Это всё Тео (гет)

Примерно +15 или +20 лет от финального эпизода.

Хлопает входная дверь. По старому ламинату стучат Ольгины каблуки, шуршит снимаемое пальто, стукает дверца шкафа в прихожей — там лежат шарфы и шапки.

Ольга заходит в старую столовую — комнату, по-прежнему служащую общей для семьи. Из кресла-качалки под включённым торшером, демонстративно опустив газету, на неё внимательно — и вопросительно — смотрит Кривич. Ольга устало бросает на диван сумку.

— Ушёл? — как она ни старается, голос ломается на этом слове.

— Ушёл, — кивает Кривич, подтверждающе поджимает губы, смежает веки. — С вещами.

Он снова открывает глаза, смотрит, как медленно, будто упрямо останавливая своё падение, Ольга садится на стул и измученно опирается локтями на столешницу.

— Ну и слава богу, — почти шёпотом говорит она и безжизненно упирается взглядом в стену.

Кривич встаёт, деловито достаёт графин со свежей кровью и стакан, наливает больше половины и толкает по столу к Ольге. Она равнодушно опускает взгляд на угощение, но даже взять не пытается.

— Что на этот раз? — интересуется Кривич, усевшись сбоку.

Ольга чуть приоткрывает рот, чтобы ответить, однако мысли и реальность никак не поддаются, не формируются в слова.

— Да ничего, — произносит она, помедлив. — Ничего, всё то же самое, — Ольга ведёт пальцем по краю стакана, будто пытаясь вызвать у него плачущий музыкальный стон.

— Ну как так-то, столько лет — всё чего, а теперь — и ничего?! — возмущается Кривич.

Ольга осуждающе скашивает на него взгляд.

— Не надо меня допрашивать. Жанчика же своего уже допросили небось.

— А то я от него слова в простоте добился! — горько признаётся ей Кривич.

Она чуть заметно поднимает уголок губ в усмешке и наконец-то берёт стакан в руки.

— Это… — она чуть покачивает рукой, заставляя кровь растечься по стенкам, — …это всё Тео.

Ольга делает мелкий глоток, а потом пару секунд старательно сдерживается, чтобы не выпустить клыки. Кривич молчит, боясь спугнуть её откровенность.

— Он же всегда может сделать всё ровно так, как я хочу, — говорит она и поднимает глаза на Кривича. — Буквально. Что угодно. Он с рождения считывает мои желания — все, самые сокровенные, настоящие, глубинные — те, о которых не всегда догадываюсь я, о которых я не всегда могу сказать словами… — Ольга снова отвлекается, чтобы глотнуть крови. — Сначала это было неожиданно. Потом — ужасно к месту и по делу, — она многозначительно усмехается, — после — мило и приятно… Когда он стал старше, мы стали с ним стараться чётче отделять эти мои желания от реальности, от настоящих, необходимых целей и от его собственных желаний. И хорошо, что мы стали делать это рано: он, не задумываясь, анализирует, кто это, что хочет, как хочет, я или он, и хочу ли я взаправду или просто мелькнула мысль, мелькнула слабость… — Ольга вздыхает и снова касается губами края стакана. — Так и живём все годы — разбирая, кто и что хочет на самом деле и нужно ли осуществлять любое моё желание.

— А когда он был крохой, — продолжает она, — совсем младенчиком, нам было как-то не до того. И меня… Да давай честно: меня это устраивало более чем, меня это радовало. Безумно радовало. Как девочку, которой выдали волшебную палочку. И порой я не замечала, что это — магия Тео или всё-таки я чего-то добилась сама. Так и в тот раз я не заметила. Да и как мне было заметить, как отличить, если… если всё было слишком похоже на правду — на ту самую правду, которую мы с Жаном обыгрывали, обкатывали много-много раз в наших отношениях за почти два века…

Ольга замолкает, разглядывая остатки крови на дне стакана.

— И что же вы там обкатывали? — подаёт голос Кривич, когда пауза затягивается.

