Сущие пустяки (джен)

Шерлок Холмс всегда крайне неохотно рассказывал о том, что произошло с ним за те годы, когда весь мир считал его мертвым. Так было первое время после его возвращения, так оставалось и поныне.

Конечно же, я догадывался, что трехлетняя охота далась ему нелегко. Но я и понятия не имел, что она оставила неизгладимые следы не только в его памяти, но и на теле. Мое неведение длилось с полгода и было разрушено весьма… обыденно, если не сказать случайно.

Тем октябрьским вечером 1894 года мы с моим другом сидели в гостиной на Бейкер-стрит, оба усталые, запыленные и помятые; Холмс завершил дело, над которым перед тем работал несколько дней, но завершение это для нас ознаменовалось участием в безобразной уличной стычке.

Еще в кэбе Холмс уверил меня, что обошелся лишь парой синяков и не нуждается ни в помощи, ни в осмотре. Я имел иное мнение на сей счет, но дал ему время и по возвращении домой занялся собственными ссадинами и ушибами.

Теперь уже мне пришлось отстранять его от участия в процессе и убеждать, что я справлюсь сам. Тем не менее, с независимым видом усевшись в кресло у камина, мой друг на протяжении всей процедуры нет-нет да бросал на меня взгляд из-под полуопущенных век.

Я работал недолго и вскоре, приложив холод к синяку на скуле и закончив промывать сбитые костяшки пальцев, поднялся с места и сказал:

— Ваша очередь, Холмс.

— Уотсон, я в полном порядке. Или, — поправился он, — во всяком случае, в порядке не меньше вашего.

— Знаю я ваше «в порядке», — проворчал я. — Вы и ту рану летом восемьдесят первого назвали «сущим пустяком», а через час упали в обморок от потери крови.

— Она пустяком и являлась, — сыщик-консультант был сама невозмутимость. — Я тогда просто немного не рассчитал сил.

Он смежил веки и откинул голову на спинку кресла. Движение получилось по-кошачьи вальяжным, однако я знал, куда смотреть, и не ошибся в своих подозрениях — дыхание Холмса на секунду сбилось. Этого мне, как врачу, хватило с лихвой.

— Холмс, — я шагнул к нему, давая понять, что уже не время для шуток. — Вы бледны, дышите поверхностно и испытываете боль при каждом движении. Довольно притворства, покажите, где вас задели, и покончим с этим.

На несколько мгновений он замер неподвижно. Глядя на его острые черты, из которых начисто исчезла расслабленность, растерялся и я. Будь его травма несерьезной, он бы просто уступил моему напору. Будь она тяжелее, чем казалось по его виду — тем более не стал бы вести себя как волк в окружении красных флажков…

Холмс не дал мне долго размышлять. Распахнув глаза и встав с кресла, он сбросил с себя помятый сюртук, затем стянул жилет и принялся расстегивать запонки. Лицо его при этом по-прежнему оставалось застывшим, и происходящее не нравилось мне все сильнее.

— Холмс, ну не здесь же, — я счел нужным все-таки напомнить о правилах приличия и выразительно взглянул на дверь гостиной. Миссис Хадсон, безусловно, повидала всякое, но незачем было лишний раз смущать бедную женщину, если она вдруг войдет.

— В самом деле, — согласился Холмс то ли с моими словами, то ли с моими мыслями, после чего удалился к себе в спальню.

Я вошел следом. Мой друг к этому моменту уже успел разоблачиться до пояса и теперь стоял в свете газовых рожков, как некое причудливое изваяние. На ребрах у него темнел сегодняшний «пустяк» внушительных размеров… но не это вызвало у меня чувство, близкое к ужасу.

Я много лет лечил Шерлока Холмса и до роковых событий в Швейцарии знал его тело едва ли не лучше, чем собственное. Я в точности помнил, где и когда сыск оставил ему шрамы: на тыльной стороне ладони — от ожога кислотой, на предплечье — от удара ножом, на плече — от пули, прошедшей по касательной.

Сейчас, три с половиной года спустя, эти отметины терялись среди множества новых. Бледная кожа была буквально усеяна ими, тонкими и нитевидными, грубыми и келоидными, гладкими или бугристыми. Через грудь наискось проходил длинный неровный рубец, нанесенный чем-то вроде сабли. Его перекрывала круглая вмятая отметина — след пулевого ранения. Ниже, почти над самым сердцем, виднелся рваный шрам от ножа… Перечислять можно было долго.

Одному Богу известно, каких усилий мне стоило удержать лицо. Холмс смотрел мимо меня, куда-то в стену — но, вне всяких сомнений, видел. Видел — и не принял бы жалости.

— Повернитесь, — попросил я более хрипло, чем рассчитывал. Изгнать ледяную тень Рейхенбахского водопада, вставшую перед внутренним взором, было непросто. — Мне нужно ощупать ваш «пустяк».

Холмс послушно повернулся боком. Я закусил губу. По спине у него, внахлест исчертив позвонки и остро торчащие лопатки, протянулись то впалые, то выпуклые полосы — такие, я знал, оставляет после себя тяжелый кнут.

Багрово-синий кровоподтек рядом со всей этой летописью старой боли смотрелся кощунственно. Я пальпировал его края, сделал Холмсу знак глубоко вздохнуть — и с облегчением отметил отсутствие хруста обломков ребер. Моему другу повезло отделаться сильным ушибом мягких тканей.

— Я принесу лед для компресса.

— Благодарю вас, — ровным голосом отозвался Холмс.

Я вышел в гостиную, терзаемый мыслью: за что этот невозможный человек сейчас благодарил? За оказанную помощь? Или за то, что я не стал задавать вопросов?