Стригой (джен)

— Сегодня будем ночевать как знатные бояре, — объявил Мэрджелату, и Заячья Губа ухмыльнулся. Обычно «ночлег по-боярски» означал сарай с целой крышей, сухое сено и обязательно — кувшин хорошего вина. Но Мэрджелату продолжал: — Здесь неподалёку держит постоялый двор мой добрый приятель, звать его Дорин.

— Не слыхал о таком, — заметил Заячья Губа.

— Он человек тихий, занимается своим делом и никому не мешает. Как-то на него с женой напали разбойники, а я помог отбиться. Флорика, жена его, как раз на сносях была. С тех пор он всегда для меня уголок находит.

Заячья Губа одобрительно кивнул. Он и на траве спал не хуже, чем на перинах, но кто же откажется от ночлега в тепле и уюте?

— И далеко этот постоялый двор?

Мэрджелату прищурился. Они ехали через лес, и лучи солнца, неспешно опускающегося за верхушки деревьев, расцвечивали озорным золотом траву и листья лип и дубов.

— Да нет, я думаю, еще… Э, Зайчик, ты что это?

Конь под Заячьей Губой внезапно присел на задние ноги и тревожно заржал.

— Я-то ничего, а вот с коньком что?!

Мэрджелату расхохотался.

— Это я впервые вижу — чтобы тебя лошади не слушались!

Конь отступил в сторону и только после этого двинулся вперед. Заячья Губа свесился с седла, вглядываясь в траву.

— Тут змеи, часом, не водятся?

— Никогда не слыхал, — Мэрджелату покачал головой. — Ладно, давай-ка поторапливаться. Устал, должно быть, твой конек, да и нам пора отдыхать.

* * *

Уже сгущались сумерки, когда оба путника выехали из леса. Дорога пару раз вильнула среди холмов и вывела их, наконец, к постоялому двору. Заячья Губа добродушно ухмыльнулся при виде просевшей кое-где ограды и проплешин в черепичной крыше. Рассмешила его не бедность убранства, а мысль, что по его меркам местечко и в самом деле было барское. То ли дело Мэрджелату! Тот мог сколько угодно ночевать в лесах и заброшенных сараях, спать, положив под голову камень, и укрываться полой потрепанного плаща — аристократической крови все равно не скроешь. Так краденого племенного жеребца можно сколько угодно изгваздать — порода выпрет из-под любой корки грязи.

Однако, странное дело — обычно непривередливый Мэрджелату хмурился, обводя взглядом обветшалую ограду и прохудившуюся крышу.

— Что-то неладно, — буркнул он. — Обычно у Дорина метла и та волосок к волоску причесана. Не захворал ли?

Будто в ответ на эти слова дверь дома распахнулась и на пороге возник широко улыбающийся коренастый мужчина лет тридцати.

— Мэрджелату! — радостно завопил он. — Мэрджелату и… Как звать, не знаю, но раз друг Мэрджелату, то и мой, значит, тоже!

— Заячьей Губой его зови, — отрекомендовал друга Мэрджелату. — Зайчик, это Дорин, человек, у которого можно отведать самое отменное рагу отсюда и до Бухареста.

Дорин подошел к спешившимся гостям и принял поводья.

— Для тебя не только рагу, но и самое лучшее вино сыщется. Проходите в дом, а я о лошадях позабочусь.

— А конюх твой где? — спросил Мэрджелату.

Улыбка на лице Дорина померкла.

— Уволился, — бросил он и торопливо отошел в сторону, уводя лошадей.

Мэрджелату и Заячья Губа поднялись по ступенькам, пересекли веранду и вошли в дом.

Не сказать, чтобы народу было густо. За самым большим столом в середине зала восседало двое. Тучный господин с пышными бакенбардами и щуплая дама с бесцветными волосами. Разодета она была так, будто сидела не в трактире, а в театральной ложе, причем рассчитывая, что смотреть будут больше на нее, чем на сцену. Дама уставилась на новых гостей с откровенной брезгливостью, и у ее спутника немедленно сделался виноватый вид.

