Любовь без слов (гет)

Хосок приоткрыл один глаз, сощурился от яркого солнца и сладко потянулся. В груди нарастало чувство восторга: ему никуда не надо, у него нет никаких планов. Он даже на часы не посмотрел. Ему все равно сколько времени.

Здесь, в маленькой швейцарской деревушке, он уже третий день, но только сейчас до него стало доходить, что у него отпуск, что ближайшие две недели он может делать все, что захочет. А если быть точнее, то может не делать того, чего не хочет.

Первые полтора суток он просто спал, добирая часы сна за последние сумасшедшие месяцы. Проснулся он от дозы кортизола, выброшенного заботливым организмом в кровь. Проспал! Куда бежать?! Кому звонить?! В панике схватился за телефон и только тогда осознал, что бежать никуда не надо. Можно спать дальше. Он и заснул. Но через пару часов организм, совершенно не привыкший, что хозяин больше суток не двигается, впрыснул очередную дозу гормона стресса, и Хосок опять с ужасом подскочил. Он подскакивал еще несколько раз, пока, наконец, организм не успокоился и не привык к безделью. Видимо, организму это сильно понравилось, потому что в следующий раз Хосок проснулся от восторга, вызванного дозой серотонина. Но просыпаться от радости и счастья — особое удовольствие. Да и выспался уже.

Хосок откинул одеяло, еще раз до хруста потянулся и пошлепал в ванную. В зеркало он долго разглядывал взъерошенное нечто с опухшим помятым лицом с пробивающейся щетиной и радовался тому, что он может себе позволить так выглядеть. Что не нужно пытаться приводить себя в порядок, а потом слушать причитания гримеров и стилистов, которым из вот этого надо срочно слепить секс-символ. Потом долго стоял под душем. Не потому что так уж загрязнился, а потому что может себе позволить. Он бы и дольше простоял, но желудок громко урчал, настойчиво требуя еды.

Холодильник и шкафчики на кухне радовали взор обилием продуктов, купленных заботливым менеджером. Пожалуй, он даже перестарался. Выбрать из такого разнообразия было бы сложно, но Хосок не стал заморачиваться. Он просто вынимал все подряд, мысленно отмечая что из этого надо поджарить, что — сварить, а что можно и так съесть.

Когда все было приготовлено и съедено, посуда вымыта, а кухня прибрана, Хосок с чашкой кофе устроился в уличном деревянном кресле на узкой открытой террасе, тянущейся по всей длине переднего фасада домика, и, наконец, смог полюбоваться на то, ради чего он так спонтанно выбрал именно это место для отдыха.

Слева возвышались скалистые горы. Голубовато-серые невысокие, но величественные. Впереди и справа простирались холмистые луга, покрытые сочной зеленью. Они, наверно, ушли бы прямо в ярко-синее небо, но путь им вдалеке преграждал лес. Сама деревенька представляла собой несколько одноэтажных бревенчатых домиков с коричневыми или красными черепичными крышами. Было полное впечатление, что эти домики не строили, а просто разбросали по лугу, настолько хаотично они располагались. Никаких заборов или хотя бы изгородей, никаких цветников или зон барбекю.

Людей видно не было. От этого создавалось впечатление, что он попал в картинку, ту самую, рекламную, отфотошопленную, случайно увидев которую, он за пару дней до отпуска кардинально поменял планы. Он показал менеджеру фотографию и попросил разыскать это место, если оно существует. Менеджер разыскал. Оказалось, что это богом забытая деревня с совершенно непроизносимым названием в Швейцарии. До ближайшего более-менее населенного городка почти полчаса на машине, а жители — исключительно пожилые швейцарцы на заслуженной пенсии. А когда выяснилось, что в этой деревне один из домов сдается, Хосок понял, что это явный знак, и без колебаний отказался от уже забронированной виллы в Лос-Анджелесе с гектарами частной территории и личным пляжем.

* * *

Со Ни разбудил телефонный звонок. Она одним глазом глянула на экран и приняла звонок.

— Со Ни, дочка, я тебя не разбудила? Не отвлекаю?

— Привет, мам. Нет, все в порядке. Я в гостинице.

— Как у тебя дела?

— Все хорошо, отдыхаю пока.

— Ты хорошо питаешься?

— Очень хорошо, мам, не волнуйся.

— А ты где?

Со Ни открыла глаза и огляделась. Номер был хоть и симпатичным, но совершенно безликим. Тогда Со Ни перевела взгляд за окно, и первым, что ей бросилось в глаза, было большое колесо обозрения. А, вот она где.

— Я в Лондоне.

— Надолго? А дальше какие планы?

Со Ни отняла телефон от уха и взглянула на дату.

— Завтра утром уезжаю. Ливерпуль, Берлин, Токио. Дальше не помню, надо смотреть расписание.

— Берлин? Случайно не на филологическую конференцию?

— Ну да, на нее. А что? Вы с папой там будете? — оживилась Со Ни.

— Будем. Я в первый день выступаю, а папа — во второй.

— Ух ты, здорово! Я там все три дня работаю. Повидаемся, погуляем!

— Конечно, дочка. Мы с папой будем очень рады тебя видеть. Мы очень за тебя волнуемся, ты слишком много работаешь.

— Ну что ты, мамуль! Я путешествую по миру, ем в лучших ресторанах мира, живу в симпатичных гостиницах, а работы всего-то повторять чужие слова. Не работа, а мечта.

— Но все же эти твои бесконечные перелеты, смена часовых и климатических поясов. Как можно по три раза в неделю перелетать из зимы в лето, да еще и из утра в ночь, а из вечера — в день!

— Мамуль, не волнуйся так. Ты же знаешь, что я прекрасно сплю в самолетах, так что ко времени суток вообще не привязана. Ну а климат — так я могу одеться потеплее или, наоборот, раздеться. Тоже мне, проблема.

— Но все же иногда надо и отдыхать.

— И что мне на отдыхе делать? Тюленем на пляже лежать? Так я через день от такого отдыха взвою, ты же знаешь. Кстати, на пляже я лежала три дня назад в Ницце, если что.

— Все же береги себя.

— Я берегу, правда. Мам, мне пора собираться. Передавай папе привет. Я вас очень люблю.

— Мы тебя тоже очень любим и гордимся. Пока.

* * *

Хосок брел по проселочной дороге, не особо представляя куда именно он идет. И от этого он был в восторге. На нем были шлепанцы, зеленые шорты и совершенно не подходящая к ним фиолетовая майка. А с чего бы майке подходить к шортам, если он вытащил их из шкафа не глядя? И от того, что он может позволить себе выглядеть подобным образом, он тоже был в восторге. Он вообще не выходил из этого состояния все дни пребывания в этой деревне. Его радовали самые простые вещи, которые он не мог себе позволить в роли айдола. Нет, ему не надоел его образ жизни. Он любил сцену, выступления, шестерых бантан, танцы, арми. Но иногда он начинал забывать, что он не только айдол J-Hope, но и человек Чон Хосок. Простой человек, который, в отличие от айдола, не обязан соответствовать чьим-то ожиданиям, а может выглядеть как ему захочется, делать что захочется и проявлять те эмоции, которые он испытывает на самом деле.

Хосок брел, еле переставляя ноги, думал сразу обо всем на свете и ни о чем конкретно, и любовался пейзажем, таким, казалось бы, однообразным, но таким переменчивым, если внимательно смотреть. Он перевел взгляд на дорогу и заметил человека, идущего ему навстречу. Видимо, кто-то из местных тоже вышел на прогулку. За четыре дня это был первый человек, увиденный Хосоком. Ну если не считать его соседа, жившего в доме, расположенном наискосок чуть левее его. Но тут слово «видеть» было не вполне уместно. Дома находились не так чтобы рядом, и Хосок со своим далеко не стопроцентным зрением видел только расплывчатое пятно. Возможно, там вообще жило несколько людей.

Через несколько минут Хосок смог разглядеть длинный белый сарафан, а чем ближе она подходила, тем стремительней нарастало беспокойство: это была явно молодая женщина. Хоть ее лица Хосок до сих пор не видел, но походка и общая легкость явно не соответствовали почтенной даме. Откуда она взялась в деревне, где средний возраст жителей, по сведениям менеджера, восемьдесят лет!? Гостит у кого-то? Черт! Черт!! А если она его узнает? Плакал его отпуск! Придется снова соответствовать ожиданиям или же сразу паковать чемоданы и уезжать. Ни того, ни другого Хосоку не хотелось.

