Мы всегда здесь (джен)

«Жизни, этого светлого дара, человеческая душа, обуреваемая муками и страстями, не успевает осмыслить перед тем, как вернуться… вернуться во тьму…»

Записать, немедленно! Вот это ослепительное, что пришло ему в голову на пустой тёмной февральской дороге, освещённой лишь фарами его старенького «опеля», взятого только что с СТО-шки.

Платонов затормозил у заросшей заиндевелым сухим бурьяном обочины. Просёлочная дорога была пуста. С неба одна за другой срывались снежинки, сверкая в свете фар, предвещая настоящий снегопад к ночи. Может быть, даже буран. Но ему вдруг стало жарко от восторга, как много раз бывало за годы его писательского труда, писательского амока, когда какой-то долго и безуспешно отыскиваемый образ вдруг сам собой вспыхивал в мозгу, будто ниспосланный неведомой силой. Провидением. Про-видением.

Из крохотной искорки, ниспосланного зерна, могла вспыхнуть, прорасти новая идея вынашиваемой им книги.

Он торопливо полез во внутренний карман куртки за блокнотом и ручкой. Заметки можно было делать и в новеньком смартфоне, внучка не раз терпеливо показывала ему, как набрать текст на странице, желтовато-белой, словно бумажный лист. Но нет, в виртуальном блокноте всё было не так, всё чуждое, непривычное, неправильное, распугивающее нужные слова.

Он сосредоточенно набрасывал на листке то ослепительное, что внезапно озарило его посреди мёрзлой дороги, когда в боковое стекло «опеля» кто-то постучал.

Он вздрогнул от неожиданности, сердце бухнуло в груди. Вскинул глаза от блокнота растерянно и сердито — кто ещё там? Он не слышал, чтобы подъезжала машина. Не из стылого же февральского леса они вышли, в самом-то деле, эти двое парней лет двадцати на вид, в распахнутых тёмных куртках, с непокрытыми головами!

Один — типичный русак, ладный, сероглазый и курносый, светлые волосы пострижены ёжиком, но уже успели отрасти. Второй — чуть повыше ростом, худой, носатый, чернявый и смуглый, с пронзительным острым взглядом из-под упавших на лоб воронёных прядей, взъерошенных ветром.

Платонов машинально нажал на кнопку, стекло поехало вниз — совсем на чуть-чуть, но этого бы хватило, чтобы брызнуть в открывшуюся щель из газового баллончика, осознал он вдруг. Дурак, вот же старый дурак! Сердце снова глухо стукнуло о рёбра. Но он не успел вновь поднять стекло, потому что светловолосый быстро, напряжённо и страшно сказал:

— Александр Александрович, у вас в машине взрывное устройство. Мы не успели перехватить вас на СТО. Повезло, что вы остановились. Вылезайте скорее, мы вас заберём. Пожалуйста. Пожалуйста, поверьте.

И Платонов действительно сразу поверил, глядя в его серые тревожные глаза. Поверил, и у него подвело живот и похолодели руки, как не раз бывало раньше в минуты надвинувшейся опасности — в Чечне ли, в Афгане, Анголе или Сирии, откуда он привозил в голове и в сердце свои будущие книги. Тогда смерть свистела рядом, как мгновения в знаменитой песне, — пулями свистела, осколками. Адреналин хлынул в кровь горячо и густо, ударил в загудевшие колоколом виски.

«Не загнуться бы от инсульта», — подумал Платонов, криво усмехнувшись одеревеневшими губами.

— Я ведь уже старый, — пробормотал он, распахивая дверцу, и сильные молодые руки тотчас его подхватили, почти поволокли прочь, в сторону от «опеля», к смутно белеющей во мраке большой машине, кажется, «газели». — И я же просто писатель. Зачем? Кому это понадобилось?

«Новая книга», — внезапно подумал он и вздрогнул.

— Значит, не «просто», — сурово ответил светловолосый, что тащил его, а второй, чернявый, перебил:

— Давай гляну, чего там у него в машине. Я же сапёр, забыл?