— Мэрджелату!

Гости обернулись. На пороге кухни появилась румяная молодая женщина. За ее юбку цеплялась кудрявая девчушка лет трех-четырех, и, судя по выступающему животу, вскорости ожидалось еще одно дите.

— Флорика! — улыбнулся Мэрджелату. — И маленькая Илинка! Что, Илинка, кого ждешь — сестру или братика?

Девочка спрятала голову под передник матери и, широко улыбаясь, украдкой выглянула из своего укрытия. Флорика засмеялась.

— Кого она ждет, не знаю, а Дорин требует на этот раз мальчишку. Мэрджелату, вы садитесь за стол, я сейчас угощение подам.

Не дожидаясь ответа, она вместе с Илинкой скрылась в кухне. Мэрджелату и Заячья Губа обернулись. Дама за столом развернулась к своему спутнику и произнесла достаточно громко, чтобы ее услышали все присутствующие:

— Я думала, что это приличное место.

Тучный господин в замешательстве уставился в свою тарелку.

Мэрджелату показал глазами на дверь.

— Пойдем-ка, Зайчик. На веранде сядем.

Заячья Губа с готовностью кивнул.

Они вышли на веранду и сели за стол. Сумерки сгущались на глазах. В небе замерцала, словно моргая спросонок, первая звезда.

— Эй!

От конюшни к дому спешил Дорин. Его широкое добродушное лицо казалось встревоженным.

— Что это вы здесь? В дом ступайте!

— Да мы здесь поедим, — отозвался Мэрджелату.

Заячья Губа согласно кивнул. Дорин взбежал на крыльцо.

— В дом идите, — повторил он. — Мэрджелату, как друга прошу!

Мэрджелату и Заячья Губа переглянулись. Дорин оперся руками о стол.

— Что, эта пигалица что-то нашипела? Да бросьте вы, не слушайте ее! Это господин Петреску, торговец, с женой путешествует. Супружница-то, Руксандра, — прачка бывшая, потому так и гоношится. Не бог весть какая знать, чтобы от них за дверьми прятаться.

— Брось, Дорин. Нам просто охота воздухом подышать. Вон вечер славный какой.

— Да в том-то и дело, что вечер. — Дорин выпрямился и с отчаянием запустил пятерню в густую шевелюру. — Нельзя тут у нас в темноте снаружи оставаться!

— Лихие люди промышляют? — осведомился Мэрджелату, и Заячья Губа едва заметно улыбнулся, уловив в его голосе иронические нотки.

— Если б люди, — вымолвил Дорин и с тоской посмотрел на небо, в котором меркли последние отблески заката. — Нелюдь, стригой в наших краях завелся!

* * *

В небольшой кухне было куда оживленней и уютней, чем в тускло освещенном зале, где уединилась чета Петреску. Маленькую Илинку сморил сон, и отец на руках перенес ее в каморку без окон, где стоял топчан, покрытый лоскутным одеялом. Все остальные сидели за столом, освещаемым и лампой, и пламенем из очага. Помимо хозяев и Мэрджелату с Заячьей Губой здесь были пышнотелая черноволосая помощница Флорики и кучер путешествующих господ. Но трапезу, увы, сопровождал невеселый разговор.

— И досадно — непонятно, за что нам эта напасть досталась, — говорил Дорин, обхватив себя за плечи, хотя уж где-где, а на натопленной кухне жаловаться на холод не приходилось. — Жил этот колдун в отдаленной деревне, мы о нем толком и не слыхивали. Хотя, сказывали, крови он людям и при жизни немало попортил. И вот настал его час помирать. И что ж вы думаете? Пообещал он, что и после смерти о себе напомнит. Те, кто это услышал, мигом новость по деревне разнесли. Всем, понятно, не по себе сделалось. И тут принесла нелегкая в наши края молодчиков из самой Праги! Ну, по крайней мере, они сами сказали, что оттуда. У нас тут остановились, чтоб им ни дна ни покрышки.