Расстояние сокращалось, и теперь человек был достаточно близко, чтобы со всей определенностью сказать, что это действительно молодая женщина. Она шла, опустив голову и не глядя по сторонам. С такого ракурса лицо было плохо видно, но Хосоку показалось, что она азиатка. Что за нелепое стечение обстоятельств? И только подойдя совсем близко, девушка подняла голову, вздрогнула от неожиданности и на секунду замерла. Этой секунды Хосоку хватило, чтобы разглядеть ее абсолютно европейское лицо с глазами неправдоподобного, ярко-синего, цвета. Почему он решил, что она азиатка? Возможно из-за длинных иссиня-черных волос, свойственных азиатам? Может, она его все же не знает? Но ровно в то же мгновение девушка коротко вдохнула, издав удивленный возглас, ее брови взлетели на лоб, а губы сложились в идеальную букву «о». Черт! Черт! Черт! Хосок уже начал натягивать глянцевую, совершенно неискреннюю улыбку, когда девушка сделала то, что он менее всего от нее сейчас ждал: она молча поклонилась и, не поднимая глаз, прошла дальше. Хосок так и остался стоять в полном недоумении с нелепой полуулыбкой на лице. Что это сейчас было?

Он постоял еще некоторое время, глядя вслед девушке, потом развернулся и пошел дальше, переваривая ситуацию и терзаясь тремя вопросами: узнала она его все-таки или нет; она ли его соседка и, если соседка, то одна живет или с кем-то? При самом плохом раскладе получалось, что она его узнала, она его соседка и живет не одна, а со своим парнем или с подругой, которые его тоже знают. И тогда точно надо уезжать. Расслабиться тут больше не удастся.

Хосок вернулся домой, пообедал, убрался и сел на террасе, напряженно вглядываясь в соседний дом. Вглядывался он скорее от нервов, потому что было ясно как божий день, что без бинокля он ничего не разглядит. Надо будет попозже прогуляться мимо этого дома, хоть на один вопрос получит ответ.

Но прогуляться не получилось. Сначала немного посидел, потупил в телефоне, а потом его потянуло в сон. Он лег на диване в гостиной и благополучно проспал до вечера. Потом поужинал, посмотрел фильм и снова заснул. Организм, видимо, решил, что надо выспаться впрок, мало ли когда его снова погонят работать.

Гулять Хосок пошел утром следующего дня. Ну относительным утром — он только в полдень проснулся. К сожалению, на террасе никого не было. Тогда он решил пройтись по всей деревне: вдруг увидит ее в другом доме. Он петлял между домов, стараясь не подходить очень близко и не пялиться очень явно, чтобы живущим там людям не было неприятно. Много времени разведка не заняла. Правда, и результатов никаких не дала: он не встретил ни одного человека. Если бы вечерами в окнах не загорался свет, можно было бы подумать, что во всей деревне он один.

Хосок подошел к последнему домику и хотел уже пройти мимо, когда вспомнил, что менеджер говорил про магазин. Похоже, это он и был. От других домов его отличало только отсутствие террасы. Ни вывески, никаких других опознавательных знаков на домике не было. Надеясь, что он не ошибся, и не вломится сейчас к чужим людям, Хосок поднялся по ступенькам, аккуратно толкнул дверь и выдохнул. Это правда был магазин. Вправо тянулись три ряда полок с товарами, а слева, за прилавком, сидел пожилой, очень упитанный хозяин. Совершенно белые волосы, борода и усы делал его поразительно похожим на Санта-Клауса.

— Проходите, проходите! — басом радушно загудел хозяин. Именно таким голосом и таким тоном разговаривают Санта-Клаусы. — Вам нужно что-то конкретное или зашли из любопытства?

— Скорее из любопытства, — Хосок поклонился в знак приветствия.

— Милости просим, — хозяин широким жестом обвел магазинчик. — Если что-то будет нужно, обращайтесь ко мне.

Хосок еще раз поклонился и пошел вдоль полок. Как и во всех деревенских магазинчиках, здесь продавалось все: от хлеба до удочек и гвоздей. Хосок завернул во второй проход и остановился. В центре прохода стояла та самая девушка, крутила в руках банку консервов и сосредоточенно изучала этикетку, хмуря брови и закусив губу. Видимо, уловив движение, она повернула голову.

— Добрый день, — вежливо поклонился Хосок.

Вместо ответного приветствия, девушка поспешно опустила голову, сунула банку обратно на полку и почти бегом выскочила из магазина. Хосок мог бы поклясться, что на глазах у нее блестели слезы. Он растерянно оглянулся и встретился взглядом с хозяином. Тот сокрушенно покачал головой:

— Она глухо-немая. И, видимо от этого, у нее проблемы с общением. Не знаю, какие уроды убедили ее, что глухоты надо стесняться, — он еще раз покачал головой. — Когда она только приехала, мы пытались с ней подружиться. Общаться, в конце концов, можно и письменно, но она от этих попыток только расстраивалась. Ну мы и оставили ее в покое. Пусть девочка живет так, как ей комфортно.

— А она одна живет? — поинтересовался Хосок.

— Одна. Но к ней брат приезжает. Он же ее сюда и привез.

— Давно?

— Да месяца два назад. Кстати, она живет по соседству с Вами.

* * *

Со Ни толкнула массивную дверь и вошла в просторную светлую приемную.

— Мисс Легранж, рад Вас видеть!

Навстречу ей из-за стола поднялся молодой мужчина в очках, строгом, деловом костюме и с прической, из которой не рисковал высунуться ни один волосок.

— Мистер Ривз, добрый день, — Со Ни подошла к столу и пожала протянутую руку.

— Вы выглядите потрясающе!

— Правда? — удивилась Со Ни и осмотрела свой серый деловой костюм с юбкой на два пальца выше колена и строгие бежевые лодочки на невысоком каблуке. — Не планировала сегодня никого потрясать. Наоборот, хотела выглядеть как можно более нейтрально.

— Вы прекрасно справились, это просто у меня предвзятое мнение, — улыбнулся мистер Ривз.

Со Ни нравился этот молодой мужчина и их стиль общения. Они с первой встречи общались, слегка флиртуя, но не переходя на личное.

— Договор и подписка о неразглашении, — Мистер Ривз положил перед ней документы.

Со Ни подписала, почти не читая. Это были стандартные документы, которых она подписала уже не одну сотню.

Мистер Ривз распахнул дверь в святая святых всего огромного холдинга и официально произнес:

— Мистер Тревор, переводчик мисс Легранж.

Со Ни вошла в роскошный кабинет. Тут каждая деталь, начиная от строгой деревянной мебели и заканчивая пепельницей, кричала не просто о богатстве, а о деньгах, которые простые смертные даже не представляют.

— Добрый день, мисс Легранж.

У большого окна стоял высокий полноватый мужчина лет шестидесяти в идеально сидящем костюме. Он подошел к ней, пожал руку и жестом пригласил сесть за переговорный стол, рассчитанный на восемь человек. Даже стул ей отодвинул.

— Заранее прошу прощения за сегодняшние переговоры. Но господин Кан прислал такой бредовый план слияния, что культурных слов просто не находится.

Со Ни обожала такой тип бизнесменов. Эти люди заключали сделки, от которых буквально зависела экономика целых стран. При этом, они всегда вежливо здоровались с курьерами, охранниками, продавцами и администраторами. Очень аккуратно шли по только что вымытому полу, ценя труд уборщиц, лично успокаивали официанток, случайно разливших их напитки, и извинялись перед переводчиками за нелитературные выражения.

— Мистер Тревор, я по образованию филолог. Для меня любые слова — это средство коммуникации. Я дословно переведу все, что услышу сегодня в этом кабинете, и даже внутренне не поморщусь, — Со Ни слегка улыбнулась.

Мистер Тревор не успел ничего ответить, так как дверь опять распахнулась, и мистер Ривз оповестил:

— Господин Кан Мин Сук.

В кабинет почти вбежал невысокий азиат. В целом он представлял полную противоположность мистеру Тревору: очень подвижный, даже суетливый, щуплый, в кое-как сидящем костюме. Если не знать что это за человек, даже при наличии очень богатой фантазии, в голову бы не пришло заподозрить в нем одного из богатейших людей Южной Кореи.

После обычных приветствий все сели за стол переговоров:

— Как долетел, господин Кан? Удалось отдохнуть? — начал мистер Тревор.

— Благодарю, прекрасно долетел, даже вздремнул пару часиков.

— Отдохнул, значит? Может, у тебя и мозги на место встали уже? Иначе, как переутомлением, я не могу объяснить ту хуйню, которую ты мне, блять, прислал!

…

Через почти три часа все трое вышли из кабинета и подчеркнуто вежливо попрощались, как будто три часа не поминали через слово мать и не посылали друг друга в такие дали, куда не проходит солнечный свет. Сейчас Со Ни это не удивляло, но, когда она впервые попала на такие неформальные переговоры, она, мягко говоря, была в шоке: слишком уж отличалось поведение деловых партнеров на людях и за закрытыми дверями.

Со Ни взглянула на часы и с облегчением поняла, что у нее еще есть время пообедать перед очередным перелетом.

