Догонялки (джен)

В дверях Ольга Ивановна столкнулась с Коростелевым. Тот, по обычаю, смутился, весь пошел пятнами, задергался, принялся теребить жидкий ус. Это было нечестно по отношению к нему — уж кто-кто, а бедный доктор точно не был виноват в семейном разладе Ольги Ивановны, — но молодая женщина относилась к вышеупомянутому крайне плохо, поскольку видела в нем символ их с мужем семейного несчастья. Виноват в этом был, конечно, в первую очередь Дымов, который после того, как семейная жизнь дала трещину, не желая оставаться наедине с женой, начал приглашать на обед и ужин Коростелева. Но, как бы там ни было, коллега мужа, невольный свидетель ее падения, неизменный спутник и символ последних неудачных месяцев семейной жизни и унизительных моментов ревности к Рябовскому, вызывал у Ольги Ивановны исключительно отторжение.

— Что вам угодно? — надменно поинтересовалась она, даже не соизволив поздороваться. Коростелев покраснел еще сильнее. — Кто дал вам право нас беспокоить?

— Я взял на себя смелость… — неуверенно проблеял Коростелев. Ольга Ивановна, строго на него смотревшая, заметила, что глаза у него опухли и покраснели.

— Очень зря вы это сделали! — сурово оборвала его она.

Рябовский прятался от нее целый день. Она не смогла его застать ни в мастерской, ни на выставке, ни у знакомого художника, С., с которым Рябовский готовил общую выставку, потому настроение у нее было препротивнейшее, и его нужно было на кого-то слить.

— Дело в том, — взял себя в руки Коростелев, — что я привез вашего мужа.

— И где же он тогда? — поинтересовалась Ольга Ивановна.

— У себя в комнате, — Коростылев густо покраснел. Его «у себя» было явным намеком на то, что с Ольгой Ивановной у них теперь разные комнаты. Ольга Ивановна это тоже поняла и тоже покраснела.

— Он что, пьян? — высокомерно спросила она.

— Болен, — кротко ответил Коростылев.

— Но сегодня утром мы виделись, и он был совершенно здоров! — не то возмутилась, не то удивилась Ольга Ивановна. — Это что еще за новости! Так не бывает!

— Не знаю, что за новости, — почти раздраженно парировал Коростылев, — но так, к сожалению, бывает. Напомню, с вашего позволения, что я врач! И я понимаю, о чем говорю! Сегодня Осип делал вскрытие одного умершего странной смертью, чтобы узнать причину, сильно порезался и вскоре почувствовал себя крайне нехорошо. Я вызвался отвезти его домой.

— И что с ним? — все еще не веря, спросила Ольга Ивановна.

— Горячка и бред, — сухо ответил Коростелев.

— И вы что, его одного в таком состоянии оставите? — растерялась Ольга Ивановна.

Когда у них еще были прекрасные отношения и нормальная семья, Ольга Ивановна не умела ухаживать за больным мужем, ей не хватало для этого ни терпения, ни сноровки. Как быть теперь, когда они почти не разговаривали, она не представляла.

— Мне надо в больницу, — Коростылев снова покраснел, — я не могу остаться, у меня важная операция, меня ждут!

— Но что мне делать? — выдохнула Ольга Ивановна.

— Я постараюсь прислать кого-нибудь вам в помощь или приеду сам, как только получится, — сказал Коростылев.

— Уж постарайтесь, — бросила Ольга Ивановна, будто он был ей должен, словно она делала одолжение, отпуская его.

— Вы пока посидите с ним, — умоляюще попросил Коростелев. — Если ему станет совсем плохо, пошлите кого-нибудь за мной. Как только получится, я приеду!

— Я подумаю, — милостиво проронила Ольга Ивановна. — Я постараюсь.

Коростелев бросил на нее нечитаемый взгляд и вышел. А Ольга Ивановна осталась стоять в коридоре. Ей жалко было мужа — как ни крути, он был прекрасным и благородным человеком, давал ей деньги даже теперь, когда они жили просто формально под одной крышей. Мало кто стал бы терпеть то, что делала Ольга Ивановна, и молчать. Но ее ждали в театре на премьере. И не прийти туда она не могла. На фоне ее истории с Рябовским это могло загубить ее репутацию в глазах их общих знакомых и возвысить этого подлого художника.

