Треф и вотяки (джен)

Из газет:

«Пятого августа сего года крестьянская девочка Марфа Головизнина по пути из деревни Чульи в деревню Анык обнаружила лежащего на дороге мужчину. Она приняла его за местного пьяницу, но на следующий день, возвращаясь домой, увидела его на том же месте, но уже обезглавленного. Властям о пугающей находке сообщил ее отец Куприян Головизнин.

Обнаруженное девочкой тело лежало посреди дороги недалеко от мельницы в Старом Мултане Малмыжского уезда. При себе у убитого были посох, крест и удостоверение личности. Обезглавленным оказался нищий Конон Матюнин, житель Мамадышского уезда Казанской губернии. Раньше его часто видели в этих местах просящим милостыню».

* * *

Когда трава приникала к земле, с неба чаще лилась вода, которая называлась дождём, а с веток начинали падать листья, скользившие под лапами, Треф понимал, что наступила осень. Значит, скоро на смену дождю придёт снег — мокрые и холодные хлопья, покрывающие листья, и тогда между пальцами будут намерзать ледышки. Это называлось зима.

Треф сильно мёрз зимой, и вожатый Дмитриев, хозяин, надевал на него простёганную меховую попону. Люди улыбались, видя её, будто бы Треф, прославленная полицейская ищейка, чью работу то и дело восхваляли газеты, был какой-то нежной левреткой, игрушкой, восседавшей на руках у барыни. Позорно, стыдно.

Поэтому Треф зиму и не любил. Но ещё стояла осень и остро, сильно пахло прелым листьями, когда ему с Дмитриевым пришлось сперва долго ехать в грохочущем тряском вагоне, а потом на бричке, запряжённой парой лошадей, позади повозки с другими полицейскими, встречавшими их на станции. Дмитриев сердито говорил им: «Разродились наконец, сколько времени даром прошло», а те отмалчивались и топтались на месте, и морщились, словно у них у всех болели зубы, и исподтишка посматривали на Трефа — с любопытством и, как ему казалось, злорадно. Будто нарочно ждали, что он, Треф, не справится и опозорится, как нежная левретка.

Когда их с Дмитриевым провожали в Москве, на вокзале кто-то говорил про дурное следствие и жалобы в сенат, а Дмитриев тогда промолчал, но долго хмурился.

Вот как сейчас хмурились полицейские, что их встречали. И здесь, и в Москве часто с досадой повторяли: «Вотяки, вотяки». Дмитриев в вагоне читал вслух газету другому полицейскому, Брондукову, что ехал с ними. Там тоже писали про этих самых вотяков, а вовсе не про Трефа, отчего тот был даже несколько огорчён.

* * *

Из газет:

«Главная версия расследования: нищего убили вотяки, коренные жители Старого Мултана, в ходе ритуального жертвоприношения, которые до сих пор практикуют язычники, о чём показал профессор Казанского университета Иван Смирнов. В ритуальных постройках те молились и приносили в жертву мелких животных: гусей, уток, даже телят. Их подвешивали за ноги, отрубая голову и пуская жертвенную кровь.

Картина жуткого убийства выстроилась следующим образом: в ночь с 4 на 5 августа мултанцы увели Матюнина в родовой шалаш Моисея Дмитриева, что стоял недалеко от мельницы. Там они зарезали Матюнина, подвесили к потолочной балке, отрезали голову, вынули лёгкие и сердце и спустили кровь. После жертвоприношения вынесли тело на дорогу, где и бросили.

В шалаше полицейские нашли посуду с пятнами крови, икону Николая Чудотворца и волосы, схожие с волосами убитого Матюнина. Следствие пришло к выводу, что именно здесь и принесли в жертву бедного Конона. Между тем ни один из арестованных вотяков в убийстве не признался».