* * *

Хосок бежал, размеренно дыша и сосредоточенно глядя перед собой. Вообще, он не планировал никаких физических нагрузок в отпуске, но тело, привыкшее ежедневно пахать, уже на второй день стало ломить. Хосок пытался игнорировать, но с каждым днем ломота становилась все настойчивее, а мышцы начали ныть, не получая привычной нагрузки, и он сдался. Долго думал, чем именно нагрузить мышцы, чтобы и они не ныли, и самому не особо напрягаться, и в результате остановился на беге. Несколько километров в день — в самый раз. И сейчас он возвращался к дому, с удовольствием представляя, как примет душ и сядет на своей любимой терраске с чашкой кофе и любимым плейлистом в наушниках. Он пробегал мимо соседского дома, когда до его ушей донеслась музыка. Это было что-то настолько невероятное, что он остановился, стараясь не упустить ни одного такта. Многоголосый хор не пел, а как будто величественно и непреклонно вещал пророчества под аккомпанемент тревожных духовых, истеричных струнных и грозных ударных инструментов.

Хосок бессознательно двинулся навстречу этим звукам, пробирающим до костей. И только когда наступила тишина, он понял, что стоит у дома соседки, а сама она сидит на террасе и выжидательно на него смотрит. Он растерялся, не понимая что в такой ситуации лучше сделать. Хотел тут же уйти, но желание узнать название этого произведения пересилило. Если он не узнает сейчас, то потом просто не найдет. И он решился. Сначала поклонился, судорожно обдумывая как же задать вопрос, а потом помахал руками, изображая дирижера, и начертил в воздухе знак вопроса. Девушка подалась немного вперед и нахмурилась, пытаясь понять что он от нее хочет. Хосок изобразил, что он поет, а потом ткнул пальцем в ее сторону. Девушка нахмурилась сильнее, а потом лицо ее разгладилось, и она махнула рукой, подзывая его к себе. Хосок поднялся по ступенькам и еще раз поклонился, извиняясь, что причинил ей беспокойство. Она протянула ему телефон, и Хосок прочел: Карл Орф «О, Фортуна».

По дороге домой он вбил название, чтобы не забыть. А дома быстро ополоснулся в душе, сварил кофе и, наконец, устроился в кресле, надел наушники и погрузился в музыку. Он слушал, чувствовал, как колотится сердце от эмоций и думал, как можно жить в мире, где нет такой музыки? Где нет любой музыки? Как живет его соседка? Он бросил взгляд на ее дом. Она по-прежнему была на террасе. «Интересно, а зачем она включает музыку, если ее не слышит? Может, она не совсем глухая и что-то все же может уловить?» — Хосок искренне понадеялся, что это так, иначе становилось совсем ее жалко.

Он еще долго сидел, слушал «О, Фортуна», потом всю «Кармину Бурану» целиком, потом другую музыку и снова «О, Фортуна». Слушал и размышлял о музыке, эмоциях, жизни…

* * *

Со Ни ехала в такси, когда позвонил папа.

— Принцесса моя, привет. Отвлекаю?

— Привет, папуль, все в порядке, еду в такси.

— А ты где?

— В Дублине. Но вечером улетаю в Страсбург.

— Правда? А бабушку с дедушкой предупредила?

— Конечно. Но лучше бы не предупреждала, они опять приедут встречать меня в аэропорт. А я прилетаю в четыре утра. Вот зачем им это надо?

— Затем, что ты их маленькая девочка, они о тебе заботятся. А что ты в Страсбурге забыла? Или ты специально к ним летишь?

— Не совсем. Лечу по работе, но если бы не они, то я отказалась бы. Слишком мелкий заказ и слишком кривой маршрут получается. Мой клиент оттуда родом и собирается приехать на встречу с друзьями. Но, поскольку он женат на кореянке, которая по-французски ни бум-бум, он нанял меня, чтобы ей было комфортнее.

— Очень заботливо с его стороны. Вот за такого мужчину надо выходить замуж.

— Зачем мне такой, если у меня, благодаря вам с мамой, три языка родные, и еще фиг знает сколько разговорные, — засмеялась Со Ни.

— Да я про заботливость, а не про языки, — вздохнул папа. — Ладно, ты в Рождество опять работаешь или все же вырвешься домой?

— Работаю, папуль. Но я приеду после Рождества, как обычно.

— У меня иногда впечатление, что ты единственный переводчик в мире, — проворчал папа.

По правде говоря, Со Ни могла бы и не работать, никакой жизненной необходимости в этом не было, просто она терпеть не могла Рождество. В детстве она его конечно любила. Ждала, радовалась — все, как положено. Но, когда ей было лет семь, в Рождество родители поругались. Да так, что папа ушел, хлопнув дверью. Для Со Ни это стало страшным потрясением: во-первых, она никогда до этого не слышала, чтобы родители ругались, а, во-вторых, очень испугалась, что папа больше не вернется. Он, конечно, вернулся. Не прошло и часа. Родители помирились, и все стало как обычно, но в голове ребенка эта ссора стала прочно ассоциироваться с Рождеством. Поэтому следующие пару лет, как только город начинали украшать огнями и гирляндами, а все люди радостно готовились и предвкушали праздник, в Со Ни нарастала тревога от ожидания чего-то плохого.

И плохое не заставило себя ждать. В девять лет именно в Рождество она сломала руку, в десять — свалилась с ангиной, в одиннадцать — подвернула ногу, в двенадцать — отит. Окончательно и бесповоротно Со Ни возненавидела этот праздник в шестнадцать лет, когда парень, с которым она тогда встречалась, бросил ее точнехонько в Рождество. Остальные триста шестьдесят четыре дня ему для этого показались недостаточно подходящими.

Поэтому ничего удивительного, что, как только Со Ни начала работать, праздновать она перестала совсем. Мир большой, и есть много стран, где к Рождеству не относятся так трепетно-фанатично, как на ее родине, в Америке.

* * *

Грунтовая дорога, тянущаяся от шоссе к деревне и дальше через луга, не сужаясь и не теряясь, уходила в лес. У Хосока зародилась надежда, что это не лес, а перелесок, и за ним есть что-то еще красивое и интересное. Он шагнул под кроны высоких деревьев и успел пройти несколько метров, когда чуть впереди справа раздался громкий треск веток. Кто-то продирался через густые кусты, обрамляющие дорогу. Хосок в ужасе замер, судорожно соображая, какие дикие животные могут тут водиться. Ладно, если это какие-нибудь косули, а вдруг кабаны или волки? Он не успел ничего предпринять, когда из кустов показалась его соседка. Она пятилась задом, таща за ствол молодое, но уже засохшее дерево. Тащить было явно сложно: ветки дерева цеплялись за кусты, а гладкий ствол выскальзывал из рук.

Хосок несколько секунд осмысливал увиденное, а потом чисто инстинктивно бросился помогать. Когда он обхватил ствол, соседка только коротко взглянула и кивнула, принимая помощь. Сама же ухватилась поближе к кроне, и они дернули изо всех сил. Сил оказалось много. Хосок повалился на спину, соседка — на него, а дерево, как выпущенная стрела, пролетело вперед и сверху накрыло их ветками.

Первой в себя пришла соседка. Она, извиваясь, сползла с Хосока, чем вогнала его в смущение, выбралась из-под веток и приподняла макушку дерева, чтобы помочь Хосоку встать. Он, кряхтя, поднялся на ноги, наклонился вправо-влево, проверяя спину, и посмотрел на девушку. Та поклонилась, то ли извиняясь, то ли благодаря, а потом шустро обхватила ствол и потащила в сторону деревни. Такого, конечно, Хосок стерпеть не мог. Какое у нее о нем мнение? Она потащит дерево, а он пойдет себе дальше? Он перехватил ствол и деликатно, но настойчиво отодвинул девушку в сторону. Она мгновение посомневалась, а потом снова поклонилась и пошла рядом.

По ровной дороге волочь было относительно легко, и около ее дома оказались довольно быстро. Хосок вопросительно кивнул, уточняя, куда именно нужно тащить, на что девушка махнула рукой, показывая, что его можно бросить прямо около ступенек. Они раскланялись, и Хосок пошел домой, гадая, для чего же ей это дерево.

Следующий день дерево лежало на том же месте, а вот через день за завтраком Хосок услышал негромкие, но отчетливые звуки: вжик-вжик. Кто-то в деревне что-то пилил. Он не торопясь убрался на кухне, сварил кофе и вышел на террасу, уже привычно первым делом бросив взгляд на дом соседки. От неожиданной картины рука дрогнула, горячий кофе пролился, и Хосок зашипел от боли. Пилила его соседка. Не то, чтобы женщина не могла пилить, но именно эту — хрупкую, нежную и такую ранимую — представить с пилой было невозможно. Он, не задумываясь, приткнул чашку на перила и быстрым шагом направился к ней. С более близкого расстояния стало понятно, что пилить она явно не умеет: пила застревала в дереве, гнулась, и соседке требовались значительные усилия, чтобы ее сдвинуть. Хосок тоже ни разу не пилил и, скорее всего, пила и его бы не слушалась, но все же он был посильнее. Ему оставалось пройти всего несколько шагов, когда отпиленная верхушка дерева упала со ступеньки, а соседка выпрямилась, тяжело дыша и убирая с лица выбившиеся из хвоста волосы.

