Покрывало невесты (гет)

На площади было не то что яблоку — волоску негде упасть, выпавший поутру снег истоптали напрочь. Толпа напирала, давила, колыхалась так, что двойной ряд стражи с ружьями едва сдерживал ее. В толпе хватало переодетых солдат с пистолетами наготове, и на крышах домов вокруг площади залегли стрелки: оставшиеся на свободе разбойники запросто могли явиться освобождать своего предводителя.

Тиада стояла здесь же, в толпе. И ждала.

Ждала не разбойника, отъявленного злодея, каким он был для правителя и его присных. И не заступника, борца с иноземным гнетом, как думали о нем в народе. Ждала мужчину, который давно поселился в ее сердце, сам того не ведая.

Сирота, последняя из древнего и знатного рода Ораана, Тиада росла у тетки. У той хватало своих детей, племянников и прочих родичей — среди них она и встретила его, Фартея Эрреле, тоже сироту и последнего в своем доме, только давно разорившемся. Они подружились, но со временем для Тиады все изменилось. А для него… Она не знала.

Толпа заволновалась. Теснее сомкнулись ряды стражи. Из старинного замка-крепости, резиденции правителя, потянулось шествие.

С тех пор, как весть о поимке знаменитого разбойника Эрреле облетела столицу и окрестности, Тиада не находила себе места. Позабыв о родовой гордости — или вооружившись ею, — она пошла к правителю молить о милости, сперва с теткой, потом одна. Все было тщетно — правитель, на деле посаженная блистательной Хаизской империей на трон Габбеи кукла, которую недолго заменить, на сей раз не решился нарушить имперские повеления, хотя, бывало, нарушал их, когда это сулило ему выгоду.

В последний раз она приходила вчера. Ее выгнали вон, едва выслушав.

Тиада приподнялась на цыпочки, вытянула шею. Перед глазами все плыло: лица людей, хмурый серый день, лениво летящие с неба снежинки. И мелькало другое — зеленые холмы, перестук копыт, рука в руке и улыбка, учтивая, но холодная.

Тогда она верила, что сможет однажды прогнать этот холод.

Прошли трубачи, малиновые от натуги, откидные рукава их одеяний свисали чуть ли не до колен. Потянулись солдаты, чиновники, священник с кротким лицом — видно, сам сочувствует осужденному. На одной крыше, другой кто-то шевельнулся, тускло сверкнул металл. Сердце забилось бешено, дыхание замерло, и сделалось больно в горле.

Тиада увидела его.

Когда они виделись в последний раз лицом к лицу? Она уже не помнила. Помнила только слухи: ушел к разбойникам, возглавил их, разорил имение, ограбил караван, освободил захваченных пленников, перебил один отряд, другой, сжег деревню, замучил имперских посланцев… Тиада не знала, насколько эти слухи правдивы, она просто верила в него и твердила, как в детстве: «У него доброе сердце… Он не может творить зло ради зла…» И молилась украдкой, чтобы его не убили и не схватили. Напрасно.

Фартей шел медленно — в цепях, окровавленная рубаха клочьями, черные волосы спутаны. Говорили, что его пытали в тюрьме, чтобы он выдал своих сообщников. Говорили, что он не выдал никого. Тиада вся вытянулась, не сводя с него глаз, лишь запахнула плащ и надвинула ниже капюшон, чтобы не было видно ее наряда.

Женщины в толпе рыдали в голос, как ни пыталась стража угомонить их. Мужчины молчали. Фартей шел, а Тиада смотрела на него и ждала. О чем он думал сейчас, что видел, что вспоминал, о чем сожалел? Она не знала. Одна была дума: «Я спасу тебя — и будь что будет…»

Фартей поднялся на помост, гремя цепями. Ветер шевельнул петлю, огонь в жаровне, где кипела смола. Упали одно за другим суровые слова: «разбойник», «за бесчисленные злодеяния», «не желающий раскаиваться», «отсечь руки и ноги, а затем повесить». Прозвучала последняя молитва. Палач кивнул двум своим помощникам.

— Он мой!

Толпа расступилась — будто ткань рассекли острым ножом. Вмиг остались позади истертые каменные ступени. Тиада скинула плащ, под которым прятался бело-красный габбейский наряд невесты, и набросила Фартею на голову тяжелое покрывало.

Крики людей оглушили ее, звенящие, радостные. Чиновник попятился, священник кивнул — кому лучше знать исконные обычаи? Стража уже не могла сдержать толпу, и правитель в своей ложе нехотя махнул платком.

Тиада едва ощутила, как священник соединил ее руку с твердой, озябшей рукой Фартея, едва слышала слова молитвы при обручении. Ее вдруг пронзило холодом, и она подняла взор на своего спасенного жениха: ее покрывало жалко свисало с его плеча, а светлые глаза были полны стыда и тоски.

Не глядя на нее, Фартей шепнул что-то, похожее на имя. Женское имя?

Больше он не сказал ни слова. Молча сошел, освобожденный от цепей, вслед за Тиадой, молча позволил накинуть плащ себе на плечи. И лишь тогда она поняла, что душа его вовек останется для нее тайной — темной, горькой и страшной.