* * *

Бричка долго тряслась от станции по глинистой дороге, переваливаясь колёсами через ржавые лужи и снова попадая в колеи, потом остановилась. Хозяин вывел Трефа из брички и, прищурившись, взглянул на небо, на низко нависшие сизые тучи, готовые вот-вот брызнуть водою. Хозяин так и сказал с неизменной досадой:

— Вот-вот хлынет. Без толку приехали.

— Истинная правда, без толку, — с готовностью подхватил один из тех полицейских, что встречали их на станции. — Дело же ясное. Некому такое злодейство было здесь учинить, окромя этих язычников.

— Никто из них так и не сознался, — в голосе хозяина Треф распознал укоризну и недовольство. — Хотя вы старались так, что вон двое померли.

Полицейский открыл было рот, но счёл нужным промолчать, как и остальные.

— Оставим это, — Дмитриев задумчиво провёл ладонью по волосам. — Укажите точное место, где лежало тело.

Тут и началась наконец работа Трефа, чего он с нетерпением ожидал, переступая лапами по глине.

Глядя, как он втягивает ноздрями стылый осенний воздух, Дмитриев проронил:

— Нигде не упоминалось, что нашли голову.

Полицейские явственно вздрогнули, а старший, седоусый, даже осенил себя крестом.

— Её и не нашли, — пробормотал он, снимая фуражку и утирая влажный лоб. От него пахло страхом. А то место на дороге, которое показал Дмитриев Трефу, слабо, но отчётливо пахло кровью.

За годы своей службы Треф усвоил, что запах крови, старой или свежей, невозможно спутать ни с каким другим и что кровь каждого существа пахнет по-своему. Вот и сейчас он распознал и отчётливо запомнил запах застарелых следов крови на скользкой дороге.

— Писали, что голова была отрублена не здесь, — не отставал от полицейских хозяин. Треф почувствовал, как они напряглись. Наконец старший с неохотою вымолвил:

— Верно. Преступники свои языческие обряды вершили в той богопроклятой хижине, там и голову бедолаге отсекли. Надо было сразу туда и идти.

— Пускай Треф сперва почует, что здесь было, — неопределённо отозвался Дмитриев. — А кстати, господа, задавалось ли следствие вопросом, ради чего преступники выволокли тело на эту дорогу? Ведь, насколько я понимаю, сперва девочка видела убитого лежащим здесь же и вполне живым, хоть и мертвецки пьяным. Зачем они его вернули?

Полицейские переглянулись.

— Кто ж знает, чего хотели эти язычники, — протянул наконец старший.

— Ох, я и забыл, что они ни в чём не признались, — холодно усмехнулся Дмитриев, — в том числе и в столь странном поступке. Прошу прощения. Давайте же пройдём теперь в эту самую… злополучную хижину. Треф, веди.

У старшего смешно округлились глаза и рот, потом он хрипло выдавил:

— Так мы сами покажем. Что собачка может знать?

— Вот я и хочу понять, узнает она или нет, — невозмутимо отозвался Дмитриев и с нажимом повторил: — Треф, ищи. След!

Это была самая любимая команда. Треф завилял обрубком хвоста и, опустив морду к земле, уверенно повёл вперёд вожатого и поспешивших за ним молчаливого Брондукова и других полицейских. Отчётливый запах крови по мере их продвижения по тёмному безмолвному лесу не слабел, а напротив, усиливался. Треф чувствовал — это оттого, что они приближаются к месту, где эта кровь вылилась из неживого тела.

Место оказалось вросшей в землю, почерневшей и покосившейся бревенчатой избушкой, очень низкой — Дмитриев пригнулся, первый входя под её щелястый свод. Треф замер, будто оглушённый многими и многими запахами, хлынувшими отовсюду… но запах крови, которой была помечена оставленная ими тропа, ощущался сильнее всех.

— Надо было Трефушке дать понюхать ту иконку, что тут нашли, она же в деле должна быть, — сокрушённо сказал доселе молчавший Брондуков.

— Ещё не хватало какому-то псу дозволять святые иконы нюхать, — проворчал седоусый, но тут же, спохватившись, осёкся, боязливо косясь на «московских». Однако Дмитриев и бровью не повёл.