Заметив его, девушка поклонилась и торжественно, двумя руками, указала на результат своих усилий. Хосок мысленно улыбнулся: как будто они на презентации какого-то элитного товара, а она — личный его амбассадор. Тэхен с Чонгуком и те менее пафосно представляют свои бренды. Правда, они и никогда не презентовали корягу два метра длиной с двумя толстыми сучьями, направленными в разные стороны. Зачем она ее выпиливала — было непонятно, но она явно ей очень гордилась. Поэтому Хосок показал большой палец и демонстративно захлопал в ладоши. Девушка так же торжественно раскланялась, но не выдержала и рассмеялась. Хосок улыбался, смотрел на нее, такую веселую и счастливую, и ему хотелось подхватить ее на руки, закружить. Чтобы она, смеясь, обнимала его за шею и откидывала голову. Наверно, он слишком пристально на нее смотрел, потому что она, перехватив его взгляд, смущенно отвернулась и преувеличено внимательно стала изучать свою корягу.

Хосок прокашлялся от неловкой ситуации, деликатно коснулся ее плеча, привлекая внимание, и кивнул на корягу, молча предлагая помощь. Девушка энергично кивнула и уже наклонилась, чтобы ее поднять, но Хосок аккуратно ее отстранил. Да что же она все рвется сама тяжести-то таскать?! Вслед за ней он вошел в дом, поставил корягу в предусмотрительно расчищенный угол гостиной и огляделся.

Как и ожидалось, внутри дом был почти такой же, как и у него: гостиная с большим камином, совмещенная с кухней, спальня и санузел. Отличался он, если можно так сказать, атмосферой. Если у Хосока все было чисто почти до стерильности, тот тут все горизонтальные поверхности были завалены шишками, корой, засушенными листиками, обрезками бумаги и ткани, клеем, ножницами, нитками и еще бог знает чем, что скорее напоминало мастерскую, чем жилое помещение. Соседка извлекла откуда-то из-под стола шуруповерт, пакетик разных саморезов, две металлические скобы и два небольших фанерных прямоугольника. Интересно, где она вообще все это взяла?

Хотя шуруповерт оба держали в руках впервые, разобрались довольно быстро. Ствол скобами закрепили к стене, а на ветки прикрутили фанеру. Получилось две полочки. А что, очень необычно. Можно поставить какой-нибудь декор или горшки с цветами. Но вместо цветов, соседка положила два матрасика, подозрительно напоминающих кошачьи лежанки. Хосок вопросительно округлил глаза, а соседка улыбнулась и приподняла плед на кресле. Под ним обнаружился упитанный серый котяра. Он приоткрыл желтые глаза, недовольно посмотрел на присутствующих, душераздирающе зевнул и перевернулся на другой бок.

Наверно, коты абсолютно на всех людей, независимо от национальности, традиций и менталитета, действуют одинаково. Хосок не был исключением: он тут же присел перед креслом и принялся поглаживать этот мохнатый ком, приговаривая слащавым тоном, какой он умница и красавец. Умница и красавец одним глазом оценил чужака и включил свой моторчик, милостиво позволяя продолжать. Хосок с широкой улыбкой оглянулся на соседку. Она стояла, опустив голову и закрыв руками уши. Улыбка дрогнула, он растеряно замолчал, взглянул на кота, а потом опять на соседку. Та подняла голову, поспешно опустила руки и улыбнулась, показывая, что все в порядке. Но в порядке она явно не была: слишком уж напряженно стояла, и слишком кривая улыбка у нее получилась.

Что именно ее расстроило Хосок не понял, но, чтобы не причинять ей еще больше неудобств, поспешно откланялся и ушел домой.

* * *

— Со Ни, дочка, я не отвлекаю?

— Привет, мам. Все в порядке.

— Я звонила Ю Не, чтобы тебя лишний раз не дергать, но она не берет трубку.

Ю На вот уже десять лет была женой Дона — старшего брата Со Ни, матерью ее двоих очаровательных племянников — кстати, очередных трилингвов и ближайшей подругой Со Ни.

— Занята на работе или, может, эти мелкие непоседы опять ее телефон спрятали. А что ты хотела?

— Я по поводу Лас-Вегаса. Вы же так и не смогли купить билеты на BTS?

— Нет, — вздохнула Со Ни. — Не достались в этот раз.

— Ну вот. А помнишь Сон Кана? Сына соседей бабушки с дедушкой, до того, как они переехали в Пусан?

Со Ни категорически не помнила никаких соседей. Наверно, потому, что это было задолго до ее рождения. Мама уловила заминку и попыталась внести ясность:

— Ну он твой ровесник. Очаровательный молодой человек. Жил еще у нас месяца три, когда поступил в наш университет, переехал, а с общежитием вышла заминка. Ну ты еще все время с ним ездила, потому что он тогда по-английски очень плохо говорил.

Со Ни честно попыталась вспомнить, но не смогла. Вообще-то, ничего удивительного в этом не было. Общительность и гостеприимство ее родителей не знали границ (кстати, надо загуглить, есть ли специальный термин для высшей степени экстравертов). Их дом всегда напоминал мини-гостиницу. К ним приезжали родственники, друзья, родственники друзей, друзья родственников и друзья друзей. Разумеется, все очаровательные люди: других, по мнению ее родителей, и не бывает. Кто там кому кем приходится Дон с Со Ни даже не пытались выяснять, им просто было весело и интересно в этой разновозрастной многонациональной и многоязычной тусовке. И именно благодаря ей, они теперь более-менее свободно общались на десятке языков.

Мама подождала еще немного, ответа не дождалась и продолжила:

— Ладно, это не так важно. Важно, что он сейчас работает в продюсерской компании, которая пару лет назад сотрудничала с BTS. Хочешь, я у него спрошу про билеты? Может, у него остались какие-то связи?

— Конечно спроси, — обрадовалась Со Ни, загораясь надеждой.

— Спрошу. А если он не сможет помочь, то я позвоню господину Ким Дон Ёну. Помнишь его? Мы познакомились в отпуске на Гавайях, а потом он несколько раз гостил у нас с женой и дочкой.

Со Ни в этот раз даже не пыталась вспомнить. Ну не было у нее такой абсолютной памяти, как у ее родителей.

— Тоже не помнишь? — мама вздохнула, не понимая, как можно не помнить людей, с которыми общалась. — В общем, он работал юристом в Hybe, пока не открыл свою практику. Вдруг он поможет. Ну а если и он не сможет, то я еще подумаю. Наверняка найдутся еще знакомые.

Со Ни в этом и не сомневалась. Она только удивлялась себе, почему сразу не попросила родителей помочь, когда они с Ю Ной пролетели с билетами. Да родителей в племя людоедов закинь, они и там общих знакомых найдут. В крайнем случае, заведут новых.

— Спасибо, мам. Я Ю Не напишу, чтобы она пока эти даты не занимала. Мне пора, я уже вижу встречающих.

— А ты где?

— В Инчхоне. Только прилетела.

— К бабушке с дедушкой заедешь?

— Не в этот раз. Я три дня буду плотно занята в Сеуле. В Пусан не выберусь.

— Ну ладно, в другой раз. Береги себя и хорошо питайся. Мы с папой тебя очень любим.

— Я вас тоже, мам. Пока.

* * *

Хосок, согнувшись, стоял посреди дороги, не в силах вдохнуть от смеха. Рядом соседка шлепала его по плечу и пыталась сделать возмущенное лицо. Правда, сквозь смех это получалось плохо.

Три дня назад они случайным образом пересеклись на прогулке, и Хосок из вежливости предложил прогуляться вместе, отчаянно надеясь, что она откажется: ему казалось, что будет очень неловко просто молча идти рядом. Но соседка согласилась. И было действительно неловко до тех пор, пока она не ткнула пальцем в небо и не закатила в восторге глаза. Небо действительно было очень красивое: однотонное, непередаваемого ярко-голубого цвета. Почти чистое, только справа собрались несколько белых облачков, удивительно напоминающих стадо овечек. Не хватало только пастуха.

Этой мыслью Хосок и попытался поделиться с соседкой. Он набрал текст на телефоне и протянул ей. Она мельком взглянула и отстранила его руку. Он озадаченно посмотрел на экран и хлопнул ладонью по лбу: ну конечно, он же написал на корейском. Он быстренько перевел на английский и снова протянул ей. Но она только сжала губы и покачала головой. Хосок растерялся, пока в голову не пришла замечательная идея: пантомима. Соседка сначала с большим удивлением смотрела, как он тычет в облака, потом в траву, усиленно что-то пережевывает и почему-то играет на дудочке. Потом удивление сменилось сосредоточенным вниманием: она сдвинула брови и напряженно подалась вперед. Тут Хосок понял, что искусство мимов явно недооценивают. Ну а потом она просто не выдержала и расхохоталась. И Хосок вместе с ней.