— Помню. В войну, — отрывисто бросил первый. — Нет, нахрен. Гоним отсюда. А эта пакость пускай сработает, пока никого нету. Потом ведь возвращаться всё равно.

«В войну?» — растерянно повторил про себя Платонов. Война могла быть любой из тех, что он только что вспоминал, но он всей кожей, всем своим обострившимся чутьём ощутил, что парень говорил именно о той войне. О Великой.

Но такого не может быть! Им же едва за двадцать! Как модно стало говорить, миллениалы. Или зуммеры? Бумеры? Он забыл.

Машина, белевшая в полумраке, действительно была «газелью». Она показалась Платонову очень большой и какой-то… уютной, что ли. Он рассеянно удивился, увидев номер: Е444КА. А буква «П» была старательно выведена краской прямо перед номером. Получалось: ПЕЧКА. Господи помилуй, какая ещё печка? С ума он сходит, что ли?

— Ко мне домой поедем? — спросил он, очнувшись. — У меня дом недалеко, в посёлке.

Забрав «опель» из ремонта, Платонов направлялся как раз в свой загородный дом. Его он предпочитал квартире, в которой остались жена Вера и две дочки, Настя и Таня. За городом ему писалось куда легче — в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием огня в камине да скрипом половиц под ногами: он всегда расхаживал туда-сюда, когда что-то обдумывал.

— Там тоже что угодно может быть, в доме вашем, — без обиняков отозвался светловолосый. Распахнул дверцу и почти впихнул Платонова внутрь, на переднее сиденье «газели», где было очень тепло и пахло почему-то свежими стружками. — Нет уж, вы с нами. Мы потом сюда вернёмся.

Он отошёл в сторону, озабоченно оглядываясь на сиротливо приткнувшийся у обочины «опель».

— Ничего не понимаю. Как же это? С вами? Но куда? — забормотал Платонов, окончательно теряясь. — Вы из органов? — осенило его.

В голове всплыло только это слово, малопонятное сейчас молодым.

Светловолосый, помедлив, кивнул и как-то незаметно очутился за рулём. А чернявый ловко передвинул Платонова на среднее сиденье, устроился рядом, поверх его плеча глянув на водителя с нетерпеливым:

— А давай я его… убаюкаю, а? Проще же будет.

— Не надо, — выдохнул Платонов, внезапно сообразив, что подразумевает чернявый под «убаюкаю». Они хотели отключить его, чтобы он не мешал им делать то, ради чего они здесь появились. Не мешал им спасать его. Но как? И почему он так вот сразу поверил им?

— Скоро рванёт, — выпалил чернявый, захлопнув дверцу. — Вовремя мы вас вытащили.

Его усмешка вышла кривоватой, но во взгляде светился тот яростный азарт, который Платонову так часто доводилось видеть прежде — в глазах людей, отправляющихся в бой.

— «Мы» — это кто? — быстро спросил он, не надеясь, что ему ответят. Но чернявый легко отозвался:

— Я Ворон Воронович. А это, — он мотнул головой в сторону парня за рулём, — Емеля. Только без щуки, — и он весело прыснул, а названный Емелей скосил на него недовольный взгляд, бормотнул что-то вроде «балалай» и завёл мотор.

Платонов привык, что русский автопром разогревается долго, но двигатель «газели» взрычал, и она мгновенно взяла с места так, что заложило уши, как в самолёте. Машина, кажется, почти оторвалась от земли — и Платонов, вжатый в сиденье, вдруг понял, что да, действительно оторвалась, когда услышал, как глухо ахнул взрыв. «Газель» содрогнулась. И, дёрнувшись мимо чернявого, прильнувшего к стеклу, Платонов увидел ослепительную белую вспышку… внизу, в темноте. Внизу! Среди чёрных вершин устремлённых в небо ёлок!

— Господи, — прошептал он.

