Код Отречённых: Реквием по Адель (джен)

Холод. Первое, что я почувствовал — это был холод, но не тот благородный, магический мороз Хадосеевичей, а липкий, мертвенный холод бетонного пола. В ушах всё еще стоял звон от взрыва, переходящий в бесконечный ультразвук. Я попытался открыть глаза, но веки казались налитыми свинцом.

— Адель... — мой голос прозвучал как хрип умирающего.

Я заставил себя подняться на локтях. Маяк в Балтийске был разрушен. Стены, которые веками сопротивлялись штормам, теперь лежали грудой обломков. Морской ветер беспрепятственно гулял по помещению, швыряя мне в лицо брызги соленой воды и хлопья магической гари.

Я был один.

Место, где секунду назад стояла она — моя Адель, моя Элеонора, моё единственное спасение в этом циничном мире — было пустым. Лишь на обгоревших досках пола чернел идеальный круг, внутри которого не осталось даже пыли. Она не просто ушла. Её вырвали из ткани реальности.

Я почувствовал, как внутри меня что-то окончательно сломалось. Та часть Северуса Снейпа, которая десятилетиями копила горечь и вину, теперь слилась с магической мощью Владислава Романовича. Это была гремучая смесь. Я больше не был просто Магистром Академии. Я был раненым зверем, у которого отняли смысл существования.

— Ты не могла просто исчезнуть, — прорычал я, впиваясь ногтями в ладони так, что выступила кровь. — Дочь Кощея не умирает от вспышки света.

Я нащупал на полу черную кружевную ленту. Она всё еще хранила аромат её духов — ледяная фиалка и озон. Я прижал ленту к губам, и в этот момент моё сознание пронзила вспышка. Я увидел не вспышку Совета, а Золотую Цепь. Тонкую, почти невидимую нить, которая в момент взрыва потянулась от Адель не вверх, к небу, а сквозь пространство — туда, где время зациклено.

Я знал, что Совет Академии Калининграда мне не поможет. Они сами были напуганы. Чтобы найти Адель, мне нужны были те, кто понимает структуру «Дверей Смерти» лучше, чем современные бюрократы от магии.

Спустя три дня я стоял перед воротами Хогвартса.

Замок выглядел так же величественно, но для меня он теперь был лишь декорацией к прошлой, неудачной жизни. Я шел по мосту, и горгульи склоняли головы, чувствуя исходящую от меня силу Хадосеевичей — темную, чуждую, первобытную.

В кабинете директора было тихо. Альбус Дамблдор (точнее, его магический портрет, обладающий всей полнотой его сознания) смотрел на меня поверх своих очков-половинок.

— Северус... или мне называть тебя Владислав? — голос портрета был мягким, но в нем слышалась тревога. — Твоя аура изменилась. В ней слишком много... уральского льда.

— Называйте меня как хотите, Альбус, — я ударил ладонями по столу, заставив приборы на нем подпрыгнуть. — Она исчезла. На маяке в Балтийске. Её забрала сила, которую ваш Совет называет «Вечным Забвением», но я видел Цепь. Куда она ведет?

Дамблдор вздохнул. Его нарисованные пальцы переплелись.

— Есть вещи, Северус, которые даже я предпочитал не обсуждать. Хадосеевичи — это не просто род. Это ключ. Если Адель исчезла так, как ты описываешь, значит, она перешла в «Зал Ожидания». Но войти туда по своей воле может только один человек.

Я прищурился.

— Кто?

— Тот, кто всю жизнь пытался взломать код бессмертия и потерпел крах. Тот, кто сейчас отбывает свой срок в самой высокой башне Европы.

Я похолодел.

— Гриндевальд.

Полет в Австрию занял вечность. Нурменгард встретил меня пронизывающим ветром и аурой абсолютного отчаяния. Я прошел сквозь охранные заклинания, используя не палочку, а свою кровь — кровь, которую Адель наделила силой во время нашего последнего ритуала. Двери распахнулись передо мной сами собой.