— Лишнее это, — негромко проговорил он. — Здесь самое главное есть, что покойнику принадлежало. Кровь. И сдаётся мне, голова его тоже должна быть где-то поблизости, не съели же её вотяки или кто другой.

От усмешки хозяина седоусый даже попятился и испуганно пробормотал:

— Христос с вами, милостивый государь, что вы такое говорите.

— Кстати, — перебил его Дмитриев, не дослушав, — вотяки не показали, куда подевали голову?.. Ох, простите, я снова запамятовал, что они ни в чём не признались.

— Бабы болтают, мол, этот Конон ночами от Чульи до Мултана ходит, голову свою всё ищет, — скривившись, подал голос другой полицейский, помоложе, и старый сердито прикрикнул на него:

— А ты почто бабью болтовне повторяешь, Миронов!

— Ещё в газетах писалось, — спокойно произнёс Дмитриев, — что казанский профессор говорил: вотяки, мол, жертву к потолку за крюк подвешивали.

Все непроизвольно посмотрели вверх. Свет попадал в это тесное тёмное пространство лишь через щели к крыше, два крохотных оконца да проём распахнутой скрипучей двери.

— Господи помилуй, — севшим голосом выговорил седоусый, — и что с того?

— А то, что погибший Конон Матюнин росту был без малого три аршина, а в этой халупе за ноги только курицу можно подвесить, — отчеканил Дмитриев раздражённо и пригнулся, чтобы выйти. — Треф, ко мне!

Треф с радостью повиновался — ему было не по себе в этом месте, отчётливо хранившем запах смерти и тлена. Шерсть у него на загривке сама собой встала дыбом, а из горла так же против воли вырвалось глухое ворчание.

— Ищи, Треф, — настойчиво велел Дмитриев. — Ищи.

Треф не знал, что именно надлежит ему найти, но пошёл вперёд — на хорошо различимый запах мёртвого человека и его крови.

* * *

Из газет:

«Было арестовано 11 мужчин из села Старый Мултан. Двое из них скончались, находясь под следствием.

На все Поволжье за последние годы свалилось несколько несчастий: страшный голод, эпидемия чумы и приближающаяся эпидемия холеры. Чтобы предотвратить грядущие бедствия, вотяки и решили принести человеческую жертву.

Это обязательно должен был быть иноверец. И когда Матюнин пришел в село, его решили напоить. Организатор дела — старейшина рода, но убивал он не сам, а специальный человек, которым стал забойщик скота. Затем тело подвесили вверх ногами, отрезали голову и собрали жертвенную кровь».

* * *

Словно по натянутой верёвке, бежал Треф туда, откуда будто бы звал его мёртвый человек. Впереди замаячило пересохшее болото со сверкавшими там и сям ягодами клюквы и уныло торчавшими кустами, из которых с тоскливым криком взлетел бурый кулик. Треф замер, подойдя вплотную к ближайшему кусту, и Дмитриев присел рядом на корточки, осторожно отводя в сторону колючие ветки. Потом, не подымаясь, обернулся к остальным, нерешительно топтавшимся позади:

— Взгляните, господа.

Человеческая голова с остатками кожи и волос посмотрела на них глазницами, полными муравьёв, и Треф услышал, как несколько голосов вскрикнули одновременно. А потом раздался хруст веток — кто-то из полицейских метнулся в кусты, сотрясаемый неудержимым приступом рвоты.

— Запакуйте и запротоколируйте, — буднично произнёс Дмитриев, распрямляясь. — Треф, молодец. След!

Треф снова с готовностью вильнул обрубком хвоста, собираясь вести хозяина дальше.

— Господи помилуй, — вновь растерянно проговорил седоусый, откашлявшись. — Чего же боле искать-то?

— Возможно, убийц? — чётко и холодно отозвался Дмитриев. — Треф, ищи. След!