И вот теперь они ежедневно гуляли вместе. Список обсуждаемых тем ширился. Но, хоть пластика и актерские навыки значительно улучшились, на объяснение некоторых фраз уходило по полчаса, а иногда и больше. Ну вот как, например, показать, что тут очень спокойно? На это простое предложение из трех слов Хосоку потребовался час. Правда, большую часть времени они просто хохотали, но все же. Что он любит танцы и фильмы, он объяснил очень быстро. Но вот как показать, что ему понравилась «Игра в кальмара»…

В общем и целом, информации друг о друге они получили не так уж и много, но ему нравилось само общение. Это была игра: интересная и очень веселая. И не имело значения, что они половины пантомим друг друга не понимали, а вторую половину не факт, что понимали правильно, — главное, что это увлекало их обоих.

Дни летели с какой-то невероятной скоростью, и день отъезда неотвратимо приближался. Не то чтобы Хосок специально об этом задумывался, но все чаще ловил себя на том, что мысленно уже строит рабочий график, планирует деловые встречи и звонки. А еще обдумывает, как именно предупредить соседку об отъезде: так, чтобы она точно поняла, и это не стало для нее сюрпризом.

Хосок подошел к дому соседки, намереваясь пригласить на очередную прогулку. На терраске, где она обычно его встречала, ее не было. Он поднялся и дернул ручку двери. Дверь не поддалась. Это было странно: двери весь день оставались открытыми. Кому тут красть? Да и ночью запирались скорее по привычке, чем из опасений. Хосок заглянул в окно гостиной — она все также напоминала мастерскую, но была пуста. Спит еще? Он обошел дом, потоптался у окна спальни, борясь с чувством неловкости, но все же подпрыгнул и заглянул внутрь: кровать была аккуратно заправлена, соседки не было.

Он зачем-то обошел дом еще раз и отправился на прогулку в одиночестве. Он брел, смотрел на бесконечные луга, облака, гонял в голове неясные хаотичные мысли и вдруг поймал себя на том, что неосознанно отмечает, какими из них он хотел бы поделиться с соседкой, обдумывает как их показать, и ему интересно, как бы она отреагировала. А еще было очень жаль, что они не могут общаться словами. Они не могут поделиться своими эмоциями, не могут обсудить любимые песни, фильмы, книги. Они не могут передать ничего, сложнее базовых тепло-холодно, весело-грустно, нравится-не нравится. И он почти ни о чем не может ее расспросить. Только знает, что она как-то связана с Америкой — то ли живет там, то ли родилась, — по крайней мере изображала она явно статую Свободы, хотя, может, и нет. Что у нее есть брат и что она любит делать всякие поделки. Он даже имени ее не знает, и сам не может представиться.

Хосок вернулся домой, по пути убедившись, что ее дверь все еще заперта, пообедал, прибрался и уселся на террасе с ноутбуком. Посмотрел фильм, послушал музыку, поотвечал на многочисленные сообщения. На улице уже давно стемнело, его начало клонить в сон, но он продолжал сидеть, поглядывая на темные окна ее дома. А что, если она и завтра не вернется? Послезавтра рано утром он сам уедет, и им не удастся попрощаться. Ей же даже записку не оставишь. Почему она его не предупредила, что уезжает? Он представил, как можно было бы это показать, и вдруг в памяти всплыла ее вчерашняя пантомима, которую он так и не понял: она одной рукой показывала на себя, второй — махала вдаль, а потом показывала поднятый указательный палец. Понять мешал смех: чем дольше он не понимал, тем активнее она махала, и тем смешнее это выглядело. В результате они, как почти и всегда, просто хохотали вдвоем. А вот сейчас, сопоставив это с ее отсутствием, до него дошел смысл: она уехала на один день. А значит завтра вернется. Хосок облегченно вздохнул и отправился спать.

* * *

— Мелочь, привет, — по-французски поздоровался Дон.

— Привет, богатырь, — по-корейски ответила Со Ни.

Они часто меняли языки, неосознанно выбирая тот, который с меньшей долей вероятности поймут окружающие. Сейчас Со Ни ехала из аэропорта Шарль-де-Голль в Париже, за рулем сидел ее работодатель-француз, так что выбор корейского был самым очевидным.

— Мама сказала, что на следующей неделе ты прилетишь в Женеву, — тоже перешел на корейский Дон.

— Ага.

— Остановишься у нас?

— Естественно.

— С мелкими посидишь?

— Минуту.

Со Ни открыла расписание, прикинула что-то в уме и в трубку сказала:

— Шестнадцатого, часов в пять, я заберу их из школы и до восьми вечера семнадцатого можете с Ю Ной дома не появляться.

— О, круто. Мы тогда на денек смотаемся вдвоем в горы.

— Давайте, голубки, мотайте. На каком языке мне в этот раз с детьми разговаривать?

— Давай на корейском. Ю На этот месяц совсем на работе зашивается, дети больше со мной по-английски говорят.

— Заметано. Еще указания будут?

— Никаких, ешьте что хотите, делайте что хотите, только школу не прогуливайте. И не привози ты им столько подарков.

— Дон, ты вообще видел детские магазины? Ты видел эту офигенную одежду? Да ее даже я б носила, если бы влезла! А игрушки? Да что игрушки, ты канцелярию сейчас видел? Это же произведение искусства! Я как в магазин захожу — все! Искры, буря, безумие, и вот я уже выхожу с десятью пакетами. Кстати, послезавтра я буду в Дании, лего еще куплю, там новая серия вышла, классная.

— Ладно, вези свои сто пятьдесят пакетов. Но признайся, ты же все это покупаешь, чтобы самой поиграться, а детьми только прикрываешься.

— Ой, мне пора. Пока.

Она улыбнулась и сбросила звонок. Ну конечно она игры себе покупает, но только детьми она не прикрывается, а именно с ними и любит играть.

— Мадемуазель Легранж, — обратился к ней работодатель, — давно хотел спросить… Мне говорили, что Вы знаете много языков, так почему работаете только с корейским, английским и французским?

— Это очень просто. Эти языки — мои родные, а все остальные — иностранные, да и говорю я на них так себе, на бытовом уровне.

— Родные? — от удивления работодатель даже оторвал взгляд от дороги и посмотрел на Со Ни. — У Вас родные все три языка?

— Ну да, я трилингв. Разве Вы не знали?

— Нет, никогда разговора как-то не было. А как получилось три? Два я еще могу понять, но три?

— Папа — француз и говорит дома только на французском, мама — кореянка и говорит только по-корейски, а мы с братом родились и выросли в Америке. Ничего сложного.

— А языки в голове не путаются? Мне кажется, это большая нагрузка на мозг. Особенно, если не на кухне болтаете, а переводите какие-нибудь переговоры или доклады на профессиональные темы.

— Нагрузка — это синхронный перевод. Там — да, даже, учитывая, что я перевожу с родного на родной. Но синхронисты работают всегда в паре сессиями по двадцать минут. Это не так много, чтобы очень уж сильно вымотаться. А в переговорах концентрация, конечно, нужна, но не больше, чем самим говорящим. Если бы я на иностранные языки переводила, тогда конечно. А на своих родных никакого напряжения.

— Что ж, теперь я понимаю, почему Вы стали переводчиком.

— Бьюсь об заклад, понимаете Вы неправильно, — улыбнулась Со Ни.

— Правда? Тогда объясните мне.

— Просто череда случайностей. Я собиралась стать филологом, как мои родители. Поступила в университет. Но на третьем курсе по стечению обстоятельств мне пришлось заменить заболевшего переводчика, потом меня решили не менять и попросили поработать на всех этапах переговоров, вплоть до подписания контракта. Потом вторая сторона пригласила на другие переговоры, ну а потом заработало сарафанное радио. И после университета я подумала: «А почему бы и не сделать это профессией?» Я уже не была привязана к учебе, могла свободно перемещаться по миру, количество клиентов стало расти. Ну и вот теперь я здесь.

Она взглянула на работодателя. Тот смотрел на дорогу и кусал нижнюю губу. Потом вдохнул и напряженно спросил:

— Мадемуазель Легранж, Вы вечером свободны?

— Свободна. А что, планируется дополнительная встреча? — немного удивившись его тону уточнила Со Ни.

— Нет. Я приглашаю Вас на ужин.

— Меня?!

Со Ни так поразило приглашение, что она даже забыла закрыть рот. Нет, с внешностью и самооценкой у нее все было в порядке, но все ее клиенты прекрасно знали ее график перемещений. И как сказал один ее знакомый: «Я б за тобой приударил, но я ж не шмель, чтобы ухаживать на лету». И развлечься на одну ночь ей никогда не предлагали: ее клиенты были людьми умными и рисковать проверенным переводчиком никто не собирался.

Работодатель кинул на нее взгляд и смутился:

— Извините, это было неуместно. Просто забудьте.

Со Ни повернулась к нему и, еще не успев переварить прошлое удивление, удивилась по новой. Она же видела его на переговорах: саркастичный, собранный, уверенный в себе. Никто бы не заподозрил, что этот мужчина может смутиться.

