясь даже разобрать, что кричал ему в спину отец. Видят Семеро, он абсолютно точно понимал, что поступил как трус. В который раз. Понимал, что будет сожалеть, что упустил шанс хоть раз искренне поговорить с отцом и как следует попрощаться с дядей.

Но ничего.

У него достаточно выпивки, чтобы утопить все сожаления заодно с треклятыми видениями.

И кто знает, быть может Семеро будут к нему милосердны и позволят захлебнуться в собственной блевотине или умереть пораньше в нечистотах так и не придя в себя.