Камера на самом верху была маленькой и холодной. Старик, сидевший на узкой койке, казался сухим скелетом, обтянутым кожей. Но когда он поднял голову, я увидел в его глазах отблеск того самого пламени, которое когда-то едва не сожгло мир.

— У тебя её глаза, — проскрипел Геллерт Гриндевальд, глядя на меня. — Нет... не её. Глаза того, кто её потерял. Ты пришел спросить о Дочери Кощея?

Я подошел вплотную к решетке.

— Говори, старик. Где она? Как мне войти в Янтарный Лабиринт изнутри?

Гриндевальд хрипло рассмеялся, и этот звук был похож на хруст костей.

— Ты хочешь войти в мир теней, Северус Снейп? Ты хочешь поспорить с самой Смертью за её любимую игрушку? — он подался вперед, и его взгляд стал пугающе ясным. — Она не в лабиринте. Она в Тюрьме Времени, которую построил твой «отец» Кощей на случай своего поражения. Но чтобы открыть её, тебе понадобится не магия, а... соната. Та самая, которую она не успела допеть.

Он протянул мне костлявую руку.

— Дай мне свою ладонь. Я покажу тебе путь. Но предупреждаю: увидев это, ты никогда не сможешь стать прежним. Ты либо найдешь её и станешь Богом Тени, либо останешься там навечно, слушая музыку, которой нет.

Я без колебаний протянул руку. В этот миг стены Нурменгарда исчезли, и я увидел Адель. Она стояла в центре огромного зала из прозрачного льда, её рыжие волосы были белыми от инея, а пальцы... её пальцы продолжали перебирать невидимые клавиши рояля, создавая мелодию, от которой содрогалась вселенная.

— Я иду, Адель, — прошептал я, чувствуя, как моя душа начинает разрываться на части, втягиваясь в видение.

Интрига закручивалась. Я знал, что теперь за мной охотится не только Совет Академии, но и сами силы времени. И где-то в тени этого заговора маячила фигура самого Кощея, который, возможно, вовсе не умер, а лишь ждал своего часа.

В камере Нурменгарда пахло озоном, старой пылью и чем-то еще — едва уловимым ароматом жженого сахара и сухих трав, запахом угасающей жизни. Геллерт Гриндевальд смотрел на меня, и в его разноцветных глазах я видел отражение собственного безумия. Он не боялся меня. Человек, который провел десятилетия в компании собственных демонов, разучился бояться тех, кто приходит из плоти и крови.

— Ты пришел сюда не как слуга и не как проситель, Северус, — Гриндевальд медленно поднялся, его кости хрустнули, как сухие ветки под снегом. — Ты пришел как вор. Ты хочешь украсть её у самой Вечности. Но понимаешь ли ты, что Адель Хадосеевич — это не просто девчонка с рыжими волосами и талантом к музыке?

Я шагнул вперед, и пол под моими сапогами покрылся тонким слоем инея. Моя палочка в руке вибрировала, требуя действия, требуя выхода той ярости, что кипела во мне с момента взрыва на маяке.

— Она — всё, что у меня есть, — процедил я. — И если мне придется сжечь этот мир, чтобы вернуть её, я сделаю это без колебаний. Говори, старик. Где она?

Гриндевальд подошел к узкому окну, за которым бушевала метель.

— Совет Академии в Калининграде — это лишь дети, играющие со спичками, — он указал костлявым пальцем на молнию, разрезавшую небо (ту самую молнию с твоей обложки!). — Они думали, что стирают её. Но они лишь активировали древний протокол защиты. Твой «отец» Кощей... он был мудрее, чем ты думаешь. Он знал, что его дочь — это резонанс. Если мир становится для нее слишком опасным, она уходит в Интерлюдию.

— Интерлюдию? — я нахмурился, чувствуя, как внутри меня пробуждается знание Хадосеевичей.