— А я не хочу забывать, — улыбнулась она. — И, хоть я и не приму Ваше приглашение, оно мне очень приятно.

* * *

На следующий день Хосок только собирался завтракать, когда раздался стук в дверь, и на пороге показалась соседка. Хосок расплылся в улыбке и замахал рукой, приглашая ее войти. Но она покачала головой и указала на большую корзину для пикника, стоявшую у ее ног, а потом махнула себе за плечо.

Они расположились на траве, недалеко от леса. Соседка постелила плед и принялась извлекать из корзины многочисленные контейнеры. Хосок открывал крышки и «сервировал плед». С каждым новым контейнером чувство теплого восторга все нарастало, а желудок урчал все громче. Здесь была только корейская еда. Под конец соседка достала тарелки, чашки, палочки для еды, две большие коробки рамена, термос с кипятком и термос с кофе. Отодвинула корзину, критически оглядела импровизированный стол и захлопала в ладоши.

Целых двадцать минут у Хосока ушло на то, чтобы выяснить, что все это она приготовила не сама, а купила. В основном, потому что она не старалась понять, а просто смеялась. А он, между прочим, все очень понятно показывал, и ответ ее он понял сразу! Конечно, все это выяснялось уже после еды, когда они, сытые и довольные, неторопливо пили кофе. Он еще пытался узнать куда и с кем она уезжала, но, судя по ее пантомиме, она уехала на машине с огромным одноглазым усатым и бородатым дядькой, который сначала выколол ей глаз, а потом то укачивал тоже одноглазого ребенка в короне, то упорно что-то поджигал и взрывал, не переставая плясать в короткой пышной юбке. Вряд ли это соответствовало действительности. И через час, когда от смеха уже болел живот, Хосок сдался. В конце концов, какая разница? Она же приехала.

Домой они собрались только под вечер, когда уже совсем невыносимо хотелось есть, а все припасы были съедены еще утром, хотя сначала казалось, что ими можно накормить роту солдат. Все было бы совсем замечательно, если бы весь день Хосока не преследовала необходимость сказать ей о своем завтрашнем отъезде. Он несколько раз собирался, но каждый раз откладывал, не желая ее расстраивать. А в том, что она расстроится, он не сомневался. Ему самому было грустно, но его ждет много всего интересного, а она останется здесь одна.

Соседка заметила его задумчивость, кивнула вопросительно снизу-вверх, и Хосок решился. Объяснить было легко — он использовал ее же жесты, — нелегко было смотреть, как улыбка сползла с ее лица и всю оставшуюся дорогу до дома она шла, опустив голову и глядя себе под ноги.

У ее дома они попрощались. Соседка, хоть и выглядела очень грустной, на прощание поклонилась, улыбнулась и подняла вверх два больших пальца. К чему конкретно относился этот жест, Хосок не понял, но в ответ так же поклонился и показал большие пальцы.

Остаток вечера он провел за сборами. Менеджер приедет завтра рано утром, и все вещи должны быть уже собраны, чтобы не тратить время и не опоздать на самолет. Казалось бы, прожил он тут всего две недели, да и вещей особо много не брал, но он все собирал и собирал, а вещи все не кончались и не кончались. Наконец, последняя сумка была упакована, завтра утром останется только забрать зубную щетку, пижаму, в которой он спал, и не забыть остатки еды в холодильнике. Он посмотрел на бутылку соджу, стоявшую на кухонном столе, глянул на светящиеся окна соседского дома, немного еще посомневался, а потом подхватил бутылку и пошел к соседке. Надо попрощаться нормально, все же две недели жили бок о бок.

Он поднялся на террасу и бросил взгляд в окно. Просто автоматически, потому что окно было рядом с дверью, он совершенно не собирался подглядывать. Соседка сидела на диване и смотрела в телефон. Брови нахмурены, нижняя губа закушена, одна рука держала телефон, а вторая с силой комкала край футболки. Неожиданно она с силой отшвырнула телефон и разрыдалась, обхватив колени руками и прижавшись к ним лбом. Хосок, забыв приличия, без стука распахнул дверь, стремительно пересек гостиную, сел рядом с ней на диван и обнял. Он даже не задумался, что делает что-то неправильное, и что не все люди хотят, чтобы их утешали.

Может, через минуту ему бы и стало неловко, но соседка тут же прижалась, обхватила его руками, как ребенок — игрушку, уткнулась ему в плечо и зарыдала с новой силой. Что произошло — Хосок не знал и не мог спросить, он только понимал, что такое отчаяние не может быть от грусти или плохого настроения, так рыдают, когда разрывает изнутри.

Хосок тихонько качал ее, поглаживал по плечу, пока рыдания не сменились всхлипами. А потом она затихла. Хосок слушал, как выравнивается ее дыхание и ощущал холодок от ее выдохов на совершенно мокрой футболке. Она так и не отпустила его, обнимая и пряча лицо. Что она заснула, он понял только тогда, когда ее рука соскользнула и так и осталась лежать у него на коленях. Он попытался отодвинуться, чтобы высвободиться и уложить ее на диван, но она только плотнее прижалась. Может, разбудить ее? Щека прижата к мокрой футболке, может начаться раздражение, да и контактные линзы она не сняла, глаза будут болеть. Он взглянул на нее и со вздохом откинул голову на спинку дивана. Пусть немного поспит, отдохнет, а чуть позже он ее разбудит.

Хосок потянулся, пытаясь убрать тяжесть, и положил руку грудь. Пальцы коснулись чего-то теплого и пушистого. Он распахнул глаза и чуть не завопил от неожиданности: на него в упор смотрели два желтых недовольных глаза. Комната была наполнена ярким солнечным светом, а сам он лежал на диване, заботливо укрытый пледом и придавленный сверху котом. Хосок аккуратно переложил кота на диван, сел и взглянул на телефон. Начало восьмого. Пора прощаться и уходить: скоро приедет менеджер.

Он взглянул на дверь спальни, несколько секунд поколебался, но все же подошел и аккуратно приоткрыл дверь. Соседка спала. Длинные черные волосы разметались по подушке, на левой щеке все еще виднелись покраснения и заломы от его футболки, глаза припухли, но лицо было спокойным. Значит хотя бы во сне ее ничего не тревожило. Хосок тронул ее за плечо и завис от синего блеска, когда соседка распахнула глаза. Он отдернул руку, неловко кашлянул и указал на запястье, а потом на дверь, показывая, что ему пора. Не дожидаясь ее реакции, развернулся и пошел на выход. Он боялся, что она заплачет. Видеть ее слезы было очень тяжело, и времени, чтобы ее успокаивать уже не было. Соседка догнала его у самой двери. Босиком, в пижаме, она подбежала и раскинула руки. Хосок деликатно ее обнял, а она прижалась чуть крепче, чем позволяли приличия, но через секунду отстранилась. Поклонилась ниже, чем следовало в данной ситуации (хотя вряд ли она это сделала намеренно: откуда ей было знать тонкости корейского этикета?), а потом по-европейски протянула руку для пожатия. Слава богу, она улыбалась, хоть и совсем невесело. Хосок пожал протянутую руку и вышел за дверь.

* * *

Со Ни сидела в одной из кабинок для синхронных переводчиков, стеклянной галереей нависающих над задними рядами большого конференц-зала, подпирала рукой щеку и безучастно смотрела, как внизу колышется толпа: кто-то сидел и изучал брошюры, кто-то только занимал свои места, а кто-то еще стоял в проходах, увлеченно что-то обсуждая. Трибуна пока еще пустовала, но буквально через пятнадцать минут на нее поднимется очередной докладчик и будет рассказывать, как плохо загрязнять океаны, как надо избавиться от бензиновых двигателей, снести электростанции и остановить все заводы. А лучше вообще вернуться жить в пещеры.

Со Ни ежегодно работала на этой экологической конференции и ежегодно не понимала для чего сюда слетались люди со всего мира. Никаких рациональных предложений она ни разу не слышала, только непонятно откуда взявшаяся статистика (отличающаяся у разных докладчиков) и общие фразы о важности сохранения экологии.

Хорошо, что сегодня последний день. Завтра короткий перелет, переговоры, и все, она полетит домой. За последние несколько дней явно чувствовалось перенасыщение эмоциями и перерасход энергии. Еще с Лас-Вегаса, где Ю На, вырвавшись от своих спиногрызов, вознамерилась отрываться на полную катушку. Они двое суток не спали, пытаясь максимально впитать в себя вайб свободной веселой жизни: концерт BTS, игровые автоматы, рестораны, дискотеки, шоу. Потом перелет с пересадкой, где поспать толком не удалось, и сразу синхрон на конференции. Сейчас Со Ни правда требовалась пара дней отдыха и ничегонеделанья.