Мэрджелату, Заячья Губа и кучер уставились на него с недоумением. Дорин вздохнул и продолжил:

— И сюда же завернул перекусить один из крестьян, земляков того колдуна. Он как раз к родне своей за лес ехал. Он и пожаловался: так, мол, и так, даже после смерти нас в покое оставить не хочет. Эти двое напустили на себя важный вид, заявили, что дело серьезное, но они знают, как с такой нежитью управляться: они, мол, уже с два десятка вампиров прикончили, а у себя в Праге даже какого-то голяма одолели.

— Голема? — уточнил Мэрджелату.

Дорин пожал плечами.

— Ну, может, голема. Кто его знает. Я про такого раньше не слыхивал. Тот крестьянин как узнал, что тут заправские бойцы с нежитью гостят, так сразу к ним подсел, попросил их от напасти избавить. Те давай ломаться: им, мол, в Бухарест надо спешить, там их знатный какой-то господин на подмогу ждет, а тут крюк такой делать… Ну, крестьянин поездку к родне отложил, вернулся к себе в деревню. И явилось оттуда целое посольство: деньжат всем миром наскребли, кто-то бочонок меда пожертвовал, кто-то с дюжину яиц… Словом, сторговались они с теми путниками, и те согласились поехать к ним в деревню и с колдуном этим разобраться…

Дорин умолк, облизнул пересохшие губы и налил себе браги в стакан.

— И как? — спросил Заячья Губа. — Разобрались?

Дорин кивнул, глотнул браги и откашлялся.

— Разобрались, — сказал он. — Если можно так сказать. Едва колдун помер, забрали они гроб с его телом да увезли сюда, в лес. От той деревни далеко, ничего не скажешь. Зато по нашему краю теперь, что ни ночь, стригой шляется.

Заячья Губа покачал головой.

— Там дел-то всего было — в гробу колом проткнуть. Или хоть положить вниз лицом. Или голову отрезать и подальше убрать. Да полно способов, как от нежити избавиться, неужели в той деревне сами справиться не могли?

— Могли, конечно, — с безнадежным видом сказал Дорин. — Но, видишь, как, поверили тем болтунам, что они лучше все обтяпать сумеют. А нам теперь жизни нет. Нескольких путников стригой ночами на дороге заел. С теми-то мы уж сами справились: колья вон, наготове лежат.

И он кивком указал на связку небольших, но остро заточенных кольев, лежащую на подоконнике.

— С тех пор дела у нас под гору пошли, — с грустью молвила Флорика.

Дорин накрыл ладонью ее руку.

— И не говори. Народу все меньше останавливается: боятся люди этой дорогой ездить. Штефанел, конюх, уволился: платить нечем стало. Спасибо вон Каталина с нами, без нее пропали бы.

Черноволосая Каталина хмуро покосилась на хозяина. Мэрджелату смекнул, что конюх уволился неспроста: его заработок достался этой неприветливой особе. Раз посетителей мало, то с немногочисленными лошадьми Дорин и сам управится, а вот кто стирать да стряпать станет, когда Флорике настанет время рожать?

В зале послышалась возня, застучали отодвигаемые стулья. Потом заскрипели ступеньки, зазвенел металл: чета Петреску поднималась в свои покои, причем Руксандра бряцала украшениями, как боевая лошадь — сбруей.

— Наше счастье, стригой скотину не трогает, — снова заговорил Дорин. — Но уж до людской крови он охоч. Едва смеркается — мы за порог ни ногой. За Илинку больно страшно. Кладем спать в закутке без окон: не ровен час стригой ее обманет, в дом попросится. Без разрешения-то он в дом не ступит.

— Да что ж вы его в могиле в дневное время не уймете? — не выдержал Заячья Губа.