— Тюрьма Времени. Ледяной чертог, который находится между секундами. Она там, Северус. Она играет свою сонату в пустоте, и пока она играет, она жива. Но как только она остановится... она станет частью ландшафта. Навсегда.

Я почувствовал, как сердце пропустило удар. Она играет... она борется. Моя Адель, одна в бесконечном холоде.

— Как мне войти туда? — я почти сорвался на крик.

Гриндевальд обернулся, и на его лице появилась пугающая, почти отеческая улыбка.

— Путь туда лежит не через пространство. Тебе нужно найти «Точку Отречения». Место, где твоя боль станет ключом. Но помни: в Интерлюдии нет Северуса Снейпа и нет Владислава Романовича. Там есть только твоя суть. И если твоя суть окажется недостаточно громкой, ты просто растворишься в её музыке.

Он протянул мне обломок старого зеркала, зажатый в его ладони.

— Это осколок из Омута Памяти Альбуса. Он отдал его мне давным-давно. Посмотри в него, когда молния ударит в башню в следующий раз. Это укажет тебе координаты. Но цена, Северус... цена будет высокой.

Я выхватил осколок. Мне было плевать на цену.

Я не стал ждать. Я вышел на крышу башни Нурменгарда, под ледяной дождь и яростный ветер. Вороны кружили над моей головой, их крики сливались с гулом бури. Я стоял в центре каменной площадки, чувствуя, как во мне просыпается магия двух жизней.

Я поднял палочку к небу.

— Nox Aeterna! Resurrectio Tenebris! — мой голос перекрыл гром.

В этот момент гигантская молния (та самая, с обложки!) ударила точно в шпиль башни. Ток прошел сквозь меня, разрывая каждую клетку тела, но я не отпустил палочку. Осколок зеркала в моей руке вспыхнул ослепительным синим светом.

Перед моими глазами пространство начало трескаться, как тонкий лед на Преголе. Я увидел её. Адель.

Она сидела за прозрачным роялем в центре бесконечного ледяного зала. Её рыжее каре было покрыто инеем, глаза закрыты, а пальцы двигались с такой скоростью, что казались размытыми тенями. Вокруг нее кружили призраки Китежа и Кёнигсберга, вплетающиеся в её музыку.

— Адель! — закричал я, но мой голос поглотила пустота.

Я понял: Гриндевальд не солгал. Чтобы войти туда, мне нужно было перестать существовать здесь. Я должен был стать частью сонаты.

Я закрыл глаза и начал вспоминать всё: запах её волос, вкус янтаря, синее пламя её магии, тот первый поцелуй в Янтарном Лабиринте. Я превратил свою любовь и свою боль в чистую энергию.

— Я иду за тобой, — прошептал я.

Мир вокруг меня взорвался. Нурменгард, Гриндевальд, метель — всё исчезло. Остался только звук. Высокий, чистый, сводящий с ума звук скрипки, сливающейся с роялем.

Я приземлился на колени. Под моими руками был не камень, а прозрачный, вибрирующий лед. Тишина здесь была такой густой, что её можно было коснуться.

Я поднял голову. Я был в Огромном Зале. Здесь не было стен, только бесконечные колонны из застывшего времени, внутри которых можно было увидеть сцены из прошлого и будущего.

В ста метрах от меня, на возвышении, стоял рояль. И за ним — она.

Но она не видела меня. Её сознание было полностью поглощено игрой. Я сделал шаг, и звук моего шага отозвался в зале как пушечный выстрел. Адель вздрогнула, её пальцы на мгновение сбились с ритма, и по ледяному залу пошла гигантская трещина.

— Нет! — закричал я. — Не останавливайся! Играй!

Я выхватил свою скрипку — ту самую, которую я нашел на маяке. Я прижал смычок к струнам и издал первый звук. Это был ответ на её сонату. Наш дуэт начался в месте, где времени не существовало.

Но из теней Интерлюдии начали выходить Существа. Они были сотканы из чистого пепла и забвения. Хранители Тюрьмы Времени. Они не хотели, чтобы мы ушли.