За десять минут до начала, дверь в кабинку буквально отлетела в сторону. Со Ни дернулась и с удивлением уставилась на одного из организаторов, миссис Трент. Обычно сдержанная и строгая, сейчас она выглядела, как жертва урагана: растрепанная прическа, красное лицо и совершенно безумные глаза.

— Мисс Легранж, выручайте! Прошу Вас! — вскричала миссис Трент.

— Что случилось? — испугалась Со Ни.

— Отравились! Семеро переводчиков отравились!

— Как отравились?!

— Позавтракали в отеле и всё! — отчаянно выкрикнула миссис Трент.

Со Ни окатило волной ужаса:

— С-совсем всё?

— Совсем! Они в больнице! Промывание сделали, но работать они не могут! Семеро! Помогите!

Судя по виду, сама миссис Трент тоже одной ногой была уже в больнице.

— Чем помочь? У меня сейчас сессия двадцать минут, — растерялась Со Ни.

— Возьмите вторую! Умоляю! На англо-корейской только один переводчик, но он отказывается работать обе сессии.

— Но как же моя, англо-французская? Моя напарница будет одна работать? — все еще не понимала Со Ни.

Миссис Трент тяжело выдохнула, двумя руками пригладила то, что осталось от прически, и почти спокойно произнесла:

— Мисс Легранж, я понимаю, что моя просьба ни в какие ворота. Но сегодня все четверо докладчиков — англоговорящие, поэтому половина переводчиков уехали еще вчера. Семеро из оставшихся — в больнице. Я нашла замены почти всем, кроме англо-корейского. Вы будете переводить свои англо-французские сессии, а в перерывах — англо-корейские. Пожалуйста. Я бы даже не стала Вас просить, но все же эти языки Вам родные…

— Эээ… Даже не знаю… Три с половиной часа без перерыва даже говорить тяжело, не то, что переводить…

— Пожалуйста! Мы все Вам оплатим! Умоляю! — миссис Трент качнулась, то ли совсем обессилев, то ли собираясь встать на колени.

— Ну хорошо. Мне принесут вторую гарнитуру?

— Видите ли, мисс Легранж, — замялась миссис Трент, — в силу технических особенностей, Вам придется переходить в другую кабинку, — но тут же с жаром воскликнула. — Я буду Вас сопровождать! Если что-то будет нужно, просто скажите мне!

Первый докладчик поднялся на трибуну, и Со Ни сосредоточилась на переводе. Через двадцать минут ее сменила напарница, а миссис Трент подхватила под руку, и они помчались по коридорчику к другой кабинке. Еще через двадцать минут Со Ни бежала в обратном направлении, на ходу делая пару глотков минералки, заботливо сунутой ей в руку миссис Трент. Что она погорячилась, Со Ни начала понимать примерно через час, когда виски стало неприятно сжимать. Через полтора часа непрерывного перевода на разные языки и беготни по коридорчику виски начало ломить. Через два часа боль распространилась на лоб и переносицу. Через три — голову просто разрывало изнутри. Со Ни переводила зажмурившись, потому что свет буквально выжигал глаза, а моргание рождало новую волну боли.

К моменту, когда последний докладчик поблагодарил за внимание, Со Ни от боли колотил озноб, тошнота стояла в горле, а сил не осталось даже для того, чтобы встать со стула. Миссис Трент буквально тащила ее до такси. А в номере Со Ни, не раздеваясь, рухнула на кровать и проспала весь вечер, ночь и утро, до самого отъезда в аэропорт.

* * *

Хосок расслабленно откинулся на спинку сидения машины, мчавшей его в ту самую швейцарскую деревеньку, в которой он так замечательно отдохнул летом. Пейзаж за окном проплывал медленно, плавно, как будто машина не мчалась, а еле-еле ползла. Все то же синее-синее небо, которого никогда не бывает в Корее, те же величественные серо-голубые горы и те же бескрайние луга. Только зеленый цвет поменялся на белый, полностью поменяв и всю атмосферу.

Неизменным осталась только спонтанность, с которой он принял решение сюда приехать. Неделя отпуска в конце декабря была давно запланирована и согласована. Родители ждали сына дома, сестра взяла билеты из Америки, менеджер предвкушал неделю отдыха от своего подопечного. И первые три дня шли по плану. Хосок купался в заботе своих родных, отсыпался и объедался мамиными кулинарными шедеврами. Менеджер с утра до ночи валялся на диване у себя дома, смотрел все подряд по телевизору, пил пиво и хрустел чипсами, неистово радуясь такому безделью. Радость прервалась внезапно звонком Хосока с просьбой арендовать тот домик и купить билеты на самолет. Оставалась еще небольшая надежда, что дом занят, но нет. Владелец подтвердил аренду и уверил, что дом будет полностью готов к приезду гостя.

И вот сейчас менеджер вел машину, испытывая противоречивые чувства: с одной стороны, было жаль прерванного безделья, а с другой — он выиграл нешуточный спор с Хосоком, который настаивал, что полетит один. Как же, один. Так менеджер и позволил своему любимому, почти родному подопечному подвергаться такому риску.

Машина свернула с шоссе на проселочную дорогу, ведущую к деревне. Через несколько минут стали видны домики, празднично подсвеченные гирляндами. В по-зимнему ранних сумерках гирлянды, теплый свет из окон и размытые столбики дыма, тянущиеся из труб, создавали особый уют. Такого никогда не бывает летом, это особая зимняя атмосфера, когда хочется сидеть в кресле у камина, слушать музыку, вести неторопливые беседы, пить вино или горячий чай и смотреть на пушистые снежинки за окном.

Они подъехали к дому, так же как и все остальные украшенному светящимися гирляндами, открыли дверь и замерли. Хозяин постарался от души. Интерьер напоминал рождественскую сказку: у стены стояла невысокая пушистая елочка, украшенная красными шарами, на двери спальни висел венок из еловых веток, перевитых красными лентами, к потолку были подвешены объемные бумажные снежинки, на полке камина, растопленного к приезду гостя, висели декоративные носки для подарков, а на балке, по потолку визуально разделяющей гостиную и кухню, даже были подвешены веточки омелы. Именно такой интерьер показывают в рождественских фильмах и рисуют в детских книгах.

Хосок, пожалуй, впервые попал в такое сказочное место. Первым делом, после того, как перетаскали вещи, и менеджер уехал, он налил бокал вина, сел в кресло и долго смотрел на огонь, радуясь, что еще три дня может сидеть тут и как в одеяло кутаться в эту незабываемую уютную атмосферу. Он обязательно вернется сюда в следующее Рождество, и в следующее, и в следующее. В Корее почти не отмечают этот праздник, а те несколько раз, которые он праздновал в Америке, хоть и были очень яркими и веселыми, но не шли ни в какое сравнение с этим деревенским рождественским вайбом.

При воспоминании об Америке, мысли сами собой перетекли на соседку. У нее-то тоже горит свет! Почему она в Рождество здесь, а не с семьей? Или в соседнем доме давно живут другие люди? Умиротворение в нем быстро сменилось нетерпеливым волнением. Он вскочил с кресла и сделал круг по комнате, решая, насколько невежливо будет заявиться к незнакомым людям. В Корее нормально знакомиться с новыми соседями, а вот традиций Европы он не знал. На втором круге ему пришло в голову, что можно просто поздравить с Рождеством и подарить вкусный пирог, они как раз по дороге заехали в пекарню. Зайдет, и, если там не его соседка, поздравит и уйдет. Даже если так непринято, пирог никому не помешает.

Приняв такое решение, Хосок сунул ноги в зимние кроссовки, накинул куртку и, прихватив пирог, направился к дому соседки. Чтобы совсем не расклеиться от волнения, он стал думать о совершенно посторонних вещах, например, о том, кто тут чистит дорожки. Если нужно чистить самому, то где брать лопату. И нужно ли чистить только дорожку к дому или еще и основную. С такими мыслями он поднялся на терраску соседского дома и заглянул в окно. Как всегда, ненамеренно. К сожалению, окно было зашторено, и в Хосоке шевельнулось нехорошее предчувствие, что тут все же уже не соседка. Летом она окна не зашторивала, даже когда темнело. Он глубоко вдохнул и постучал.

Дверь стала открываться, и показалась его соседка, которая одной рукой открывала дверь, а второй яростно что-то оттирала от домашних клетчатых брюк. Когда дверь открылась полностью, она подняла голову с умеренно-дружелюбным выражением лица, застыла на секунду и бросилась Хосоку на шею. В попытке удержать равновесие, он взмахнул руками, пирог вылетел и исчез где-то в темноте улицы, а сам он обхватил ее за ее талию, не столько обнимая, сколько пытаясь не упасть. Она отстранилась, все еще придерживая его за плечи, а на лице ее играла такая улыбка, что Хосок мельком подумал, что если знал бы, как она его будет встречать, вырвал бы пару выходных еще месяца три назад.