Поэтому Ольга Ивановна постучалась в комнату мужа и вошла, не дожидаясь приглашения. Дымов лежал на кровати на спине, и в тусклом свете лампы его лицо казалось мертвым, а широко раскрытые глаза остекленели, как бывает у покойников, запавший рот приоткрылся, нижняя челюсть чуть съехала в сторону. Ольга Ивановна почувствовала, что от ужаса у нее немеют руки и ноги. Готовая принять неизбежное, она медленно подошла ближе. Муж повернул голову.

— Осип, — строго сказала она, чувствуя, как колотится сердце, — мне надо уехать, Осип. Но я скоро вернусь.

Муж ничего не ответил, продолжая пялиться на нее этим странным взглядом мертвых глаз.

Не зная, что еще сказать, Ольга Ивановна подошла к нему, поправила одеяло, погладила по ледяному лицу.

— Ты отды…

Муж ничего не ответил, только раскрыл рот пошире и неловко вцепился зубами в ее запястье. Ольга Ивановна тонко закричала, нащупала другой рукой какой-то твердый предмет и принялась лупить им мужа. То ли от боли, то ли от неожиданности, но Дымов разомкнул челюсти. Ольга Ивановна тут же пулей вылетела за дверь.

— Мерзавец! Урод! — разрыдалась она в коридоре. — Между нами все кончено! Теперь понятно, кто скрывался под маской нормального человека! Как жаль, что я только сейчас это поняла!

Муж неловко возился за дверью, но ничего не отвечал, хотя явно все слышал.

При ярком свете Ольга Ивановна осмотрела пострадавшую руку. На запястье четко отпечатались полукружья зубов и выступило несколько капель крови, но в остальном визуально все было нормально. Рука болела, но болела терпимо. Чтобы скрыть пострадавшее место, Ольга Ивановна сунула руку в муфту и выбежала на улицу. Она категорически опаздывала в театр.

Ольга Ивановна любила театр и всегда ездила на представления с радостью. Но в этот раз премьера прошла мимо нее. Она даже не пыталась следить за происходящим на сцене. Рябовский на премьеру не явился. Знакомые дамы хихикали и тонко намекали, что у него появились дела поважнее. Пострадавшая рука онемела и только пульсировала тупой болью. Ольгу Ивановну знобило, все плыло перед глазами. Надо было ехать домой. Но, во-первых, дома ждал Дымов и необходимость крайне неприятного разговора с ним. Во-вторых, ей срочно надо было увидеть Рябовского. После непродолжительных колебаний Ольга Ивановна решила ехать к нему в мастерскую. Тем более ключ у нее был.

Рябовского в мастерской не оказалось. Ольга Ивановна зажгла лампу и прилегла на тахту. Ноги ее совсем не держали, перед глазами все плыло.

* * *

Анюта очень уж хотела посмотреть на настоящую мастерскую настоящего художника, а Рябовскому очень хотелось приятного продолжения их знакомства. И в помещение они ввалились, целуясь. Потом Рябовский заметил свет.

— Там у вас дама на тахте, — неуверенно сказала Анюта, — кажется, мертвая…

У Рябовского упало сердце. Ольга Ивановна не один раз грозилась сделать что-то с собой, если он, Рябовский, ее бросит. Он всегда считал ее слова просто словами — но, видимо, ошибался. Если она действительно это сделала — он погиб!

Рябовский наклонился над Ольгой Ивановной. Та внезапно открыла глаза — странные, стеклянные, мертвые. Рябовский не успел отпрянуть — Ольга Ивановна вцепилась зубами ему в лицо. Кровь брызнула из того места, где недавно был нос, затем хлынула сплошным потоком. Рябовский начал оседать на пол, почувствовав, что свет меркнет, но не успев почувствовать, как Ольга Ивановна вцепилась ему в горло.

… К кричащей от ужаса Анюте они пошли уже вдвоем.