— Не думайте об этом, — мягко посоветовал парень за рулём — Емеля — и покосился на чернявого. — Слышь, сапёр. Как по-твоему, взрыватель на повышение скорости был установлен или на время?

— Следствие покажет, — бесшабашно ухмыльнулся Ворон. — Главное, что не на тормоз. Не пугай деда.

— Он не из пугливых, — хмыкнул Емеля, и Платонов вдруг страшно возгордился, сообразив, что это — про него! Что это он не из пугливых! Возгордился и решился спросить:

— Но как вы узнали, что со мной… такое вот?

Отчего-то ему показалось сейчас очень важным понять именно это, а не то, куда именно они едут и даже не едут — летят.

— Так я ж им передала, — прозвучал вдруг позади них певучий и насмешливый женский голос, и Платонов вздрогнул, ошеломлённо покосившись через плечо. Вздрогнули и оба его спасителя, порывисто обернувшись.

Молодая женщина, настоящая красавица, синеокая и черноволосая, безмятежно полулежала на сиденьях за их спинами, перебирая в тонких пальцах какое-то бисерное рукоделие. Нос с горбинкой, брови вразлёт, на румяных губах играет торжествующая улыбка. Платонова снова пробила дрожь при взгляде на эту улыбку. Ворон рядом с ним явственно напрягся, а Емеля длинно выдохнул, с беспокойством переведя взгляд на Платонова.

— Благодарствуем ещё раз, Марусь, — хрипло вымолвил он, — но сейчас всё-таки уходи.

Названная Марусей коротко рассмеялась и потянулась всем своим по-змеиному гибким телом, роняя рукоделие:

— Благодарствует он. Должен будешь, Емельян Батькович, так-то.

Она на миг посмотрела прямо в глаза онемевшему Платонову — а тот вдруг ясно увидел костяной череп прямо под её прекрасным лицом, череп с пустыми глазницами, в которых пылал нестерпимо синий свет. Он попытался вскинуть непослушную руку, заслоняясь от этого света, но тут раздался ещё один мелодичный смешок, и женщина исчезла. Только на заднем сиденье осталось лежать бисерное яркое шитьё. Ворон, беззвучно и яростно пошевелив губами, перегнулся назад, схватил его и вышвырнул в окно, покрутив ручку, чтобы опустить стекло.

— Кто это? — проговорил Платонов, боясь произнести пришедшее на ум слово вслух.

— Марья Моревна. Морана, — бесцветным голосом отозвался Емеля, а Ворон буднично добавил:

— Смерть.

— Марья Моревна, прекрасная королевна, — вспомнил Платонов, невольно зажав между коленями оледеневшие кисти рук. Сердце вновь захолонуло — не оттого, что его «опель» растворился в гибельном пламени, а при воспоминании о ясном синем взоре исчезнувшей женщины. Как поверить в это невозможное, немыслимое?

«…Жизни, этого светлого дара, человеческая душа, обуреваемая муками и страстями, не успевает осмыслить…»

Ладони сжались в кулаки. Он с силой ударил себя по коленям, и Ворон крепко ухватил его за запястье горячими пальцами, с досадой процедив:

— Говорил же, дай убаюкаю.

— Это не сон, Александр Александрович, — с тревогой вымолвил Емеля, обернувшись к ним. — Но для вас и правда было бы лучше уснуть. Мы вас вернём туда к утру, пока вашу машину найдут… а вы всё забудете.

Платонов неистово затряс очугуневшей головой.

— Марья Моревна, Ворон Воронович, Емеля, щука… — взахлёб пробормотал он и внезапно вспомнил ещё одно: — Печка!

— Ага, — со вздохом подтвердил Емеля, блеснув глазами, а Ворон по-разбойничьи прищурился:

— Мы всегда здесь, чистые и нечистые.

— Нечистые? — медленно повторил Платонов, и парень весело уточнил:

— Ну я вот — нечистый, а этот, — он указал на Емелю подбородком, — он у нас чистенький. Но когда нужно, мы берёмся за одно дело — все.