В доме ему первым делом бросилось в глаза то самое дерево в углу и кот, вальяжно раскинувшийся на одной из лежанок и недовольно щурившийся на Хосока. То ли кот вообще всегда был недоволен, то ли лично Хосок ему не нравился — непонятно. Остальная обстановка тоже не изменилась, творческий хаос никуда не делся. Они прошли на кухню, соседка усадила его на стул, поставила чайник и принялась сосредоточенно изучать содержимое холодильника. Хосок вытянул шею и тоже заглянул. Да, тут было что изучать: коробка яиц и бутылка какого-то соуса. Просто глаза разбегались. Соседка виновато обернулась, а он махнул рукой, мол, забей, не на званый ужин шел.

Хосок с улыбкой смотрел, как она заваривает чай, ставит кружки, достает мед, высыпает крекеры на тарелку и думал как много он хотел бы ей рассказать. Если бы он только мог, он рассказал бы ей, что часто ее вспоминал, а один раз на очень паршивых съемках цвет моря напомнил ему цвет ее глаз, и съемки стали чуть менее паршивыми. Он рассказал бы, что их с ней стиль общения настолько в нем укоренился, что он не только сам все время обдумывает как можно показать то или иное слово, но и половину агентства на это подсадил. Теперь никого не удивляет серьезный мужчина в костюме, скачущий на корточках по коридору. Ну показывает он кому-то лягушку, ну весело же. Он еще много чего хотел бы рассказать и много о чем расспросить, но не мог произнести ни слова, помня, как болезненно она на это реагирует.

Оставалось положиться на прокаченные навыки пантомимы и показать хоть малую часть того, что хотелось бы. Например, узнать, почему она одна в Рождество? Хосок окинул взглядом комнату и понял, что она совершенно не украшена. Кроме гирлянды на террасе, в ее доме ничего не говорило о празднике. Он удивленно вскинул брови, и она сразу поняла. Пожала плечами и махнула рукой: и так сойдет.

Ну нет, у них будет праздник!

Они перебрались в его дом, и соседка в веселом изумлении замерла на пороге, точно так же, как замер он сам, когда увидел все это праздничное великолепие. Довольно быстро они перетаскали еду из кухни на журнальный столик, открыли бутылку вина и расположились прямо на ковре возле камина.

Хосок вознамерился показать тост «за встречу», что вылилось в полчаса хохота и пролитое вино. Второй бокал пили уже без всяких тостов, но под импровизированный «разговор», что тоже заняло кучу времени. Пока они хохотали и общались, время незаметно приблизилось к полуночи. Они торжественно чокнулись, выпили, и соседка вдруг поднялась с места, сделала пару шагов в сторону кухни и остановилась, вытянув шею и сложив губы трубочкой. Хосок нахмурился, но тут же разулыбался, когда она ткнула пальцем вверх. Традицию целоваться под веткой омелы неоднократно показывали в фильмах. Он подскочил к ней, шутливо чмокнул, едва касаясь губ, и они оба весело рассмеялись.

Соседка сделала два шага в сторону и снова ткнула вверх. Там висел второй пучок. Хозяин не поскупился на омелу. Хосок снова приблизился, но в этот раз прижал губы чуть плотнее и задержался чуть дольше. Отстранился и взглянул ей в лицо. Она больше не улыбалась. Глаза потемнели, а дыхание участилось. Именно это неосознанно Хосок и хотел увидеть. Если бы она опять рассмеялась, он тоже оставил бы все на уровне шутки, и они продолжили бы праздновать легко и непринужденно. Но сейчас он медленно наклонился к ней, внимательно вглядываясь в ее глаза, готовый отступить, если только в них мелькнет хоть тень недовольства или сомнения, и поцеловал. Ее губы приоткрылись ему навстречу, а руки легко легли на плечи. Он аккуратно обнял ее за талию, все еще настороженно, боясь напугать. Но когда скорее почувствовал, чем услышал, тихий стон — контроль рухнул. Он притянул ее к себе, обнимая все крепче, целуя все более жадно и получая все более нетерпеливый отклик.

* * *

Со Ни сидела в самолете, морщась от нудной боли. Как будто в виски долбили маленькие молоточки. Она смотрела в иллюминатор, но видела не небо с облаками, а недоуменные взгляды четырех человек, когда она сегодня утром вдруг очередную фразу перевела на корейский. Откуда в ее мозгу вдруг взялся корейский на переговорах американских и французских продюсеров в Нью-Йорке? Она тут же исправилась, конечно, и это так бы и осталось небольшой оплошностью, если бы к концу переговоров она снова бы не ошиблась. Но на этот раз даже не поняла причину недоумения, решив, что ее просто не расслышали. Она повторила, но вместо возобновления переговоров за столом продолжала висеть тишина, а она так и не понимала в чем дело, пока один из ее клиентов не произнес обеспокоенно: «Мисс Легранж, с Вами все в порядке? Вы повторяете по-английски. Будьте добры, переведите на французский».

Сейчас в ней смешалось непонимание, стыд и злость на саму себя. Что это еще за новости? Что за проделки мозга? Она никогда, ни разу в жизни не путала языки. Даже, когда перебирала со спиртным в студенчестве, даже когда валялась с высокой температурой. Никогда!

Когда самолет приземлился, и ее окутал привычный гул аэропорта, она вдруг отметила, что все звучит как-то иначе. Гул состоял из множества слов, произносимых на десятке разных языков, и обычно она понимала все эти слова. Не задумываясь, она выхватывала из общего шума обрывки фраз и разговоров, и они звучали очень привычно и понятно. Но сейчас она слышала отдельные голоса, но почти не разбирала слов. Как будто тут говорили исключительно на языках, которых она не знает. От напряжения молоточки в голове превратились в кувалды, тошнота подкатила к горлу, и ее пробил холодный пот. Еле-еле закончив формальности, она вышла из здания аэропорта, села в такси и откинулась на спинку. Все, домой, отдыхать.

* * *

Хосок, прячась от яркого солнца, перевернулся на живот и свободно раскинулся на кровати. Полежал так в полудреме и приоткрыл глаза. Кровать была пустой. Он, конечно, в курсе, что спит достаточно неспокойно, но не мог же он спихнуть соседку с кровати? Несмотря на абсурдность предположения, он все же подполз к краю и заглянул за кровать. Разумеется, никого там не было. Тогда он сел и огляделся. Одежда с пола была собрана. Его — лежала аккуратной стопкой на комоде, а ее — не было. Он взял телефон, который сейчас уже лежал на прикроватной тумбочке. Час дня. Ясно, почему соседка ушла. Большинство людей в это время уже обедают. Он оделся, умылся и, не завтракая, отправился к ней. Если она еще не обедала, то они поедят вместе, такой завтрако-обед.

Хосок дернул дверь, но она оказалась заперта. Ушла гулять? Он растеряно оглянулся, отошел от дома на пару шагов и посмотрел на трубу. Дыма не было. А вот это уже было странно. Центрального отопления тут не было, а камин у нее не топился со вчерашнего вечера. В доме же сейчас должно быть холодно. Он еще потоптался и вернулся домой.

Позавтракал, убрался и сел в кресло с ноутбуком, поглядывая на ее дом. Специально кресло передвинул, чтобы лучше было видно. Дым так и не появился, а, когда стало темнеть, свет не зажегся. Непонимание и тревога росли. У нее же кот, в конце концов. Не могла она оставить кота в холоде, да еще и голодного. Она ему вон какую лежанку сделала. Ближе к ночи, Хосок не выдержал напряжения и снова пошел к ее дому. Постучал и прислушался, стараясь расслышать жалобное мяуканье или хотя бы какие-нибудь шорохи. Но в доме была абсолютная тишина.

На следующий день он проснулся рано утром, наскоро позавтракал и отправился в местный магазин в надежде поговорить с хозяином.

Завидев посетителя, хозяин приветливо улыбнулся и забасил:

— Здравствуйте, здравствуйте! Снова к нам? Очень рад, проходите. Чем могу помочь?

Хосок поклонился:

— Здравствуйте. Понимаете, я вчера заметил, что у моей соседки не горит свет. Волнуюсь, не случилось ли чего, все же одна живет…

— Не волнуйтесь, не волнуйтесь, — замахал руками хозяин. — Она просто уехала.

— Уехала? — переспросил Хосок. — Надолго?

— Вот этого не знаю. Вчера утром за ней брат приехал, и они уехали.

— А как же кот?

— Да кота они всегда с собой возят, даже если на пару часов уезжают. Знаете, у моей дочери кот очень любит кататься на машине, душу за это готов продать. Наверно, и у нее такой же путешественник, — добродушно рассмеялся хозяин.

Остаток этого дня и весь следующий Хосок почти полностью провел в кресле у окна. Вместо расслабленного отдыха, он, теряясь в догадках и предположениях, вглядывался в соседний дом, надеясь увидеть подъезжающую машину, дым из трубы или свет в окнах. Что-то, что даст знать о ее возвращении. Но она не вернулась. Перед самым своим отъездом, когда вещи уже были погружены в машину, он зачем-то пошел к ее дому и громко постучал. Ответа не было. На что он рассчитывал?