— Всё то же самое… — Ольга, чуть вздрогнув, отставляет так и недопитое. — И Тео было так легко подтолкнуть нас друг к другу — ведь этого хотела я. — Она поднимает голову и с горькой улыбкой смотрит Кривичу в лицо. — А что может быть для Тео проще, чем исполнить желание мамочки? Тем более такое, к которому и без того всё шло. Но Тео ведь не знал — тогда точно не знал, — что эти наши хотелки, это наше притяжение… его ведь не хватает надолго, его никогда не хватало надолго. Мы каждый раз очень, слишком быстро начинали скучать друг подле друга, каждый раз — будто под этим притяжением сталкивались, разлетались искрами, осколками, вдребезги… Только теперь у меня был Тео. И Тео чувствовал каждый раз, чего хочу я… А я хотела. Я всегда, всегда, всегда, всегда, всегда… — её голос утихает в ноль, — …я всегда хотела только этого. Одного этого. Не столкнуться, не разлететься, не разорваться на тысячу маленьких оленек и жанчиков, а… остаться вместе, замереть, застыть в этом моменте притяжения, тонком, чувствительном, хрупком… Тео и помогал — удерживал это сраное равновесие между нами…

Ольга рассеянно сжимает опустевший стакан.

— И когда третьего дня мы снова поскандалили… Когда он хлопнул дверью… А следом пришёл из колледжа Тео… И как-то так спросил меня… Спросил… — Ольгины глаза вдруг испуганно, ошарашенно округляются, когда она смотрит на Кривича. — Он в этот раз меня спросил… И я… я посмотрела в глаза своему мальчику и… и вдруг поняла. Это же по-прежнему единственное, чего я хочу. Единственное. Но… но в этот раз, — её голос опять падает до шёпота, — я сказала «нет». Я. Сказала. Тео. Нет. Не Жану — что Жан, Жан снова улетел… Оттолкнулся и улетел… И Тео мог бы его удержать — для меня, но я сказала «нет»...

— Потому что, — Ольга вдруг, всхлипнув, резким движением вытирает тыльной стороной ладони нос, — мне этого не нужно, на самом деле. Я хочу же, чтобы это было взаправду, а не ворожба, — она коротко горько смеётся. — Как там у людей? «Моя жена ведьма»? «Моя жена меня приворожила»? Вот и я Жана — приворожила. Стыдно сказать — ребёнком привязала!

Она снова смеётся, и её смех мешается с короткими рваными рыданиями. Кривич снова подливает ей крови, и Ольга залпом выпивает стакан до дна.

— Я, — повторяет она тихо, — хочу.

— А Жанываныч хочет всё и сразу, — продолжает Ольга, хотя голос уже постоянно прерывается. — И независимо фланировать среди своих девочек, и чтобы я его дома привечала каждый раз, когда ему вздумается вернуться. Но это не то, — она вскидывает свободную руку, убирает упавшие на лоб завитые пряди, — это всё не то. Я не хочу, чтобы он прибегал, как блудливый щенок в родную будку, убеждался, что миску всё ещё никто не украл, и убегал снова. Ему нужно всё и нужны все — а мне нужен один он. Я не хочу делить его ни с кем, ни на какие части. Мне мало. Мало. Мало его, понимаешь?

— Ну так а он тебя с кем только не делил! — неловко и с каплей лицемерия, каплей попытки бесполезного убеждения восклицает Кривич.

— Нет! — порывисто восклицает Ольга. — Это он делит себя между всеми и мной, и мне — уж что останется. Со мной, — она выделяет голосом, — со мной каждый раз всё было всерьёз. И с Серёжей было всерьёз, даже когда Серёжа вернулся, и с… — она вовремя останавливается, чуть повернув голову к Кривичу. — Это всегда, всегда было всерьёз. И Жан это знал. И смирялся, и… понимал. Знал, что это моё «всерьёз» всё равно закончится, и я целиком достанусь ему. А что достаётся мне?.. Куски, ошмётки Жанываныча, которые он как-то случайно не растряс, донёс до дома, сохранил, приберёг для… Да я и не знаю, для чего он себя берёг и нёс ко мне каждый раз — ему же и не со мной хорошо, а мне не с ним… никак.