— А где она, та могила? — развел руками Дорин. — Лес большой, весь не перероешь. Тех, кто колдуна зарыл, не спросить — их и след простыл. Приключилось это по весне, с тех пор все травой поросло, а стригой к себе прячется, зелени не тревожа. Нет, не сыскать его!

Воцарившуюся на миг тишину прервал пронзительный женский визг, донесшийся сверху.

* * *

Мэрджелату первым взлетел по ступенькам. За ним спешил Дорин, задержавшийся лишь для того, чтобы выдернуть колышек из связки на подоконнике.

Дверь в комнаты, отведенные Петреску, оказалась не заперта. Ворвавшись внутрь, Мэрджелату увидел супругов, прижавшихся к стене, противоположной окну. Руксандра визжала не переставая. И откуда только в этой сушеной плотвичке столько воздуха бралось! Ее муж, судя по беспомощно разинутому рту, и рад был бы последовать ее примеру, но от страха лишился голоса.

Оба не сводили глаз с распахнутого окна. А там, отчетливо видная в свете керосиновой лампы на столе, мерцала призрачной белизной такая рожа, какую не то что супруги Петреску, но и видавший виды Мэрджелату рад были бы не встречать даже во сне. Самым жутким казался не цвет кожи, не красноватый блеск глаз и даже не острые клыки, выпиравшие из-под губ. Нет, страшнее всего было то, что стригой откровенно и радостно смеялся. Будто понимал, как мало способна сопротивляться насмерть перепуганная жертва, и предвкушал трапезу.

Движение за спиной вывело Мэрджелату из оцепенения. Он схватил за руку Дорина, пытавшегося обойти его.

— Не суйся!

— У меня кол!

— Он быстрее, не успеешь. Это тебе не каплуна на вертел насадить.

— Закройте ставни! — заверещала Руксандра.

— Он только того и ждет, что к нему кто-нибудь приблизится, — процедил Мэрджелату. — Ставни-то наружу распахнуты, надо из дому высунуться.

— Закройте, кому говорю!

— Зачем вы их вообще открыли? — с отчаянием произнес Дорин. — Я же предупреждал…

— Душно было! В этой вашей дыре… А-а, да как вы смеете?! Вы что творите?

Последние слова были адресованы Мэрджелату, который быстрым движением сорвал сразу несколько подвесок с ее колье.

— Жизнь вам спасаю, — буркнул Мэрджелату, запихивая подвески в стволы своего револьвера.

— Бандит! Дикарь! Ворюга!..

Дальнейшие слова были заглушены несколькими выстрелами подряд. Стригой слегка подался назад, ухмылка сменилась раздраженной гримасой.

— Скотина! Грабитель!..

— Заткнитесь, будьте добры, — проворчал Мэрджелату, опуская револьвер. — Серебро у вас фальшивое.

На миг Руксандра умолкла, задохнувшись от ярости, а потом развернулась к мужу и пнула его по голени носком туфли.

— За что?! — заныл тот, нагибаясь и хватаясь за ногу. — Ты же сама просила…

— Я просила такое, чтобы отличить было нельзя, а это что?!

Мэрджелату схватил обоих и выпихнул в коридор.

— Пусть там кудахчут, — сказал он. — Дорин, дай-ка мне этот колышек.

Он протянул руку. Но Дорин медлил и даже спрятал кол за спину.

— Ты что это? — удивился Мэрджелату.

— Может, ну его? — жалобно произнес Дорин. — Сам уберется ближе к рассвету. Я ведь не прощу себе, если с тобой что из-за нас случится.

Мэрджелату едва сдержал невольную улыбку.

— За меня, выходит, боишься, а за себя нет? — хмыкнул он. — А за Флорику? А за Илинку? Давай сюда кол!

Дорин издал тяжелый вздох. Судя по тому, как мерцали глаза Мэрджелату, спорить с ним бесполезно.