Полицейские опять переглянулись, но никто из них ни словом не возразил. Все сызнова гуськом потянулись за приезжими сыщиками и бодро поспешающей по тропе собакой.

Но когда Треф привёл их обратно к хижине, седоусый не выдержал:

— Они вышли отсюда, вынесли голову и бросили в болото. И что теперь?

— А вот и посмотрим, — Дмитриев пожал плечами. — Дадим возможность собаке сделать свою работу.

«Вашу работу» — это не было произнесено вслух, но повисло в сыром стылом воздухе.

Все снова молча направились вслед за Трефом, пробиравшимся между деревьями. Названный Мироновым молодой полицейский, бледный и взъерошенный, нёс едва ли не на излёте страшный свёрток с найденной в болоте головой покойника.

Они наконец вернулись к дороге, к тому месту, где было первоначально обнаружено мёртвое тело. Треф ещё раз деловито обошёл его, втягивая воздух чуткими ноздрями.

— Преступники привели Матюнина в хижину и там умертвили. Голову выбросили в болото, — задумчиво проговорил Дмитриев, внимательно следя за поведением пса. — Вернулись в хижину, забрали тело и принесли сюда. Положили на дороге. Итак, повторю вопрос: зачем?

— Чтобы его побыстрее нашли, — осенило Брондукова.

— Именно, — кивнул Дмитриев. — В той хижине тело могло пролежать до заморозков или того дольше. Или же можно было отнести его туда же, куда и голову, — в болото. Но нет. Несчастного аккуратно уложили на прохожей дороге. — Он прямо посмотрел на седоусого, ответившего ему угрюмым взглядом. — Но вместо того, чтобы задаться вопросом, почему это произошло, вы предпочли арестовать вотяков, которые и по-русски-то едва говорят.

— Но ведь хижина принадлежала им, что тут ещё было подумать, — не выдержал тот. — Они язычники! Кто ж ещё мог такое злодейство учинить? Кому занадобился этот нищий?

— Надеюсь это выяснить, — на ходу отрывисто ответил Дмитриев, поспевая за рванувшимся вперёд псом. — Кстати, вотяки — православные христиане. Иконка Николая Чудотворца принадлежала им, а вовсе не Матюнину, потому что во втором их родовом шалаше была точно такая же.

— Откуда вы знаете? — оторопел седоусый.

— Господин Короленко, написавший «Слепого музыканта» и другие книги, возможно, вам известные, издал брошюру, в коей изложил все эти подробности, — спокойно ответил Дмитриев. — Мы здесь благодаря тому, что сию брошюру прочёл обер-прокурор Сената.

Треф не слышал их. Он весь обратился «в нюх», как обычно в таких случая говорил хозяин, одолевая узкую тропу, ведущую к тому месту, куда шли и следы человеческих ног, обутых в сапоги. Подошвы этих сапог ранее испачкались в крови мёртвого.

* * *

Из репортажа В. Г. Короленко:

«...В углу, за решеткой, за которой помещались подсудимые, стоял 80-летний старик Акмар, со слезящимися глазами, с трясущейся жидкой бородой, седой, сгорбленный и дряхлый. Его старческая рука опиралась на барьер, голова тряслась и губы шамкали что-то. Он обращался к публике с какой-то речью.

— Православной! — говорил он. — Бога ради, ради Криста... Коди кабак, коди кабак, сделай милость.

— Тронулся старик, — сказал кто-то с сожалением.

— Коди кабак, слушай! Может, кто калякать будет. Кто убивал, может, скажут. Криста ради... кабак коди, слушай...

— Уведите их в коридор, — распорядился кто-то из судейских...»

* * *

Люди резко остановились, когда Треф вывел их на речной обрыв. Седоусый схватился за фуражку, едва не сорванную резким порывом ледяного ветра, и ошеломлённо выдавил:

— Почему сюда? Это же мельница!

