Пыль на правом плече (джен)

Первая неделя после похорон прошла в тумане. Вторая — в агонии. Третья… третья неделя стала началом Великого Затишья.

Джордж перестал мыться. Ему казалось, что вода смоет запах Фреда с его кожи, ту невидимую пыльцу, которая еще связывала их. Он не брился. Зеркало в ванной было заклеено старой газетой. Джордж боялся увидеть в нем свое лицо, которое с каждым днем всё больше напоминало посмертную маску брата.

Магазин не открывался уже месяц. За витриной копилась пыль, яркие упаковки «Забастовочных завтраков» выцветали на солнце, превращаясь в призраков самих себя. Жители Косого переулка обходили магазин стороной — от него веяло холодом, который не мог разогнать ни один Люмос.

Джордж сидел в кресле в их общей спальне. Он не спал уже три дня. Его глаза, обведенные черными кругами, были устремлены в одну точку на стене. Он ждал. Он верил, что если замереть достаточно надолго, если перестать дышать, если стать частью мебели — граница между мирами истончится.

— Джордж? — голос Рона за дверью звучал как из-под толщи льда. — Мама прислала пирог. Пожалуйста, открой. Мы все волнуемся.

Джордж не пошевелился. Он даже не моргнул. Слово «мы» царапало его слух. «Мы» больше не существовало. Был только «Он», ушедший в тишину, и «Тот, кто остался сторожить его отсутствие».

Он начал замечать странные вещи. Ему казалось, что пыль на ковре складывается в очертания подошв ботинок Фреда. Он часами смотрел, как солнечный луч ползет по полу, надеясь, что в этом движении есть какой-то шифр, послание с «той стороны».

Джордж перестал есть. Желудок сначала ныл, потом горел, а теперь затих, смирившись с медленным угасанием. Его тело стало легким, почти прозрачным. Он чувствовал, как кости проступают сквозь кожу, как его суставы становятся острыми, как углы старого гроба.

Однажды он нашел в кармане мантии недоеденную лакричную палочку. Это была палочка Фреда — на ней остались следы его зубов. Джордж долго держал её в руках, а потом… он не съел её. Он просто прижал её к своим губам и сидел так до рассвета, пытаясь уловить молекулы чужого дыхания.

Депрессия не была черной ямой. Она была серым туманом, который медленно заполнял его легкие вместо кислорода. Джордж чувствовал, как его мысли становятся вязкими, как патока. Он забывал слова. Он забывал, как ходить. Весь его мир сузился до размеров одной комнаты, одного кресла и одного невыносимого отсутствия.

— Фред… — его голос был сухим шелестом опавшей листвы. — Я почти готов.

Он видел, как на его руках проступают синие вены, похожие на реки на карте, ведущей в никуда. Он чувствовал, как его сердце бьется всё реже, всё ленивее, словно оно тоже устало стучать для одного человека.

Джордж закрыл глаза. Ему привиделось, что Фред сидит на краю кровати. Он не улыбался. Он просто смотрел на брата своими печальными, призрачными глазами, и в этом взгляде было всё: и прощение, и бесконечная скорбь по тому, кто решил уйти следом.

В комнате пахло старой бумагой и забвением. Джордж медленно сполз с кресла на пол, туда, где пыль была самой густой. Он свернулся калачиком, подтянув колени к подбородку — так, как они лежали в утробе матери.

В ту ночь в Косом переулке было очень тихо. Луна, бледная и холодная, заглядывала в окно магазина, где среди замерших чудес медленно умирал последний из великих шутников. Он не оставил записки. Он не прощался. Он просто выключил свет внутри себя, надеясь, что в той, абсолютной темноте он наконец-то нащупает руку, которую потерял в битве.

Джордж Уизли не покончил с собой. Он просто перестал существовать, позволяя пустоте забрать то, что Фред не успел взять с собой.