— Сапёр. В войну, — так же медленно произнес Платонов, и Ворон тряхнул головой:

— Ну. А этот вот, — он снова указал подбородком на Емелю, — танки в Сибири клепал с Левшой. А Васька, Василиса то есть, в медсанбате врачевала. А Черномор с ребятами партизанил. А Кощей, навий царь, в КБ работал. То есть…

— В конструкторском бюро, — определил Платонов.

На душе у него вдруг стало так легко, как не было, наверное, с самого детства, когда он выходил к речному плёсу, увязая босыми пятками в сыром песке, а стрижи с пронзительными криками чертили крыльями небо над его головой.

Емеля всё смотрел на него, тревожно сдвинув брови.

— Вы всегда здесь, — повторил Платонов слова Ворона. — Не надо меня усыплять. Я хочу всё видеть, пока есть возможность. Вы же понимаете, что я никому не расскажу, если не хочу прослыть сумасшедшим, — он через силу улыбнулся. — Я ведь просто пишу… новую книгу. А вы — скажите же, что намерены делать.

В лобовом стекле Печки сияли не дорожные огни — звёзды, близко-близко. Целая россыпь звёзд. Он сглотнул, в горле пересохло.

— Ну, — рассудительно сказал Емеля, — переждём до рассвета в одном месте, — теперь его губы тронула улыбка. — А поутру вернёмся обратно да подождём, пока проедет кто. Сядете у своей машины, костерок мы вам разведём. Нас никто не увидит, пока сами не покажемся, не волнуйтесь. Дождётесь милицейских, придумаете, что сказать. Вы ж писатель.

Ворон хмыкнул, а Платонов нетерпеливо кивнул. Он успел выхватить из этого обстоятельного рассказа самое главное.

— Мы переждём, — повторил он дрогнувшим голосом. — Где?

И правда, где было это «место», куда нужно было лететь среди звёзд? То, откуда они все приходили?

— Сейчас увидите, — весело отозвался Емеля, поворачивая руль, и сердце, как и все внутренности Платонова, подкатило к горлу. Он понял — вот она, посадка.

Мотор смолк, и Ворон подёргал дверцу «газели».

— Опять заедает, — сварливо пробурчал он. — А ведь Кощей тебе, помнится, «фольксваген» предлагал.

Емеля пропустил его слова мимо ушей.

Дверца наконец распахнулась, и Платонов неловко полез наружу, споткнувшись на ступеньке. Ворон, успевший спрыгнуть, поймал его за локоть.

Было темно, но пахло солью и йодом, а волны с мерным шумом накатывали на гальку. Невозможно было ошибиться — Печка стояла у моря, у самой полосы прибоя, и луна рассыпала с небес свой мерцающий свет. В этом свете стал ясно различим плавный изгиб берега.

Емеля и Ворон молча смотрели на Платонова. Ворон усмехался уже знакомой кривоватой усмешкой, Емеля улыбался легко и открыто. Оба словно чего-то ждали.

Платонов отвернулся от моря, глянул назад — и втянул в себя ставший вдруг горячим воздух.

Неподалеку высилось громадное дерево. Таких огромных деревьев Платонову ещё не приходилось видеть — ни в одном из своих путешествий. Величавый дуб-богатырь, чья шелестевшая резными листьями крона уходила в зенит.

Платонов зачарованно запрокинул голову, шагнул к дубу раз и ещё раз, спотыкаясь о проступавшие корни. Наконец его ладони уткнулись в гладкую кору, тёплую, будто нагретую солнцем.

Что-то звякнуло под пальцами, и он ощупал прохладный металл. Кольцо. Тускло светившееся кольцо было звеном длинной цепи, опоясывавшей ствол.

Что такое?

В ушах у Платонова зазвенело. Он рывком обернулся, безмолвно уставившись на своих спутников.

Емеля кивнул, отвечая на его немой вопрос, и просто сказал:

— Лукоморье.