— Вижу, — резко бросил Дмитриев, взглянув на старую почернелую мельницу, чьи крылья с тупым усердием и пронзительным скрипом поворачивались под ветром. — А вы чего ожидали, господин пристав?

Рискуя упасть, он принялся спускаться с обрыва вослед резво припустившему вперёд Трефу.

— Но что тут делать? — седоусый с усилием догнал его, видимо желая во что бы то ни стало указать приезжему следователю на ошибку его знаменитой ищейки. — Мельницу сию много лет держат Матвей и Данил Филатовы, они…

— Осторожнее, не оступитесь, — посоветовал ему Дмитриев, не слушая более. Его охватил тот же сыскной азарт, что и Трефа. Он видел, как уверенно идёт по следу пёс, и понимал, что преступление, о котором говорила вся Россия, вот-вот будет раскрыто. — Треф, ищи! След!

Но того не надо было понукать. Треф стремительной беспощадной тенью под удивлённые восклицания каких-то парней в кацавейках пролетел по мощёному двору и нырнул в темноту приземистого сарая. Там, за туго набитыми мешками, под грубо сколоченной полкой, стояли яловые сапоги, ступившие в кровь мёртвого.

Треф нетерпеливо гавкнул, застыв возле них. Свет из дверного проёма перекрыли замельтешившие тени и сразу заговорили несколько голосов. Треф уселся возле сапог и принялся терпеливо ждать. Он очень устал.

Дмитриев отрепал пса по голове, аккуратно взял сапоги и вынес их наружу.

— Чьи? — коротко спросил он.

Подошедшие люди испуганно запереглядывались, а из соседнего сарая показался, приблизившись торопливой рысцой, коренастый человек в припорошённой мукой поддевке. Он вытянул шею, разглядев наконец, что держит в руках приезжий.

— Не выбросили разве? — вырвалось у него, и он осекся, так крепко сжав челюсти, что вздулись желваки.

Дмитриев с усмешкой посмотрел на него и неторопливо проговорил:

— Хорошие сапоги. Дорогие. Вы Матвей или Данил? Кто их должен был выбросить? Ваш брат? По какой причине?

Человек в поддевке и другой, очень на него похожий, но помладше, каменно молчали.

Тогда Дмитриев поманил к себе Миронова, безмолвно таращившегося на происходящее, вынул из его будто сведённых судорогой рук страшный свёрток и медленно развернул. Голова несчастного Матюнина взглянула на всех пустыми безучастными глазницами.

Младший Филатов вдруг рухнул на колени и истошно завизжал:

— Я не хотел! Не хотел я! Христом-богом клянусь! Это всё он. Он! Матвей!

Его трясущиеся пальцы указывали на старшего брата, бледного и неподвижного.

Дмитриев брезгливо поморщился и устало проговорил, отворачиваясь и беря Трефа за ошейник:

— Вот и всё.

* * *

Из газет:

«Человеческое жертвоприношение было инсценировано из мести двумя крестьянами деревни Анык, братьями Филатовыми, державшими мельницу.

Эти двое в своё время просились переехать в Старый Мултан. Но старейшины вотяков их не приняли, и братья затаили обиду.

А самое главное — они рассчитывали, что после того, как несколько глав семей отправят на каторгу в Сибирь, будет передел земель между общинами и часть земли вотяков отойдет им.

Один из них подкинул волосы убитого в шалаш старейшины Моисея Дмитриева, а второй пустил слух о том, что убийство произошло в шалаше, и «нашёл» подкинутые волосы. Кроме того, оба активно помогали оговорить вотяков.

Таким образом, громкое дело о мултанском убийстве стало новым подвигом знаменитой ищейки Трефа и его вожатого Владимира Дмитриева».

* * *

Дочитав вслух газету, Дмитриев аккуратно свернул её и лукаво поглядел на Трефа, смирно сидевшего у стола.

— Доволен, братец ты мой? — вполголоса спросил он.

В ответ Треф совсем по-человечески сморщил нос. Конечно, он был доволен.