И тут снаружи голосисто закричал петух.

Подскочив на месте, Мэрджелату и Дорин уставились на окно. Стригой, цеплявшийся за стену, завертелся, красноватые глаза тревожно вращались. Петушиный крик повторился, и тут упырь не выдержал — метнулся вниз.

Мэрджелату мигом очутился у окна. Захлопывая ставни, он заметил, как белесоватая фигура, по-обезьяньи отталкиваясь передними конечности от земли, несется к ограде.

— Что за диво! — пролепетал Дорин, пока Мэрджелату запирал окно. — Еще и полуночи нет, откуда петух?..

— Не знаю. Я, конечно, велел этим двоим кудахтать, но сомневаюсь, что они поняли меня буквально.

Мэрджелату рывком открыл дверь. Супруги Петреску, съежившиеся в углу, подскочили от неожиданности.

— Окно закрыто, — бросил им Мэрджелату и побежал вниз по лестнице.

На кухне царила паника. Флорика вынесла из закутка разбуженную и капризничающую Илинку и без особого успеха укачивала ее на руках. Каталина стонала и причитала, хватаясь за все места, где, по ее мнению, могло находиться сердце, а кучер совал ей в руки полный браги стакан.

— Где Заячья Губа? — рявкнул Мэрджелату, останавливаясь на пороге.

Откликнулась одна Флорика.

— Из дома выбежал! Сразу, как только вы наверх поднялись. И даже колышка осинового не взял!

Мэрджелату глухо застонал. Он метнулся к подоконнику, схватил один из кольев и кинулся к дверям. Флорика всхлипнула, увидев, как ее муж берет со стола керосиновую лампу и спешит за своим другом.

* * *

Сколько времени Мэрджелату и Дорин бесцельно бродили по дороге, освещая лампой заросли крапивы и шиповника, они и сами не могли бы сказать. Им показалось, что прошла целая вечность, прежде чем в ответ на очередной отчаянный возглас «Заячья Губа!» послышалось невозмутимое:

— Да здесь я, здесь!

Но радоваться было рано. Дорин со своей лампой вертелся вокруг Заячьей Губы и так, и эдак, пока не убедился, что тот отбрасывает тень. И то, когда вся троица вернулась в дом, постарался потихоньку провести его мимо зеркала. И только увидев отражение насмешливых глаз, блестевших из-под спутанных кудрей, наконец успокоился.

Петреску бурно обменивались впечатлениями о постоялом дворе и здешних нравах где-то наверху. Спать, похоже, вообще никто не собирался, кроме маленькой Илинки. Все, чтобы ненароком не разбудить ее, устроились за столом в зале.

— Завтра, думаю, вы ее уже можете в комнате уложить, — заметил Заячья Губа. Он с интересом оглядел блюдо с овощами, оставшееся после трапезы Петреску, и вытащил оттуда морковку.

— Ты что со стригоем сделал? — с показной строгостью спросил Мэрджелату.

Заячья Губа улыбнулся.

— Да так, угомонил его слегка. — Он с удовольствием вгрызся в морковку и добавил с полным ртом: — С такими проще всего управиться, когда они в гробу у себя лежат.

— Да как же ты гроб его нашел? — поразился Дорин. — Неужто выследил?

— Выследишь такого быстрого, да еще среди ночи! Нет, я просто спугнул его, чтобы он в гроб спрятался, а потом пошел туда, где его те пройдохи из Праги зарыли.

— И как ты узнал, где это? — спросил Мэрджелату.

— А помнишь, как моя лошадь в лесу вдруг вперед идти отказалась? Я тогда еще смекнул, что неспроста это, — сказал Заячья Губа. — Ну а раз змей здесь не водится, а стригой есть, стало быть…

* * *

Далеко в лесу стригой, лежащий под сырыми досками, беспомощно шевелил пальцами рук, ерзал, но так и не мог дотянуться до собственной головы, лежащей в ногах его гроба.